Часть 8. Элинор

Я шла, укутанная в свой плащ, и смотрела на её прямую, негнущуюся спину. Она вела меня навстречу призраку, и мне нужно было знать, во что именно я превратилась в его воспаленном сознании. — Уэнсдей, — мой голос прозвучал хрипло. — Что он делает? Что именно он задумал? Она не обернулась, не замедлила шага. — Он строит, — её слова застывали в воздухе маленькими облачками пара. — В лесу, в старой часовне. Нечто большое. Очень большое. Машину. Я... видела обрывки. — Что ты видела? — тихо спросила я. Она на мгновение замолчала, и только снег скрипел под нашими ногами. — Я видела сталь и молнии. Я видела, как лес чернеет и умирает вокруг того места. Я видела... пустоту, которую он хочет создать. Дыру в мире. И всё это... — она наконец обернулась, — всё это он делает для тебя, чтобы вернуть тебя. Или отомстить за тебя. Или соединить с тобой. Я не знаю. Мы свернули на тропу, ведущую в лес. Снег здесь был глубже, и идти стало труднее. Казалось, сама природа пыталась помешать нам. — А ещё... — Уэнсдей заговорила снова, — я видела кое-что ещё. Прошлое. Я замерла посреди заснеженной тропы. Она кивнула, не глядя на меня. — Тот вечер. В мастерской на чердаке. Мама была там, она пыталась остановить его. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова. — Он... для ритуала, для воскрешения... ему была нужна не просто энергия, ему была нужна... связь. Самая прочная из возможных. Жизнь за жизнь. Он решил принести в жертву моего отца. Моя мама, — продолжила Уэнсдей, и её голос дрогнул, — она ворвалась, увидела это и разрушила аппарат. Вызвала скачок энергии. Айзек... он стоял в эпицентре. Он погиб практически мгновенно. Я слушала, и мир вокруг меня медленно менялся. Пропасть моего небытия, оказывается, имела дно. И на этом дне лежал его труп. — Мама и папа... — Уэнсдей говорила тихо, — они чувствовали вину. Перед тобой. Перед ним. Они забрали тебя, а его... похоронили. Тайно. И вот тогда, наконец, что-то во мне дрогнуло. — А потом, — голос Уэнсдей стал совсем тихим, — несколько недель назад... Пагсли. Он играл на том самом месте. С его... даром. Он не понимал, что делает, он просто хотел с кем-то поиграть. И он... разбудил его. Выдернул обратно. И в тот же миг, — Уэнсдей посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то похожее на изумление, — ты очнулась. Как будто... как будто ваши жизни всё ещё были связаны этой проклятой машиной. Как будто его возвращение потянуло за собой и тебя. И последний кусок головоломки, уродливый и безумный, с грохотом встал на свое место. Он вернулся из могилы, чтобы найти меня. И он считал, что я мертва. Что семья Аддамс скрывают моё тело, наслаждаясь своей победой. Его боль, его вина, его безумие — всё это было умножено на адское пламя второго рождения. Мы оба были мертвы. Он — сгоревший и воскрешенный. Я — холодная и оживленная. Мы были двумя ошибками мироздания, двумя сломанными шестерёнками, которые, вращаясь, грозили разорвать всю вселенную. И теперь мне предстояло встретиться с ним. — Покажи дорогу. Уэнсдей кивнула, и мы снова зашагали вперед, навстречу буре, что бушевала в сердце того, кто когда-то подарил мне вечность, сам того не желая. Лес сгущался, поглощая нас. Снег здесь лежал нетронутым, ослепительно-белым, под которым угадывались очертания спящей, замерзшей жизни. Каждый наш шаг нарушал это первозданное безмолвие, оставляя за собой чёрные раны на белоснежном покрове. Я шла, и моё тело, не чувствуя холода, тем не менее, пронзала внутренняя дрожь. Предчувствие конца той странной, искусственной стабильности, что я нашла в своей мастерской. — Он страдает? — внезапно спросила я. Уэнсдей на мгновение замедлила шаг, но не обернулась. — Страдание — это для живых, — ответила она безжалостно. — Он горит. Тлеет изнутри, и потушить его уже нельзя, только ждать, пока не выгорит дотла. Или сжечь всё вокруг. Мы вышли на опушку. Впереди, в глубине леса, стояла старая каменная часовня, почти полностью скрытая зарослями плюща и снежными шапками. Из её разбитых окон лился не естественный свет, а пульсирующее, болезненное сияние, от которого слезились глаза. Уэнсдей положила руку мне на плечо. — Он там, — прошептала она. — Ты готова? Готова ли я? Готова ли я увидеть того, чья одержимость породила меня? Того, кто любил и ненавидел меня достаточно, чтобы дважды переступить порог смерти? — Да, подожди здесь. Я вошла внутрь. Искры сыпались с потолка, оставляя на камне чёрные подпалины. В центре этого хаоса, спиной ко мне, стоял он. Его фигура была сгорбленной, его одежда висела лохмотьями, волосы были спутаны. Он что-то настраивал на панели управления, его руки с яростью впивались в рычаги. Он обернулся, будто почувствовал моё присутствие. Но смотрел он сквозь меня, словно я была ещё одним порождением его кошмаров. — Снова, — его голос был хриплым, полным горькой иронии. — Опять. Мой разум так же бесполезен, как и эта машина. Он рисует тебя в каждом отсвете пламени, в каждой тени. Он покачал головой, и в его движении была бездна усталости. — Уйди, призрак. У меня нет для тебя ничего. Ни песен, ни слов. Только это... — он махнул рукой в сторону пульсирующего механизма. Он не верил. Он думал, что я галлюцинация, плод его окончательно разрушенного рассудка. Я сделала шаг вперёд. Камень под ногами был горячим. Он замер, наблюдая, как я приближаюсь. Его глаза сузились. — Настойчивый сегодня призрак, — прошептал он. Я остановилась в двух шагах от него. Медленно, словно боясь спугнуть видение, он поднял руку. Она дрожала. Кончики его пальцев были исчерчены ожогами. — Исчезни, — умоляюще прошептал он. — Пожалуйста. Его пальцы коснулись моей щеки, холод его кожи встретился с холодом моей. Две пустоты, соприкоснувшиеся в пространстве. Он замер. Его дыхание прервалось, глаза расширились. Он водил пальцами по моей коже, ощупывая её, изучая, как слепой, читающий брайлевский шрифт. — Нет... это... невозможно... Его рука дрожала всё сильнее. Он отшатнулся, уставившись на меня с растущим, животным ужасом. — Ты... — он задыхался. — Ты настоящая? Я не ответила. Я просто смотрела на того, кто подарил мне эту вечность. На того, кто был так же сломан, как и я. Его ноги подкосились, он пустился передо мной на колени в пыль и пепел, как перед алтарем. Его плечи содрогнулись. И тогда он заплакал. Звук, рвущийся из самой глотки, хриплый, надрывный, был полон такой боли, что даже моя пустота содрогнулась. Он протянул руки и схватил складки моего плаща, прижимаясь лбом к моим коленям. Его слезы впитывались в ткань, оставляя тёмные пятна. — Я думал... я думал, ты мертва... — он рыдал, его слова тонули в спазмах. — Они сказали... они сказали, что ты мертва... и я... я... Он не мог говорить дальше, его тело сотрясали конвульсии горя. Я стояла над ним, неподвижная, как и подобает монументу. Машина за его спиной продолжала гудеть, но ее звук теперь казался жалким и ненужным. — Ты здесь, — прошептал он, его голос был сорванным, измотанным. Он поднял на меня глаза. — Ты жива. Я смотрела на него и поняла, что не могу позволить ему жить в этой лжи, которую он сам и создал. — Нет, Айзек, — мой голос прозвучал ровно. — Я не жива. Он замер, его пальцы ослабили хватку. — Что?.. Нет... Ты здесь. Я касаюсь тебя. — Я действительно мертва, — продолжала я. — Ты можешь ощущать мою кожу, видеть мои глаза, но внутри... там ничего нет. Я не чувствую тепла, не чувствую голода, не слышу музыки. Я не могу плакать, Айзек. Я не могу чувствовать. Ты не вернул меня к жизни. Он покачал головой, отчаянно отрицая мои слова. — Нет! Это... это просто последствия. Шок. Я... я всё исправлю! — Он попытался встать, его руки потянулись ко мне, чтобы обнять, чтобы прижать к себе и силой вдохнуть в меня ту жизнь, что ушла. — Я люблю тебя. Я никуда не отпущу тебя снова. Я найду способ! Машина... я пересоберу её... — Айзек, — я перебила его. — Хватит. Он замолк, уставившись на меня. — Ты не можешь ничего исправить, — сказала я тихо. — Потому что я — не сломанный механизм. Я — результат поломки. Единственное, что ты можешь для меня сделать... — я сделала глубокий, бесполезный вдох, — это остановить меня. Выключить. Пожалуйста. Слова прозвучали так же естественно, как если бы я просила починить карманные часы. Лицо Айзека исказилось от ужаса. Он отшатнулся, словно я предложила ему совершить новое, ещё более чудовищное преступление. — Нет... — прошептал он. — Я не... я не могу. Я не для этого... я не для этого всё это... — Для чего же, Айзек? — спросила я, и мой голос дрогнул. Всего на тон, но дрогнул. — Чтобы я вечно ходила по миру, не чувствуя его? Чтобы я вечно помнила, что была кем-то другим? Чтобы я была вечным напоминанием тебе о том, что ты совершил? Это и есть твоя любовь? Вечное проклятие? Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря. Любовь, которая требовала сохранить меня любой ценой, и ужас перед тем, во что эта любовь превратилась. И в этот миг, глядя в его искаженное болью лицо, я вдруг почувствовала... Нечто острое, жгучее, разрывающее изнутри. Оно родилось в самой глубине той пустоты, что я называла собой. И вместе с этим чувством, моё механическое сердце внезапно сбилось с ритма. Оно пропустило один удар, затем другой, а потом забилось в странном, сбивчивом, почти... паническом темпе. Я невольно прижала ладонь к тому месту, где под тканью бесновался металл. Это была боль. Душевная. И это было... ужасающе. Потому что это значило, что я не совсем мертва. Что где-то в глубине, под толщей титана, всё ещё тлел крошечный уголёк того, кем я была. И его слезы, его отчаяние, его любовь... они раздули этот уголёк в первое, настоящее, живое пламя. В боль. Я стояла, прижимая ладонь к груди, и не могла оторвать взгляда от Айзека. Его лицо было мокрым от слёз, рот приоткрыт в немом вопросе. — Что... что это? — прошептал он, его рука, всё ещё дрожа, потянулась ко мне, но не посмела коснуться. — Элинор? Я не могла ответить. Во мне бушевала буря из осколков воспоминаний, которые я не могла собрать, осколков чувств, которые я не могла назвать. Острая, режущая тоска по чему-то, чего у меня никогда не было, глухая, давящая ярость на него, на себя, на всю эту несправедливую шутку мироздания. — Это боль... — наконец вырвалось у меня. — Прекрати, — выдавила я, обращаясь к нему, к себе, к вселенной. — Пожалуйста, прекрати. Я не хочу этого. Я не могу этого вынести. — Ты чувствуешь, — в его глазах вспыхнул огонь надежды учёного, увидевшего подтверждение своей теории. — Видишь? Ты жива. Ты здесь. Со мной. — НЕТ! — мой крик прозвучал оглушительно в каменных стенах. — Это не жизнь! Это агония! Ты не вернул меня, Айзек! Ты привязал мой призрак к машине и заставил его страдать! Я задыхалась, хотя мне не нужен был воздух. Моё сердце бешено колотилось, угрожая разорвать кожу. Слёзы, настоящие, солёные, наконец хлынули из моих глаз. — Я... я не хотел... — пробормотал Айзек. — Но ты сделал это, — прошептала я. — И теперь я здесь. И я чувствую. И я не знаю, что хуже — та пустота... или эта боль. Я посмотрела на безумную машину за его спиной, на это воплощение его отчаяния. — Выключи её, Айзек, — попросила я. — Выключи всё это. Пожалуйста. Но Айзек смотрел на мои слёзы не с ужасом, а с жадным, болезненным восторгом. — Ты видишь? — его голос дрожал от лихорадочного возбуждения. Он сделал шаг ко мне, его глаза горели той самой фанатичной решимостью, что свела его в могилу и вырвала обратно. — Ты чувствуешь боль. Значит, нейронные пути живы. Связь есть! Это не агония, Элинор, это... пробуждение! Если ты можешь чувствовать боль, я смогу вернуть тебе всё! Радость. Счастье. Любовь... Любовь. Та самая любовь, что привела нас к этому — он, стоящий перед своей безумной машиной, я, рыдающая от первого за долгие годы чувства, которое оказалось болью. — Нет, — прошептала я, отступая. Холодный камень упёрся мне в спину. Отступать было некуда. — Нет, Айзек, ты не понимаешь. Это не пробуждение. Это... заражение. Ты впрыснул мне в душу яд, и теперь он разъедает меня изнутри. Я не хочу твоего счастья. Я не хочу твоей любви! Я хочу покоя! Но он не слышал. Он видел только свою цель. — Машина, — он обернулся к уродливому сооружению. — Она не для разрушения. Она для связи. Для усиления! Я могу направить энергию иначе... стабилизировать твоё состояние... вернуть тебя к жизни полностью! Он потянулся к панели управления, и ужас пронзил меня. Он не остановится, он будет ломать меня и переделывать снова и снова, пока от меня не останется лишь шестерёнка в его машине вечной жизни. Я бросилась вперёд. Не к нему, к машине. Мои руки впились в ближайший пучок проводов. Я рвала их, вырывала с мясом, чувствуя, как искры бьют мне в лицо, ослепляя. Я била по металлическим панелям, по сияющему кристаллу, пытаясь разбить его. — Элинор, остановись! — его крик был полон паники и ярости. Он схватил меня сзади, его руки обвились вокруг моей талии, отрывая от машины. Я вырывалась, рыча, как зверь в капкане, бьющаяся в истерике. Слёзы и пена летели с моих губ. Я была готова умереть. Сгореть. Превратиться в пепел. Всё что угодно, лишь бы не дать ему снова совершить надо мной своё чудовищное таинство. Мы рухнули на пол, и он оказался сверху, прижимая мои руки, его лицо было совсем близко, искажённое отчаянием и какой-то дикой, неуместной нежностью. — Я не позволю тебе разрушить это! — рычал он, его дыхание обжигало мою кожу. — Я не потеряю тебя снова! Никогда! И тогда он поцеловал меня. Его губы прижались к моим с такой силой, что у меня захватило дух. В этом поцелуе не было нежности, в нём была вся его боль, вся его одержимость. Я застыла. Шок был настолько всепоглощающим, что на мгновение даже боль отступила. И тогда, сквозь отвращение, сквозь леденящий ужас, пробилось воспоминание. Тот же вкус. Тот же запах. Но... иной. Теплый. Нежный. Полный робкой надежды и обещаний, данных под звуки скрипки в лунном свете. Поцелуй, который когда-то был началом. Он пытался силой вдохнуть в меня жизнь, вернуть то, что было украдено смертью и искажено его собственным безумием. Его губы двигались против моих, безжалостные и требовательные, а его руки впивались в мои плечи, пригвождая к каменному полу. — Ответь мне, — его шёпот был горячим и влажным у моего рта. — Пожалуйста, Элинор. Ответь мне. Дай мне знать, что ты там. Что ты всё ещё там. Его слезы смешивались с моими, но если мои были солёными от горя, его были горькими от отчаяния. Он целовал меня снова и снова, короткими, отрывистыми поцелуями, словно пытаясь запустить моё сердце, как заводную игрушку. — Я все исправлю, — бормотал он между поцелуями, его голос срывался. — Я сделаю всё по-другому. Мы будем вместе. Навсегда. Только не уходи. Не оставляй меня одного в этой тишине. В его словах была та самая боль, что жила и во мне. Боль от осознания, что ты — единственное тикающее устройство в мире, который давно замер. Я лежала под ним, парализованная. Шок от поцелуя прошёл, сменившись жалостью к этому мальчику-гению, который так боялся одиночества, что создал себе вечного спутника в лице монстра. И вместе с жалостью пришло истощение. Душевное, физическое, хотя моё тело и не знало усталости. Я устала бороться. Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был другим. Менее яростным. Более... умоляющим. В нём была вся его надломленная, искалеченная душа. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я всегда любил тебя. Просто... останься. Прими это. Прими меня. Что было бы милосерднее? Оттолкнуть его и обречь на вечное падение в безумие? Или... принять? Принять эту искалеченную любовь? Принять свою роль в его трагедии? — Останься, — простонал он, прижимаясь лбом к моему. — Просто... останься. Я больше ничего не прошу. И в этот миг что-то во мне переломилось. Я сдалась. Не его любви. Не его безумию. А нашей общей боли, общему одиночеству. Я медленно подняла руки, мои пальцы, коснулись его щек. Он замер, его дыхание прервалось. И я ответила. Я целовала его осторожно, несмело, чувствуя, как его губы под моими начинают дрожать уже не от отчаяния, а от облегчения, благодарности и той самой, хрупкой надежды, что он искал. Его сердце билось почти у меня в груди, ровно и громко, как исправный механизм. И моё собственное сердце, творение его рук, отозвалось. Оно не забилось в унисон, его ритм окончательно сбился, превратился в хаотичный, нервный перезвон. Два метронома. Один — ровный. Другой — сбившийся с ритма, как поврежденная, но живая душа. И я целовала его, слушая эту странную музыку нашего общего падения, и понимала, что мы выбрали не жизнь и не смерть. Мы выбрали друг друга. Со всем нашим багажом боли, вины и сломанных надежд. И это было страшно. Но не так страшно, как вечное одиночество. Айзек вздрогнул, тихий, прерывистый стон вырвался из его груди — звук невероятного, непереносимого облегчения. Его ответный поцелуй уже не был мольбой, он был требованием. Вся его одержимость, всё его отчаяние, копившиеся в одиночестве, в агонии воскрешения, в муках вины — всё это прорвалось наружу с сокрушительной силой. Его руки скользнули с моих плеч, впились в мои волосы, прижимая меня к себе так, что кости затрещали. Его губы стали жёсткими, почти жестокими, он пил меня, как умирающий от жажды в пустыне, не в силах утолить страсть, которую сам же и породил. И я... я ответила ему. Не сознательным решением. Во мне проснулось что-то дикое, загнанное глубоко в ту самую пустоту, что он когда-то создал. Я впилась в его губы, кусая их до крови, чувствуя солёный металлический привкус на языке, мои пальцы впились в его спину, в лохмотья одежды, цепляясь за него. Он срывал с меня плащ, его пальцы, дрожащие и неумелые, расстегивали пуговицы моей блузы. Я не сопротивлялась, а помогала ему, рвая ткань с тем же отчаянием, с каким он когда-то вскрывал мою грудь. Он прижал меня к холодному каменному полу, и острые края впились в спину. Мы были как два демона, нашедшие друг друга в аду. В этом не было нежности, не было любви в том смысле, в каком её воспевают поэты. Это был акт взаимного уничтожения. Попытка через боль, через ярость, через это животное соединение доказать, что мы всё ещё можем что-то чувствовать. Что мы живы, даже если эта жизнь была проклята. Машина за нашим спином гудела, её сияние заливало наши сплетенные тела мёртвенным светом. Он вошёл в меня резко, почти грубо, и я вскрикнула — коротко, хрипло. Это не была боль от повреждений. Это было чувство вторжения в ту самую пустоту, что он создал. Он заполнял её собой, своим безумием, своей болью, своей искалеченной любовью. И я принимала это. Впитывала, как сухая земля впитывает ядовитый ливень. Я обвила его ногами, притягивая его глубже, ногти впивались в его кожу, оставляя красные полосы. Наши сердца, два сломанных механизма, бешено колотились, их ритмы смешались в оглушительную, хаотичную какофонию. Он рыдал, двигаясь во мне. Слёзы текли по его лицу и падали на мою кожу, обжигая её. Он говорил, бормотал обрывки слов — признания, проклятия, мольбы. Он говорил о любви. О смерти. О том, как боялся забыть звук моего голоса. И я смотрела на него, на этого прекрасного, сломанного ангела-разрушителя, и чувствовала, как что-то во мне тает, ломается и собирается заново. Но не в прежнюю форму, а В нечто новое. Нечто уродливое и прекрасное, рождённое из пепла нашей общей гибели. Когда его тело содрогнулось в финальном спазме, а моё в ответ пронзила волна странного, судорожного ощущения, он рухнул на меня, без сил, дрожа. Его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Мы лежали на полу, среди пыли и искр, наши тела были влажными от пота и слёз, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Он лежал на мне, его лицо было спрятано у меня в шее. Он не говорил ничего. И я молчала. Не было слов, которые могли бы описать то, что только что произошло. Мы перешли последнюю границу, и не было пути назад. Только вперёд. В неизвестность, которую мы сами и создали своим падением.