Часть 3

Ухудшение наступило не постепенно, а обрушилось, как оползень, унося с собой последние островки нашей хрупкой нормальности. Однажды утром она не смогла подняться с кровати. Простая прогулка до окна отняла у неё все силы, оставив на щеках болезненный, лихорадочный румянец, похожий на лепестки увядшей розы. Её дыхание стало коротким, колючим, будто в лёгких вместо воздуха были осколки стекла. Врачи Невермора, эти знатоки паранормальных аномалий и вампирских аллергий, лишь разводили руками. Их зелья и снадобья были бессильны перед простой, безжалостной биологической поломкой. Они бормотали что-то о «редкой кардиомиопатии», о «необратимых изменениях», и эти слова звенели в моих ушах пустыми, бессмысленными звуками. Паника, что жила во мне до этого тихой змеёй, вырвалась на свободу. Разум превратился в вихрь расчётов, чертежей и проклятий. Стол был завален исписанными формулами, кривыми графиками и прототипами, похожими на инструменты пыток. Я работал до тех пор, пока мир не расплывался в глазах в кислотном тумане недосыпа. Пальцы, исцарапанные и обожженные, двигались сами по себе, спаивая крошечные компоненты с ювелирной, отточенной отчаянием точностью. Мне нужно было сделать его меньше. Мощнее. Совершеннее. Мой собственный кардиостимулятор был неуклюжим по сравнению с тем, что требовалось ей. Её сердце было хрустальным колоколом, а моё — кузнечным молотом. Я не мог просто вставить его в её грудь. Я должен был создать нечто столь же хрупкое и прекрасное, сколь и надёжное. Я стал вором. По ночам, когда коридоры поглощала гробовая тишина, я пробирался в лаборатории, выковыривал крошечные конденсаторы из списанных метеорологических датчиков, снимал золотые контакты с древних, пылящихся коммуникаторов, сливал электролит из аккумуляторов в обсерватории. Каждая украденная деталь была каплей жизни для неё. Я не чувствовал ни угрызений совести, ни страха. Мир делился на две части: то, что могло помочь ей, и всё остальное. Всё остальное не имело значения. Учёба остановилась, тетради покрылись слоем пыли, а страницы учебников стали черновиками для моих вычислений. Я пренебрегал всем. Ел украдкой, когда падал от усталости, не замечая вкуса. Я швырял инструменты о стены и заглушал свои рыдания скрежетом зубов. Потом, трясясь от нервной дрожи, собирал осколки и начинал снова. Франсуаза застала меня в одну из таких ночей. Я не слышал, как она вошла. Я стоял, уперевшись руками в стол, и тупо смотрел на дымящуюся плату, чувствуя, как волна бессилия захлёстывает меня. — Айзек, это уже не помощь. Это самоуничтожение. Я резко обернулся. — Уходи, Фран. У меня нет времени. — Времени на что? — её голос сорвался. — На то, чтобы умереть вместе с ней? Она не хочет этого! Она спрашивает о тебе! Она ждет не твоего... устройства! Она ждет тебя! — Ты ничего не понимаешь! — прошипел я. — Они все ничего не понимают! Они просто смотрят, как она гаснет! А я... я делаю что-то! Я могу это исправить! Я должен это исправить! Я отвернулся к столу, схватил паяльник, и моя рука дрожала так, что я едва мог попасть жалом в нужную точку. Я слышал, как Франсуаза тихо плачет, а потом — как захлопнулась дверь. Но и это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме хриплого, прерывистого дыхания, которое я слышал даже на расстоянии, будто оно было навсегда вписано в самую ткань моего сознания. Иногда я приходил к ней, сидел у кровати, держал её руку. Я говорил ей о прогрессе, о новых сплавах, о повышении эффективности на. Я сыпал техническими терминами, как заклинаниями, пытаясь построить словесную стену между ней и бездной. Она слушала, и в её глазах, потухших от боли, теплилась искра нежности и жалости. Она жалела меня. Видела мои трясущиеся руки, синяки под глазами, слышала дрожь в голосе. — Айзек, — прошептала она однажды, её голос был едва слышен. — Остановись. Посмотри на меня. Не на мою болезнь, на меня. Но я не мог. Остановиться — значило признать поражение. Признать, что врачи правы. Признать, что её сердце — это всего лишь кусок плоти, обреченный на тлен. А я не мог этого допустить. Потому что если её сердце можно было сломать, то и мою веру в то, что всё в мире можно починить, можно было уничтожить. А это была последняя опора, на которой держался я сам. Я закончил. Внешне. Все компоненты были спаяны, контуры замкнуты, корпус герметично запаян. Оно лежало на ладони — холодное, безжизненное, идеальное. Последний, решающий шаг оставался за гранью моих знаний. Мне был нужен толчок. Искра. Удар жизни, который нельзя было вывести на бумаге или собрать из украденных деталей. И тут мой взгляд упал на Гомеса. Он заглянул в мастерскую, его лицо было бледным от тревоги. Он принес еду, которую я, конечно, не тронул. — Айзек, брат, ты похож на призрака, — его голос прозвучал приглушенно. — Франсуаза в ярости, все тебя ищут. Элинор... о ней ходят ужасные слухи. Я уставился на него, и в моем измождённом сознании родилась идея. Гомес. Его эксцентричная, необузданная сила. Электричество, что играло у него в кончиках пальцев, сжигало воздух и заставляло лампы мигать. Это же была чистая энергия! Не сглаженная розеткой, не ограниченная конденсаторами, а дикая, первозданная сила, способная вдохнуть жизнь в самый мёртвый камень. Его электричество станет тем самым дефибриллятором, который запустит моё творение. — Она умирает, Гомес, — мой голос был хриплым. Я поднял на него глаза, и он отшатнулся. — Врачи не могут помочь, но я могу. У меня есть... средство. Я показал ему устройство. Оно сверкнуло в тусклом свете. — Но ему нужна энергия. Искра. Твоя искра, Гомес. Он смотрел на меня с растущим ужасом. — Айзек... что ты задумал? Это... это же безумие! — Это надежда! — выкрикнул я, вскакивая на ноги. Мир закружился, но я устоял. — Это единственная надежда! Ты же видел её! Ты слышал, как она играет! Мы не можем просто позволить ей... уйти! Я схватил его за плечи, мои пальцы впились в ткань его пиджака. — Помоги мне. Просто... дай мне немного своей силы. Один разряд. Один маленький разряд, чтобы запустить сердце. Это всё, что мне нужно. Мы проведем ритуал... в её память. Чтобы её сердце... её музыка... не умолкла навсегда. Я лгал. Я лгал ему в лицо, прикрывая своё кощунство риторикой о памяти и музыке. Гомес колебался. Его доброе, импульсивное сердце разрывалось между долгом друга и инстинктивным страхом. — Я... я не знаю, Айзек... — Пожалуйста, — прошептал я, и в моём голосе послышалась та самая хрупкость, что была в голосе Элинор. — Умоляю тебя. Ты мой друг. Ты единственный, кто может мне помочь. Это последнее слово стало решающим. «Друг». Он сжал кулаки, на его ладонях пробежали крошечные, тревожные искры. — Хорошо, — сдавленно выдохнул он. — Но только... только ритуал. В память о ней. Я кивнул. Да. Только ритуал. Последний обряд для умирающей. Или первый — для воскрешенной. Я повернулся к своему столу, чтобы собрать инструменты, и мой взгляд упал на собственное отражение в полированной поверхности титанового сердца. Я увидел не себя. Я увидел незнакомца с впалыми щеками, горящими лихорадочным блеском глазами и скрюченными от одержимости пальцами. Я увидел творца, готового сжечь весь мир, чтобы спасти одну-единственную свечу. И в глубине глаз этого незнакомца плескалась тьма, готовая поглотить всё, к чему я прикоснусь.

***

Я сидел у её кровати в лазарете, держа её руку. Она была холодной и влажной. Моё почти законченное творение лежало в кармане, давя на грудь холодным комком титана. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Она была не в сознании. Ее дыхание стало тихим-тихим, почти неслышным, я прильнул к ней, следя за слабым движением ее груди. И тогда я это почувствовал. Между одним мгновением и другим что-то остановилось. Я вскочил, прижал ухо к её груди. Ничего. Только холодок и безмолвие. — Нет, — вырвалось у меня. Слово было беззвучным, всего лишь формой, которую приняли мои губы. — Нет, нет, нет, нет... Я тряс её за плечо, гладил по щеке, умолял, требовал, проклинал. Но её лицо оставалось неподвижным, застывшим в выражении не боли, а бесконечной, бездонной усталости. Глаза были закрыты. Музыка, что жила в ней, смолкла навсегда. Я рухнул на колени у кровати, прижавшись лбом к её остывающей руке. Из горла вырвался не крик, а тихий, животный стон — звук разрывающейся души. Слёзы текли по моему лицу, оставляя солёные дорожки на её бледной коже. Я проиграл. Врачи оказались правы. Гомес оказался прав. Смерть оказалась сильнее. А я... я был просто мальчишкой с игрушками, который думал, что может починить самую главную вещь на свете. И в этой тишине, в этом леденящем мраке поражения, родилось нечто новое. Не смирение. Тихий, безжалостный шёпот. Шёпот, исходящий из самой глубины моего горя, моей ярости, моей одержимости. «Ты не доработал,» — сказал он. — «Ты опоздал. Но она всё ещё здесь. Она просто... остановилась. А что, если... что, если можно перезапустить?»