Часть 4

Меня отвели от её кровати. Кто-то — может быть, Франсуаза, может быть, санитар — говорил со мной, но слова доносились как сквозь толстое стекло. Глухой, бессмысленный шум. Мир потерял цвет, запах, вкус, существовало только это леденящее ощущение пустоты в центре моей груди, там, где раньше билось что-то тёплое, когда я думал о ней. Они перенесли её тело в морг. Я сидел на своей кровати в полной темноте, и сквозь онемение пробивались обрывки воспоминаний. Её голос: «Я боюсь небытия, Айзек. Боюсь тишины». Мой ответ, полный юношеской самонадеянности: «Я не позволю тебе исчезнуть. Никогда». Её усталая улыбка. Мое собственное убеждение, что смерть — это всего лишь техническая неполадка, которую можно и нужно исправить. Эти обрывки кружились в моем сознании, сталкивались, слипались. И из этого хаоса родилась новая реальность. Не та, в которой она умерла, а та, в которой я... опоздал. Но опоздал — не значит проиграл. Это значит, что нужно наверстать упущенное. Исправить ошибку. Обещание. Я дал ей обещание. Не вслух, не клятвой на крови. Но своим упрямством, своей верой в технологию, своим страхом, который был зеркалом её страха. Я обещал ей борьбу. И я не сдержал его. Пока она угасала, я возился с безделушками. Горе, это всепоглощающее чудовище, вдруг кристаллизовалось, стало твёрдым, как алмаз, холодным, как космос. Оно стало решимостью. Они думали, что все кончено. Что тело в морге — это финал. Они не понимали. Для инженера финал наступает только тогда, когда сломана последняя шестеренка и исчерпаны все возможные решения. А я ещё не испробовал все. Ночь стала моим союзником. Темнота скрывала не только мои действия, но и моё лицо, на котором застыла маска, не выражавшая ничего, кроме ледяной концентрации. Сигнализация в морге была сложной, но я знал её слабые места — резервный аккумулятор, который можно было замкнуть, отключив питание на драгоценные три минуты. Мои пальцы, ещё дрожащие, работали с безошибочной точностью. Воздух внутри был стерильным и морозным. Элинор лежала на металлическом столе под простынёй. Вид этого холмика ткани вызвал в горле новый спазм, но я подавил его. Это был не она. Это был проект. Сломанный механизм, ждущий ремонта. Я завернул её в плотную ткань. Тело было ужасающе легким, будто плоть уже начала таять, уступая место небытию. Я нёс её по спящим коридорам, похищающая у самой Смерти. Мой тайный чердак встретил нас гулом заранее подготовленных генераторов. Здесь, среди искрящих проводов и мерцающих лампочек, царил иной порядок — порядок машины. Я положил её на импровизированный операционный стол и сдернул простыню. Её лицо было восковым, прекрасным и абсолютно чужим. Я не смотрел на него, моё внимание было приковано к груди. Я взял скальпель. Лезвие блеснуло в свете неоновых ламп. Первый разрез был самым трудным. Не физически — мои руки не дрогнули, — а эмоционально. Это был акт святотатства, мост, перейдя который, обратной дороги уже не было. Но я его перешёл. Операция была кошмаром, выверенным до миллиметра. Я работал с бездушной эффективностью, отключая часть мозга, что кричала о морали, о природе, о покое. Я видел лишь анатомию. Ткани, сосуды, кость, и её сердце. Сморщенное, посиневшее, безмолвное. Я извлек его, этот кусок плоти, предавший её, ставший причиной всех наших страданий. Я не чувствовал к нему ненависти, только презрение. Затем я взял свое творение. Идеальный титановый орешек, опутанный золотыми нитями-проводами, с крошечным кристаллом в центре, мерцающим, как замёрзшая звезда. Оно было холодным, безжизненным. Но совершенным. Я поместил его в освободившуюся полость, аккуратно подключил проводки к главным артериям, зафиксировал, сшил ткани. Операция была закончена. Но оно лежало в её груди, мертвое, как и всё остальное. Холодный кусок металла в холодной плоти. Совершенный насос без источника энергии. И тогда, как вспышка молнии в кромешной тьме, в моём сознании возник образ. Гомес. Его пальцы, потрескивающие статическим электричеством. Его смущённая улыбка, когда он случайно испортил мой осциллограф. Его слова: «Это не магия, Айзек! Это просто... физика. Необузданная, но физика». Не магия, не оккультизм, против которого я бы восстал. Чистая, необузданная энергия. Первобытный разряд, способный оживить сердце планеты. Искра, с которой, по легендам, началась сама жизнь. Я посмотрел на её лицо, на безжизненное сердце в её груди, и на моих губах появилась улыбка, лишённая всякой теплоты, улыбка одержимого, увидевшего путь в самом сердце безумия. Всё было готово. Оставалось лишь убедить друга помочь мне совершить самое страшное предательство природы из возможных. Я не думал о морали, о последствиях, о словах Гомеса. Я видел лишь инженерную задачу. Проблема: отсутствие стартового импульса. Решение: друг-катализатор, способный его обеспечить. Я подошел к столу и положил руку на лоб Элинор. Он был холодным. — Скоро, — прошептал я, и в голосе моём не было ни безумия, ни горя. Лишь уверенность фанатика. — Я нашел способ. Я сдержу своё слово.

***

Я нашёл Гомеса в библиотеке, он сидел, сгорбившись, в глубоком кресле, и в его позе читалась такая знакомая мне пустота. Смерть Элинор отозвалась и в нём — не той всепоглощающей яростью, что пожирала меня, а тихой, глубокой печалью. Он скучал по её музыке, по тому, как её хрупкое присутствие смягчало острые углы нашего странного мира. Именно эту его боль я и решился использовать. Я подошёл так, чтобы свет от единственной лампы падал на моё лицо, выхватывая из теней подчёркнутую бледность, синяки под глазами — следы бессонных ночей и неутёшного горя. Я был идеальным изображением скорбящего. — Гомес, — голос прозвучал надтреснуто, с нарочитой уязвимостью. Он вздрогнул и поднял на меня глаза. В них не было подозрения — лишь усталое сочувствие. — Айзек... Брат. Как ты? — Я... не могу, — я опустил голову, давая ему рассмотреть дрожь в руках. — Не могу просто позволить ей уйти в тишине. Её сердце... её музыка... она заслужила большего, чем безмолвный конец. Я сделал паузу, давая словам просочиться в его сознание, как яд. — Я доработал его. Механическое сердце. Оно... оно закончено. — Я посмотрел на него, вложив в свой взгляд всю боль. — Я хочу провести ритуал. Не воскрешения, нет, — поспешно добавил я, видя, как в его глазах мелькает тень старого предостережения. — Символический. В память о ней. Я хочу... я хочу, чтобы оно забилось. Всего один раз. В последний раз. Чтобы её сердце не просто остановилось, а отзвучало, как последний аккорд в её любимой сонате. Я видел, как он колеблется. Его взгляд метнулся к полкам с фолиантами, в которых наверняка описывались опасности подобных вещей. — Айзек, я не знаю... — начал он. — Пожалуйста, — перебил я, и голос мой сорвался в настоящем, неподдельном отчаянии, которое я лишь направлял в нужное русло. — Ты был её другом, ты понимал её музыку. Помоги мне... помоги мне попрощаться правильно. Дай ей этот последний аккорд. Всего одна искра, Гомес. Один тихий разряд, чтобы сердце дрогнуло и затихло. И тогда... тогда я отпущу. Обещаю. Я видел, как он сломался. Он видел перед собой не безумного учёного, а безутешного влюблённого, ищущего утешения в красивом, пусть и странном, ритуале. Его собственная печаль, его желание сделать что-то значимое в память о ней, перевесили голос осторожности. Он тяжело вздохнул. — Хорошо, Айзек. Один импульс. Один. Чтобы... чтобы отзвучало. — Чтобы отзвучало, — тихо повторил я, и в душе моей восторжествовало что-то холодное и липкое. Он согласился. Он купился на красивую ложь, на обертку поэзии, в которую я завернул своё кощунство. Он видел ритуал прощания, последнюю дань уважения музыке. А я видел лишь стартовую кнопку. Ключ зажигания для машины, которая должна была вернуть мне её. Когда он вышел из комнаты, чтобы дать мне время подготовиться, я остался стоять в луже желтого света. И впервые за многие дни на мои губы легла тень чего-то, что когда-то могло бы быть улыбкой. Но это была не улыбка радости, это был оскал охотника, успешно загнавшего свою добычу в ловушку. Я чувствовал себя грязным. Я предал его доверие, использовал его дружбу и его доброе сердце как инструмент. Но это чувство было слабым, далёким, как шум с поверхности для утопающего, который уже почти достиг дна. Оно тонуло в гуле одержимости, которая пела в моей крови: Скоро. Скоро она вернется. Я не просто манипулировал Гомесом. Я приносил его в жертву на алтарь своей надежды. И в тот момент мне казалось, что это — приемлемая цена. Чувство вины? Оно где-то было. Далеко, на дне. Маленькая, холодная точка, как далёкая звезда в безвоздушном пространстве. Но она не имела значения. Ничто не имело значения, кроме щелчка выключателя, кроме разряда, который должен был пробудить металл к жизни. Я представил, как он поднимет руку, как на кончиках его пальцев соберутся искры — те, что он всегда использовал для шуток, для создания атмосферы, для жизни. И он направит эту живую, дикую энергию в мое творение, веря, что даёт прощальный салют. Не было гордости, не было торжества. Был лишь бесконечный, ледяной мрак, в центре которого пульсировала одна-единственная мысль: следующий шаг. Всё человеческое во мне — дружба, благодарность, раскаяние — было принесено в жертву на этот алтарь. Ради неё я был готов стать монстром.

***

Моя мастерская окончательно потеряла сходство с местом творчества. Она стала святилищем, склепом и лабораторией сумасшедшего алхимика одновременно. Чертежи, покрытые сложными расчётами и нервными пометками, завешивали стены. В центре, на главном столе, лежала она — неподвижная, бледная, уже не совсем Элинор, но еще и не результат. А вокруг неё росло, как металлическое жало, новое устройство. Основой стал гигантский банк суперконденсаторов, украденных из обсерватории. Они могли поглотить и удержать чудовищный заряд, не взорвавшись. Я соединил их сложной сетью из толстенных медных шин, способных выдержать ток в тысячи ампер. Самым сложным был «улавливатель». Мне нужно было не просто принять энергию, а вытянуть её, высосать до капли. Я сплёл его из сотен игольчатых электродов, расположенных в сферической решётке. Каждый электрод был заточен и отполирован до атомарной остроты, чтобы пробить любое сопротивление, даже подсознательное сопротивление Гомеса. Эта сфера, висящая над столом, напоминала диковинный анемон или инквизиторское орудие — красивое и смертоносное. Я не спал. Сны стали роскошью, которую я не мог себе позволить. Вместо них приходили видения: я видел, как по медным шинам бежит не электричество, а золотистый свет, и он вливается в её грудь, и титановое сердце вспыхивает не красным, а тёплым, солнечным светом, и её глаза открываются, и в них — благодарность и любовь. Эти видения были моим топливом. Иногда, в редкие секунды прояснения, я смотрел на свои творения и видел их истинную суть: машину пыток, построенную вокруг тела девушки, которую я любил. Но эти мысли были как вспышки боли в ампутированной конечности — яркие, но быстро гаснущие. Я глушил их работой, ещё одним расчетом, ещё одной деталью. Я знал, что делаю с Гомесом. Это было ритуальное жертвоприношение. Я использовал его дружбу, его сострадание, как ключ, чтобы вскрыть его душу и добраться до той дикой, первозданной силы, что таилась внутри. Я превращал живого, дышащего человека в батарейку для моего проекта. Иногда, в редкие секунды прояснения, я подходил к Элинор, клал руку на её лоб, и ледяной холод пронзал мою перчатку, добираясь до самого сердца. И тогда во мне просыпалось что-то человеческое — шёпот: «Остановись. Это неправильно. Она не хотела бы этого». Но я глушил этот его гулом трансформаторов. Я вспоминал её страх перед небытием. Её тихий голос: «Я не боюсь, потому что ты пытался остановить само время». Она верила в меня. Она верила в мой разум. И сейчас мой разум нашёл решение. Пусть ужасное, но решение. Я дорабатывал индукционный контур, который должен был создать силовое поле вокруг Гомеса, не давая ему вырваться, пока машина выкачивает из него энергию. По сути, клетка. Я создавал клетку для своего друга. Мои пальцы дрожали, когда я затягивал последний винт. Но это была не дрожь страха или раскаяния. Это была дрожь предвкушения хирурга перед операцией. Я отступил на шаг и окинул взглядом своё творение. Оно было уродливым и величественным одновременно. Паутина из блестящего металла, с двумя пугающими жалами-электродами, нацеленными в пустоту, где должен был стоять Гомес. А в центре этой паутины — она. Моё сокровище. Я подошёл и снял с неё простыню. Холодный свет ламп выхватывал из полумрака её бледные, застывшие черты. Механическое сердце всё так же молчало в её груди, лежало тёмным инородным телом. — Скоро, — прошептал я, и мой голос был чужд мне самому. — Я использую всю его силу. И тогда ты откроешь глаза. Я не думал о том, что будет с Гомесом. Не думал о том, что будет со мной. Весь мир свёлся к этому моменту, к этому пространству между электродами, где должна была родиться новая жизнь. Или новый ужас. Для меня это уже не имело значения. Имел значение только результат. Я представил себе момент. Гомес, стоящий между электродами. Его глаза, полные доверия и печали. Первая искра. Затем — нарастающий гул, свет, заливающий все вокруг, его крик, который потонет в реве машины. А потом… новый звук. Не прощальный аккорд, а начало. Начало вечности, которую я выковал для неё. Я проверил крепления на её запястьях и лодыжках. Мягкие, но прочные ремни. На всякий случай. Я не знал, каким будет пробуждение. Могла быть судорога, конвульсии. Я не мог позволить ей поранить себя. Последним штрихом я подключил к системе небольшой монитор, украденный из кабинета биологии. На нём должны были отображаться жизненные показатели Гомеса. Частота разрядов, мощность. Я превратил своего друга в набор графиков и цифр. Это было проще, так не чувствовалось вины. Всё было готово. Я отступил в тень, в угол чердака, и прислонился к холодной каменной стене. Я смотрел на своё творение, на её неподвижную фигуру в центре этой металлической паутины, и чувствовал лишь одно — ожидание чуда, которое я собирался совершить, растоптав всё и всех на своем пути. Это будет больно. Гомесу будет больно. Возможно, это убьет его. Но разве одна жизнь не стоит того, чтобы вернуть другую? Разве его дружба, его доверие не были той малой ценой, которую я был готов заплатить? Я подошёл к двери и замер, прислушиваясь. Скоро в коридоре раздадутся его шаги. Шаги человека, который пришёл помочь другу попрощаться. Он увидит эту паутину из проводов и металла и, возможно, на мгновение усомнится. Но будет уже поздно. И вот, в гробовой тишине, послышались шаги. Неуверенные, тяжёлые. Сердце заколотилось, выбивая лихорадочный ритм приближающейся развязки. Дверь скрипнула, в проёме возник силуэт Гомеса. Он замер на пороге, и его глаза, привыкшие к тьме и странностям, не смогли скрыть шока. Он видел не ритуальное пространство, а лабиринт из блестящих проводов и медных спиралей, сходящихся к тому, что лежало на столе под ярким, безжалостным светом галогеновых ламп. — Айзек... — его голос дрогнул, в нём смешались недоумение и робкий ужас. — Что... что это? Я вышел из угла, и моя тень легла на него, длинная и искаженная. — Это алтарь, Гомес, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно. — Место прощания. Ты же помнишь. Он сделал шаг внутрь, его взгляд скользнул по катушкам, по электродам, и он невольно поёжился. — Это похоже на... на машину. — Всё в этом мире — машина, — парировал я, мягко направляя его к центру комнаты, к тому месту, где пол был испещрен метками, указывающими, где ему следует стоять. — Наше тело. Наши сердца. Даже душа, возможно, всего лишь сложный алгоритм. Я просто... создал проводник для твоего дара. Он всё ещё колебался. Я видел, как в его глазах борются доверие и страх. Это был самый опасный момент. Я положил руку ему на плечо, и моё прикосновение должно было казаться успокаивающим. — Всего один импульс, Гомес. Как мы и договорились. Чтобы её сердце отозвалось в последний раз. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась бездна одиночества и желание сделать что-то, что имеет значение. Его собственная боль ослепила его. Он кивнул, сглотнув ком в горле. — Хорошо. Один импульс. Он занял указанное мной место. Его ботинки встали точно на металлические пластины на полу. Он еще не знал, что они — часть ловушки. Я отошёл к панели управления, сердце колотилось так, что я боялся, Гомес услышит его. Мои пальцы легли на рубильники. — Готовься, — сказал я, и в голосе прозвучала не мольба, а команда. Он поднял руки. На кончиках его пальцев заиграли первые, робкие искры. Они были живые и дикие, как он сам. Я глубоко вдохнул. Воздух гудел от энергии. Я видел её лицо, холодное и безмятежное. Я слышал её голос: «Я не боюсь, потому что ты пытался остановить само время». И я перевел взгляд на Гомеса. На моего друга. На источник питания. — Теперь, — прошептал я. И щёлкнул рубильником. Машина ожила. Медные спирали катушки вспыхнули ослепительным голубым сиянием. Воздух затрепетал, заряды заскакали, как бешеные призраки. Гомес вскрикнул — коротко, отрывисто, — когда силовое поле сомкнулось вокруг него, невидимой, сокрушительной хваткой. Его искры, которые должны были быть короткой вспышкой, превратились в непрерывный, мучительный разряд. Энергия вырывалась из него рекой, впитываясь конденсаторами, которые гудели, наливаясь силой. Я не смотрел на него, не мог. Мой взгляд был прикован к ней. К её груди, где лежало мое творение. — Давай же, Гомес! — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись на крик. В ушах стоял оглушительный гул — гул машины, гул моей собственной крови, гул безумия, достигшего своей кульминации. — Еще! МНЕ НУЖНО БОЛЬШЕ МОЩНОСТИ! Я видел, как он пытается оторвать руки от электродов, но его пальцы, источающие потрескивающие разряды, были прикованы к металлу невидимой силой моего индукционного поля. Его сила, его дикая, прекрасная энергия вырывалась из него судорожными, неконтролируемыми потоками, заливая контуры машины, наполняя конденсаторы, что гудели, как улья, готовые взорваться. — Остановитесь. Я замер, не поворачиваясь. Мортиша. Медленно, будто противясь давлению толщи воды, я обернулся. Она стояла в проеме, её тёмный силуэт казался инородным телом, вторгшимся в мое святилище. Её глаза скользнули по мне, по Гомесу, по паутине проводов, и наконец остановились на столе. На Элинор. На том, что от неё осталось. В её взгляде застыл настоящий ужас. — То, что вы делаете, — это не воскрешение, — произнесла она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскаленный металл. — Это пародия на жизнь. Её слова должны были стать щитом, остановить меня, но они лишь вонзились в броню моего безумия и отскочили, не оставив и царапины. Что она понимала? Она, чья семья веками танцевала со смертью, как со старым партнёром? Она не знала этого страха — страха окончательной потери. Страха, что музыка умолкнет навсегда. — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул я, и голос мой сорвался. — Я почти у цели! Она почти здесь! — НЕТ! — это был крик Мортиши. Единственный раз, когда я слышал в её голосе острую тревогу. Я видел, как Гомес, охваченный собственным вышедшим из-под контроля даром, корчился в центре этого шторма, его лицо было искажено гримасой агонии. Видел, как Мортиша, пригнувшись, но не отступая, смотрела на меня сквозь завесу света. Она метнулась не ко мне и не к Элинор, а к самому сердцу моей машины — к блоку конденсаторов, где копилась украденная у Гомеса энергия. — НЕТ! — мой вопль был полон такого ужаса, какого я не испытывал даже перед лицом её смерти. Это был страх не за себя, а за своё творение. За своё дитя. Раздался звук, от которого заложило уши, — не грохот, а высокий, стеклянный визг, словно рванули струну, натянутую на самое горло мироздания. Ослепительная белизна сменилась оглушительной чернотой. Воздух ударил мне в лицо сплошной, горячей стеной. Меня отшвырнуло назад, как тряпичную куклу. Я ударился о стену, и мир пропал, заполненный только звоном в ушах и болью.