9 часть

Солдат дёрнул Катю за плечо, заставляя подняться. Её ноги, онемевшие от долгого сидения, еле слушались. Она споткнулась, но немец крепко держал её за руку, не давая упасть. Катя мельком взглянула на мать. Людмила Николаевна смотрела на неё глазами, полными невысказанного ужаса и отчаяния, и Катя увидела, как Маша прижимается к ней, её маленькое личико искажено плачем. Этот взгляд матери, полный немой боли, врезался в память Кати, став последним, что она видела из родной деревни. Её грубо потащили через площадь, мимо других связанных крестьян, мимо горящих изб. Она слышала крики, плач, но всё это сливалось в один неразличимый кошмар. Её бросили в кузов грузовика, уже заполненного другими пленницами. Женщины, такие же бледные и испуганные, как она, сидели, прижавшись друг к другу, их взгляды были пустыми. Катя не знала, куда её везут, что с ней будет, но ощущение надвигающейся беды было всепоглощающим. Грузовик тронулся, оставляя позади горящие дома, крики и ужас родной деревни. Дорога была долгой и мучительной. Катя чувствовала, как нарастает боль в груди, как дыхание становится всё более прерывистым. В кармане она судорожно сжала баночку с таблетками, но принять их было невозможно – вокруг было слишком много глаз, слишком много опасности. Она молилась, чтобы силы не покинули её, чтобы приступ не настиг её здесь, среди чужих, безразличных людей. С трудом сдерживая себя, чтобы не выдать свою слабость, Катя прижалась к стене грузовика, пытаясь найти хоть немного покоя. Прошло много дней. Длинный, изматывающий путь по дорогам, разбитым войной. Транспортировка была тяжелой: холод, голод, постоянный страх. Катя потеряла счёт времени, дни и ночи слились в одно непрерывное мучение. Несколько раз ей удавалось тайком принять таблетки, прячась от чужих глаз, когда никто не смотрел. Эти маленькие белые пилюли были её единственной опорой, её секретным оружием против неумолимого хода болезни. Без них она бы уже давно сдалась. Наконец, спустя то, что Кате показалось вечностью, они приехали. Грузовик остановился. Двери открылись, и Катю, вместе с другими женщинами, вытолкнули наружу. Она оказалась в Германии. Воздух здесь был другим, более холодным и влажным, пахнущим углём и незнакомыми запахами. Над головой висело серое, затянутое облаками небо. Перед ней возвышалось огромное, мрачное здание из тёмного камня. Оно было настолько массивным и внушительным, что казалось, будто его стены уходят прямо в небо. Окна были узкими и высокими, похожими на бойницы. Вокруг здания простирался обширный, вымощенный брусчаткой двор, где сновали солдаты в форме, отличающейся от той, что она видела в деревне, и какие-то гражданские. Это было не просто здание. Это был целый комплекс, казармы, административные корпуса. От него веяло казёнщиной, властью и чужбиной. Катя, сжавшаяся от холода и страха, подняла глаза на эти суровые стены, чувствуя, как её крохотный мир окончательно раскололся. Она была здесь, в сердце вражеской страны, в руках тех, кто лишил её всего. И её сердце, больное сердце, сжималось от предчувствия, что ждёт её за этими неприступными стенами. Наконец, спустя то, что Кате показалось вечностью, они приехали. Грузовик остановился. Двери открылись, и Катю, вместе с другими женщинами, вытолкнули наружу. Солдаты сразу же принялись вытаскивать всех девушек из кузова. Те, кто оказывал сопротивление или просто был слишком напуган, чтобы двигаться, получали толчки и удары прикладами. Многие ревели, умоляя о пощаде на родном языке, который здесь был никому не понятен. Немцы игнорировали их мольбы, лишь крепче хватали за руки, заставляя идти. Но Катя, к собственному удивлению, не плакала. Она не сопротивлялась и не умоляла. Её лицо было бледным, но на нём застыло выражение какой-то странной, невысказанной решимости, граничащей с оцепенением. Казалось, боль и страх достигли такой степени, что она прошла сквозь них, оказавшись по ту сторону эмоций. Она просто молча вышла из грузовика, чувствуя, как её ноги налиты свинцом. В кармане всё так же ощущалась баночка с таблетками – единственное, что давало ей какую-то опору. Её грубовато отделили от остальной группы. Невысокий солдат, который вытащил её из грузовика, передал Катю другому. Этот мужчина был выше, лет двадцати четырёх, с необычными для немца тёмными, почти чёрными волосами, резко контрастирующими с пронзительно-голубыми глазами. В нём было что-то, что отличало его от других солдат: его движения были спокойными, без той агрессии и грубости, что Катя видела у остальных. Он просто взял её за локоть и повёл куда-то в сторону главного здания. Катя шла рядом с ним, борясь с одышкой и головокружением. Она старалась не поднимать глаз, но краем зрения замечала его сосредоточенный профиль. Он не тащил её, не толкал, лишь направлял, и это отсутствие грубости было почти невыносимым, потому что она не понимала его мотивов. Они вошли в огромное, гулкое здание. Внутри было мрачно и холодно, пахло камнем, пылью и чем-то неуловимо казённым. Их шаги отдавались эхом по длинным коридорам, мимо закрытых дверей. Наконец, они остановились у одной из них. Немец открыл её и повёл Катю внутрь. Комната была небольшой, но чистой, с аккуратно заправленной кроватью, простым деревянным столом и стулом. Здесь никого не было. Казалось, комната ждала их, создавая ощущение уединения, почти интимности, что было странно и пугающе в этом чужом, враждебном месте. Немец, отпустив её локоть, закрыл дверь. Он повернулся к Кате, и, к её полному изумлению, заговорил. На русском языке. Хотя и с заметным, режущим слух акцентом. — Меня зовут Арнольд, — сказал он, его голос был низким, спокойным. — Как ты, наверное, уже поняла, ты в плену. Сейчас я тебя поведу к Марии. Она тебе... приукрасит, приведет в порядок. А потом тебя приведут в кабинет нашего начальника. Катя стояла перед ним, как вкопанная. Услышать русскую речь здесь, из уст немца, было настолько неожиданно, настолько невероятно, что она на мглик забыла о своём страхе и боли. Она молчала, просто смотрела на него, пытаясь осознать смысл сказанного, пытаясь понять, что за игру он ведёт. Его голубые глаза изучали её без осуждения, но и без тепла. Просто... изучали. А слова "приведет в порядок" и "к начальнику" отдавались в голове зловещим эхом, предвещая новую, ещё более страшную неизвестность. Наконец, в дверь постучали. Это был Арнольд. Он вошёл, бросил взгляд на Катю, и в его глазах Катя уловила нечто, похожее на... одобрение. Но что в этом было одобрением, и что оно означало, Катя не понимала. Ей было только страшно. Она чувствовала, как её больное сердце начинает биться быстрее, предвещая новый виток кошмара. Арнольд кивнул Марии, что-то коротко сказал ей по-немецки, и, казалось, получил удовлетворительный ответ. Затем он повернулся к Кате, и в его голубых глазах снова читалось то же спокойное, отстранённое изучение. Он снова взял её за локоть, и на этот раз его прикосновение было ещё более мягким, почти поддерживающим, чем в первый раз. — Пойдём, — тихо произнёс он по-русски. Катя послушно пошла за ним. Они прошли по длинному, гулкому коридору, поднялись по широкой каменной лестнице, и Катя чувствовала, как силы её покидают. Каждое движение, каждый шаг отдавался болью в груди. Она старалась дышать ровно, чтобы не выдать себя. Наконец, они остановились у двери, которая выглядела более изящно, чем остальные. Арнольд открыл её. Катя вошла в большое, светлое помещение, которое действительно походило на парикмахерскую или салон красоты, но в более изысканном, богатом исполнении. Здесь было несколько кресел с высокими спинками, столик с зеркалом, где лежали инструменты и флакончики с незнакомыми жидкостями. Помещение было наполнено ароматами дорогих духов и какой-то цветочной пудры. В комнате сидела девушка, по виду лет двадцати двух, с тёмными, пышными волосами и выразительными карими глазами. Она была одета в элегантное, тёмное платье, сидевшее на ней безупречно, и выглядела ухоженной и красивой, с лёгким макияжем на лице. Она подняла на вошедших взгляд, в котором читалось любопытство, но не враждебность. Арнольд подошёл к этой девушке, коротко обменялся с ней фразами на немецком, кивнул, и, бросив ещё один взгляд на Катю, на этот раз более... оценивающий, ушёл, закрыв за собой дверь. Оставил их одних. Девушка с тёмными волосами улыбнулась Кате. Это была не та ехидная ухмылка Данила, но и не тёплая улыбка Ани. Это была профессиональная, слегка отстранённая улыбка, полная уверенности в себе. — Меня зовут Мария, — сказала она, и Катя вздрогнула. Голос звучал приятно, но слова были на русском, хоть и с заметным акцентом, который немного резал слух, делая её речь чуть межливой. — Я мастер красоты. Так что... лучше слушай меня. И не надо реветь, кричать, это не поможет. Садись. — Она указала на одно из кресел, стоявших возле большого зеркала. Катя молча подошла и опустилась в кресло. Его мягкая обивка была непривычна после грубых деревенских скамей. Она смотрела на своё отражение в зеркале: бледное, испуганное лицо, слишком большие глаза, тонкие губы. А рядом с ней стояла Мария – воплощение того мира, который был ей совершенно чужд. Мира красоты, ухоженности, роскоши. Что они собирались с ней делать? И что это за "начальник", к которому её ведут? Эти вопросы роились в голове, усиливая давящую боль в груди. Катя лишь крепко сжала спрятанную в кармане баночку с таблетками, чувствуя её холодный металл как единственное, что связывало её с реальностью и её тайной.