8 часть

Катя кивнула. Действительно, день был чудный. Теплое солнце, пение птиц, запах цветов. Она почувствовала, как ей хочется просто побродить по лесу, собрать трав, подумать. Но, к сожалению, её обычные обязанности ждали её. Она не могла позволить себе такую роскошь. Однако этому чудесному дню не суждено было закончиться спокойно. В этот же день, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая небо в мягкие золотистые оттенки, в 17:20, произошло горе. Деревня была застигнута врасплох. Неожиданно, без предупреждения, на её тихие улицы ворвались немецкие солдаты. Их было около двадцати пяти – цифра небольшая для полноценной военной операции, но достаточная, чтобы посеять ужас и хаос в беззащитном поселении. Грохот мотоциклов, лязг сапог, резкие немецкие команды и автоматные очереди разорвали мирную тишину. Крики людей, смешанные с выстрелами, эхом разнеслись по деревне. Паника охватила всех. Катя была дома, помогая матери с ужином, когда услышала первый истошный вопль, а затем – сухие, отрывистые звуки выстрелов. — Немцы! Немцы! — донёсся чей-то голос, полный непередаваемого ужаса. Сердце Кати ёкнуло, и она почувствовала, как привычная боль обостряется. Страх, куда более сильный, чем за свою болезнь, пронзил её насквозь. Мать схватила Машу, прижимая к себе. Отец бросился к окну, но было уже поздно. Инстинктивно, дрожащими руками, Катя метнулась к своей комнате, где под кроватью лежала её заветная баночка. Она успела сунуть её в карман своего платья, когда в дом уже ломились. Солдаты ворвались в избу, их грубые окрики и шуршание незнакомого языка заполнили пространство. Вскоре Катю, как и многих других жителей деревни, связали и вывели на центральную площадь. Толпа людей, старых и молодых, мужчин и женщин, сидела на земле, их лица были бледны от страха. Дети плакали. Солдаты с винтовками наперевес сновали вокруг, выкрикивая команды, их лица были жесткими и безразличными. Некоторые жители лежали на земле неподвижно. Убивали. Избавлялись. Катя сидела связанная, чувствуя, как веревки врезаются в запястья. Рядом с ней была мать, её лицо было белее мела, Маша плакала, уткнувшись в её плечо. Отца Катя не видела – его, как и других мужчин, немцы, видимо, увели отдельно. В кармане она чувствовала спасительную тяжесть таблеток. Они давали ей призрачное ощущение контроля в этом хаосе. Она молилась. Беззвучно, всем своим существом, молилась о том, чтобы этот кошмар закончился, чтобы всё наладилось, чтобы её родные остались живы. Звуки немецкой речи доносились до неё, и Катя понимала их немного. В школе их учили основам, но сейчас, в этом кошмарном контексте, слова звучали зловеще. Она улавливала отрывки фраз, команды, которые заставляли её сердце сжиматься от ужаса. Was machen wir mit diesen Leuten? – "Что мы будем делать с этими людьми?" Raus! Schnell! – "Вон! Быстро!" Каждый отрывок лишь усиливал страх. Они были пленниками, полностью зависящими от воли этих чужих, безжалостных людей. И Катя чувствовала, как нарастает удушье, как сердце сжимается от ужаса, предвещая, что скоро ей понадобится её тайное лекарство. Но как принять его, когда вокруг столько глаз, столько опасности? Катя сидела связанная, чувствуя, как веревки врезаются в запястья. Рядом с ней была мать, её лицо было белее мела, Маша плакала, уткнувшись в её плечо. Отца Катя не видела – его, как и других мужчин, немцы, видимо, увели отдельно. В кармане она чувствовала спасительную тяжесть таблеток. Они давали ей призрачное ощущение контроля в этом хаосе. Она молилась, и улавливала отрывки немецких фраз, которые лишь усиливали страх. Напряжение на площади нарастало. Солдаты продолжали обыскивать дома, вытаскивая всё ценное. Но некоторые из них, более расслабленные или просто уставшие от рутины, проходили мимо группы связанных женщин. Их взгляды скользили по лицам, одежде, фигурам пленниц. Они оценивали. И эти взгляды были тяжелее любого удара, заставляя женщин ещё глубже вжиматься в землю. Катя, худенькая и хрупкая, со своими тёмно-зелеными глазами, полными несвойственной возрасту печали, и утончённой грацией, всегда привлекала внимание. Сейчас эта её внешность, которая обычно оставалась незамеченной в деревне, вдруг стала проклятием. Один из немцев, высокий, со светлыми волосами и тонкими губами, остановился прямо перед ней. Его сапоги были совсем близко, Катя видела только их, да ещё край запачканного шинели. Она вжалась в землю ещё сильнее, стараясь не поднимать головы, молясь, чтобы он прошёл мимо, чтобы её не заметили. Сердце билось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Но он не ушёл. Катя почувствовала на себе его пристальный взгляд, от которого по телу пробежали мурашки. Она слышала, как он что-то тихо сказал своему товарищу, стоявшему рядом. Эти слова были на немецком, и хотя Катя понимала его не очень хорошо, отдельные фразы, контекст, тон – всё это сложилось в ужасающую картину. — Schönes Gesicht... — прозвучало низко, почти восхищённо. — Jung, gesund. ("Милое личико... Молодая, здоровая.") Катя вздрогнула, её тело застыло. Она понимала эти слова. Личико. Затем последовало ещё несколько фраз, сказанных более громко, в них уже чувствовался приказной тон, хоть и не грубый. — Bring sie zum Hauptmann. Er wird sie gebrauchen können. ("Приведи её к главному офицеру. Он сможет её использовать.") Лицо Кати мгновенно побледнело, стало почти прозрачным. Ей не нужно было понимать каждое слово, чтобы осознать ужас происходящего. К главному офицеру. Использовать. Эти слова, словно ледяные иглы, пронзили её насквозь. Страх, который до этого был абстрактным ужасом войны, теперь обрёл конкретную, личную форму. Её личико, её внешность, её молодость — всё это стало предметом чужого внимания, приговором. Немецкий солдат наклонился, и Катя почувствовала, как его грубая рука легла на её плечо. — Steh auf, Mädchen. ("Вставай, девушка.") У Кати перехватило дыхание. Её глаза, полные дикого ужаса, поднялись и встретились с глазами солдата. В них не было злобы, лишь холодное безразличие, присущее хищнику. Она почувствовала, как её больное сердце начинает биться в совершенно неистовом ритме, отдаваясь жгучей болью по всему телу. Приступ был близок, но сейчас это было наименьшей из её проблем. Рядом с ней мать сжала Машу ещё крепче, и Катя почувствовала её дрожь. Людмила Николаевна подняла глаза на солдата, и в её взгляде Катя увидела не страх, а яростную, отчаянную решимость защитить своё дитя. Но что могла сделать связанная женщина против вооружённого немца?