Часть 7. Элинор

Невермор возник из утреннего тумана, как призрак. Мрачный, готический замок, впившийся каменными когтями в склон холма. Он был как старый, забытый сон — сон, в котором ты не видишь лиц, но помнишь ощущения. Я вошла внутрь. Коридоры были пустынны в этот ранний час. Мои шаги по каменным плитам отдавались в такт тому тиканью, что звучало только в моей голове. Я не искала указателей, не искала лиц. Ноги сами понесли меня вверх по витой лестнице, в заброшенное крыло. Я шла, и память моих мышц вела меня вернее любого компаса. Вот здесь, на этом повороте, я останавливалась, чтобы перевести дух. Вот к этой стене я прикасалась ладонью, чувствуя шершавость камня. Я не видела картин, я чувствовала отголоски движений, как танцор, разучивающий па по мышечной памяти. И вот я оказалась перед низкой, неприметной дверью в самом конце коридора. Она была закрыта, но не заперта — замок висел косо, будто его вырвали с мясом в последний момент. Я толкнула её, и она с трудом отворилась. Мастерская. Я переступила порог, и пыль взметнулась под моими ногами, закружилась в луче света из окна, словно призраки, потревоженные в своем вековом сне. Всё здесь было покрыто толстым, бархатным слоем серой пыли. Станки застыли в неестественных позах, словно застигнутые лавой жители Помпей. С паяльника на столе свисала сосулька оловянного припоя — он так и остался включённым, пока не перегорели сети. Чашка с окаменевшими остатками чая стояла рядом, и на её поверхности лежал пыльный мох. Стеллажи прогнулись под тяжестью деталей, которые так и не дождались своего часа. Но мой взгляд утонул в главном столе. Я подошла ближе, пальцы провели по столешнице, оставив чёткие борозды в пыли. И тогда я увидела эскизы. Они лежали под тончайшей, похожей на пепел, пеленой. Я сдула её осторожным движением, и облачко пыли закружилось в воздухе, открывая взгляду то, что было скрыто. Мой собственный торс, изображённый с анатомической точностью. Рёбра, лёгкие, крупные сосуды. И в центре — механическое сердце. Моё сердце. Оно было вычерчено с ювелирной тщательностью. Листы были испещрены пометками, сделанными дрожащей рукой — расчёты, перечёркнутые с яростью, кляксы от чего-то темного. «НЕДОСТАТОЧНО МОЩНОСТИ!!!» — было выведено с таким нажимом, что карандаш прорвал бумагу. «ОНА УХОДИТ...» — это было написано в углу мелко, почти неразборчиво. И в углу одного из чертежей, рядом с изображением моего собственного, расчерченного, как схема, тела, стояла подпись. «Айзек Найт». Буквы плясали, сбивались с линии, словно рука не слушалась своего хозяина. Я протянула руку, кончиками пальцев коснулась бумаги и провела по изящным линиям, изображавшим мое сердце. По тому месту, где на чертеже был обозначен разрез. И тогда я почувствовала леденящую полосу, проходящую точно по тому месту, которого я сейчас касалась на бумаге. Воспоминание о том, как плоть расступилась, чтобы впустить в себя вечность, отлитую в металле, в этой самой комнате, в этой самой пыли. Я отдернула руку, и с пальцев моих осыпалась пыль, словно пепел крематория. Тоска, что поднялась во мне, давила всей тяжестью лет, прошедших с того момента, как этот проект был брошен в спешке, оставлен умирать. Я обвела взглядом мастерскую. Это была не комната пыток, это была гробница любви, доведённой до точки кипения и выплеснувшейся в акте чудовищного милосердия. На стене, прикрытый очередным слоем пыли, висел небольшой, поблёкший рисунок. Я смахнула серую пелену ладонью. На нем была я. Я сидела на подоконнике, склонив голову к скрипке, и на моем лице была улыбка. Лёгкая, печальная, но живая. Кто-то видел меня такой. И этот кто-то, создавший меня заново из титана и отчаяния, в конечном итоге бежал отсюда, бросив на произвол судьбы и свои чертежи, и своё творение, и ту девушку со скрипкой, что смотрела на него с бумаги. Я сорвала рисунок со стены, и пыль хлопьями посыпалась на пол. Я прижала его к груди, к тому месту, где под тканью лежало холодное, безжизненное воплощение этих истерзанных чертежей. Я чувствовала не ненависть, не прощение, а глубокую, вселенскую печаль. Печаль по нему. Печаль по себе. Я сделала последний круг по мастерской. Мой взгляд упал на тёмный прямоугольник на столе — место, где все годы лежал какой-то прибор, а теперь лишь пыль была чуть светлее. Я представила его здесь, сгорбленного, дрожащими руками вносящего последние правки в чертеж, пока песок утекал из наших общих часов. Я повернулась и пошла к выходу. Пыль затягивала мои следы почти сразу, словно мастерская не хотела отпускать меня. На пороге я остановилась и оглянулась в последний раз. Комната была такой же неподвижной, как и моё сердце. Тихим мавзолеем для двух половинок одной трагедии.

***

Я вышла из Невермора, и его чугунные ворота захлопнулись за мной. Я стояла на границе двух миров — позади была окаменевшая боль, впереди — бескрайняя, безразличная пустота. Ветер, уже не сдерживаемый стенами замка, рвал полы моего плаща, трепал волосы. Я сделала несколько шагов и остановилась, парализованная простым, ужасающим вопросом: куда? Невермор был невозможен. Каждый камень здесь был пропитан эхом его шагов, каждое окно смотрело на меня пустыми глазницами, видя в мне не ученицу, а призрак, нарушивший покой. Я не могла дышать этим воздухом, в котором витал запах его отчаяния Но куда ещё? Вернуться в дом Аддамсов? Лечь обратно в ту красиво упакованную коробку с бантом из чёрных роз и позволить им заботливо стереть последние следы правды, которые мне удалось откопать? Это было бы предательством той девушки с рисунка, чью улыбку засыпало пылью. Айзек. Имя все еще было беззвучным в моем сознании, просто набором букв, но за ним теперь стоял образ. Не лицо — я всё ещё не могла вспомнить его лица, а атмосфера. Ощущение сосредоточенной ярости, отчаянной надежды и всепоглощающего горя, которое навсегда впитали стены его мастерской. Он был где-то там, в этом мире, дышал тем же воздухом. И, возможно, так же, как и я, смотрел в ночное небо, не находя в нём ответов. Но зачем он мне? Что я скажу ему, если найду? «Верни мне мою жизнь»? Но он уже вернул мне её — в этом титановом воплощении. «Почему?» — но ответ был написан на каждом пыльном чертеже, в каждой перечёркнутой формуле. Потому что он не мог меня потерять. Потому что его любовь была болезнью, равной той, что свела меня в могилу. Я не хотела мщения, не испытывала ярости. Во мне была усталость от всего этого. От того, что я была вещью, за которую боролись — болезнь, врачи, он, семья Аддамс. Вещью, которую чинили, переделывали, прятали. Никто не спросил меня. Никто не подумал, хочу ли я такой вечностью, хочу ли я быть шедевром, который его создатель в ужасе бросил, не доделав. Я подняла руки и уставилась на них. Те же длинные, бледные пальцы, что когда-то рождали музыку. Теперь они могли лишь сметать пыль с чужих трагедий. Я была бесполезной. Я начала идти. Просто идти, без направления, отрываясь от темного силуэта Невермора. Лес поглотил меня, его влажная, живая тьма была густой после пыльных коридоров. Ветви цеплялись за плащ, словно пытаясь удержать. Камни под ногами были скользкими от мха. Я шла, и мое тело, это идеальное творение инженерной мысли, двигалось с автоматической грацией, не чувствуя усталости, не чувствуя холода. Я была обречена на это бессмертие. На вечное скитание между мирами, ни в одном из которых мне не было места. Я не была живой — я нарушала все законы живых. Я не была мертвой — меня преследовало эхо того, что когда-то было жизнью. Я вышла на опушку. Внизу раскинулся городок Джерико, его огоньки мерцали, как одинокие звезды в море безразличия. Там были люди, с их маленькими радостями, печалями, их бьющимися сердцами. Они дышали, любили, плакали. Спускаться в туда, к живым, к тёплым, к дышащим — было невозможно. Но и оставаться в лесу, стать вечным призраком на его опушке, означало сдаться. Означило позволить ему победить — и тому, кто меня создал, и той болезни, что меня убила. Я не хотела сдаваться. Во мне не было жизни, но оставалось упрямство. Упрямство той, кем я была, или ее тени. На краю Джерико, там, где городские постройки переходили в полузаброшенные склады и мастерские, я нашла старую часовую лавку. Вывеска висела на одной петле, имя владельца стёрлось дождём и временем. Окна были забиты досками, но дверь поддалась после третьего удара плечом — моё тело, лишённое усталости, было полезно в этом, по крайней мере. Повсюду валялись сломанные часы, ржавые инструменты, груды ненужного хлама, но под этим хаосом угадывались стеллажи, верстак, сухие, не протекающие стены. Я осталась. Первые дни были похожи на ритуал экзорцизма. Я выносила мусор, счищала грязь, выметала паутину. Я не чувствовала удовлетворения от работы, но я видела результат. Чистый пол, расставленные по полкам инструменты. Это был порядок, который был противоположностью тому хаосу, что царил внутри меня. Потом я нашла первые сломанные вещи. Я смотрела на них, и мои пальцы сами тянулись к инструментам. Я обнаружила, что вижу поломку иначе. Моё восприятие было точным. Я слышала малейшую фальшь в ходе механизма, которую человеческое ухо уловить не могло. Мои пальцы могли совершать движения ювелирной точности, не дрогнув, не устав. Я вывесила на дверь табличку, вырезанную из куска жести ненужным ножом: «РЕМОНТ». Без имени. Они начали приходить. Сначала робко, с любопытством, приносили сломанные музыкальные инструменты, странные механизмы из Невермора, семейные реликвии. Я никогда не выходила к ним. Они оставляли вещи на крыльце, в коробке, а я ночью забирала их, ремонтировала и возвращала на место. Они начали звать меня Мастерицей. Я стала городским мифом, призраком, что чинит сломанное. Никто не видел моего лица, никто не слышал моего голоса. Они боялись меня и уважали. Это была идеальная дистанция. Однажды к дому подошёл мужчина, держа в руках скрипку, старую, с треснувшей декой. Он говорил что-то своему спутнику, голос его был полон тоски: «...последнее, что осталось от отца. Играть на ней нельзя, но и выбросить...» Они ушли, оставив инструмент в коробке. Я взяла её в руки. Дерево было теплым, живым, оно хранило память о прикосновениях, о музыке. Мои пальцы легли на гриф, и мышечная память сжала мне горло безвоздушным спазмом. Я провела смычком, раздался тот самый ужасный, дребезжащий звук. Звук моей собственной смерти. Я отложила смычок, взяла инструмент в мастерскую. Я работала над ней несколько дней. Выравнивала деки, укрепляла швы, настраивала душу. Я не чувствовала ничего, кроме задачи, но когда закончила, поднесла её к свету. Скрипка была идеальна. Я вернула ее. На следующий день тот же мужчина прибежал к моей двери, плача и смеясь одновременно. Он кричал в пустоту, благодаря меня, говоря, что она звучит лучше, чем когда-либо. Я стояла за дверью, прижавшись лбом к шершавой древесине, и слушала его счастливые рыдания. И впервые поняла страшную истину. Я могла вернуть музыку инструменту, но не могла вернуть ее себе. Я была тем, кто чинит флейту, но не может извлечь из неё ни звука. Я была хранительницей чужих мелодий, обречённой на вечную тишину. Моя жизнь теперь была этой мастерской, ритуалом починки и редкими монетами, которые я находила в коробке и которые мне были не нужны. Я пряталась здесь, за стеной из чужих поломок, скрывая свою собственную, самую главную поломку. Иногда по ночам я выходила на задний двор и смотрела на огни Невермора на холме. Он был там. И я была здесь. И между нами лежала не просто дистанция, а целая пропасть из тикающих часов, отремонтированных игрушек и безмолвных скрипок. Пропасть, которую мы оба помогли создать. И в тишине своей новой жизни, в ритме монотонной работы, я начала понимать, что, возможно, искала его не для того, чтобы найти ответы, а для того, чтобы показать ему это. Показать, во что он меня превратил. В мастера без музыки. В ремесленника без души.

***

Ветер принес первые зимние запахи — ледяную хвою и дым из труб. Он выл в щелях моей мастерской, пытаясь проникнуть внутрь, но я была глуха к его жалобам. Холод больше не имел власти надо мной. Я сидела за верстаком, разбирая сложный механизм карманного хронометра. Мои пальцы двигались, отсоединяя пружину за пружиной. Это была моя медитация, мой способ существования в мире, где не было ни дня, ни ночи, ни усталости, ни голода, только бесконечная последовательность «поломка — диагноз — ремонт». Ко мне принесли шкатулку. Готическую, из чёрного дерева, с серебряной инкрустацией. Владелица, нервная женщина в плаще, пробормотала что-то об «очень важной вещи для её брата» и «неисправном механизме». Она бросила ящик на крыльцо и почти бегом ретировалась. Шкатулка была тяжелой. Внутри, под слоем выцветшего бархата, скрывался сложный механизм. Я вынула его и положила на верстак под яркий свет лампы. И замерла. Это был механический соловей. Не грубая игрушка, а произведение искусства. Каждое пёрышко было выточено из серебра и позолоты, лапки сгибались в суставах, крошечный клюв был приоткрыт. В его груди, под ажурной решёткой, билось сердце — миниатюрный насос из полированного титана, опутанный золотыми проводами. Почти точная копия моего. Меня охватил странный, холодный паралич. Я смотрела на это создание, на это пародию на жизнь, и видела себя. Такую же прекрасную, такую же мертвую. Такую же одинокую в своём искусственном совершенстве. Я знала, что должна сделать. Завести его. Заставить петь. Но мои пальцы не слушались. Они дрожали — не от страха, а от какого-то глубинного, физиологического отторжения. Прикасаться к этому было всё равно что прикасаться к собственному вскрытому телу. С огромным усилием воли я взяла инструменты. Механизм был хитрым, почти одушевлённым в своём сопротивлении. Я чувствовала, как чья-то воля, чужая одержимость, вплетена в каждую шестерёнку. Это была не просто вещь. Это было послание. И наконец, я нашла неисправность. Крошечную трещину в титановом клапане сердца. Ту самую, что обрекала птицу на вечное молчание. Я починила её, вставила на место новую, выточенную мной деталь, закрыла крышку. Оставалось только завести ключом. Я взяла его, вставила ключ в скважину, повернула. Раздался тихий, почти неслышный щелчок. Затем — шипение сжатого воздуха. Механизм в груди птицы дрогнул. Титановое сердце начало биться. Ровно. Методично. Как мое. Птица вздрогнула, её головка повернулась, стеклянные глаза, казалось, уставились прямо на меня. И она запела. Звук был не живым. Он был идеальным. Это была музыка, лишённая души. Музыка машины. Та самая, что должна была звучать и во мне, если бы я могла издать хоть звук. Птица пела, заливая мастерскую ледяным, безжизненным серебром своих нот. И я сидела напротив, её зеркальное отражение, такая же прекрасная, такая же одинокая в своей ненужной вечности. Я не выдержала, протянула руку и схватила птицу. Я хотела заставить её замолчать. Раздавить. Уничтожить это ужасающее доказательство того, чем я была. Но мои пальцы разжались сами. Я не могла. Это было бы уничтожением единственного существа в этом мире, которое было мне родным. Я опустила птицу на верстак. Она продолжала петь, не понимая, не чувствуя, просто выполняя свою программу. Я встала и отошла к окну. На улице шёл первый снег. Мягкие, пушистые хлопья падали на грязную улицу, укутывая мир в чистый, безмолвный саван. Я прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, слушая, как за моей спиной поет моя механическая сестра.

***

В тот день мастерскую наполнял рассеянный свет зимнего солнца. Я полировала медный корпус астрономического прибора, и вдруг — скрип. Дверь, которую я так редко отпирала изнутри, подалась. Время остановилось. Моё тело застыло, полировка выпала из онемевших пальцев и с покатилась по полу. Весь воздух будто выкачали из комнаты. Это был он. Должен был быть он. Судный день. Расплата. Или спасение. Я не знала, чего хотела сильнее. Я медленно подняла голову, и моё безжизненное сердце, казалось, пропустило один-единственный удар. В дверном проёме стояла Уэнсдей Аддамс. — Элинор. Я не ответила, не могла. Я просто смотрела на неё, всё ещё чувствуя призрачное эхо того, кого ждала, того, кого боялась увидеть. Уэнсдей сделала шаг внутрь, её взгляд скользнул по полкам с отремонтированными механизмами, по верстаку, по моим рукам, всё ещё застывшим в воздухе. — Тебе нужно пойти со мной, — сказала она без предисловий. Я наконец смогла пошевелиться. Я медленно опустила руки и покачала головой. Это была просьба не заставлять меня. — Он вернулся, — продолжила Уэнсдей. — Айзек. Имя, произнесённое вслух, ударило меня с физической силой. — Он не тот, кем был, — её губы сжались. — Он сломался окончательно и теперь считает, что семья Аддамс... что мы украли тебя у него, скрываем тебя. Она сделала паузу, давая мне осознать это. — Он объявил нам войну, Элинор. Он угрожает моей семье. — Уэнсдей смотрела на меня прямо. — Из-за тебя. Я отвернулась и уставилась на свои инструменты, разложенные в безупречном порядке. Все эти отремонтированные вещи. Все эти исправленные поломки. А самая главная поломка — я сама — продолжала сеять хаос. Я думала, что скрылась, что нашла способ существовать, не причиняя вреда. Но я была миной замедленного действия, и часовой механизм, наконец, дотикал до нуля. — Он ищет тебя, — тихо сказала Уэнсдей. — Но он не знает, где ты. И его ярость обрушивается на тех, кого он считает виновными. На нас. Единственный способ остановить это... — она не закончила, но смысл был ясен. Единственный способ — отдать ему то, что он хочет. Меня. Я кивнула. Всего один раз. Потом сняла свой кожаный фартук, испачканный маслом и окисью меди, и аккуратно повесила его на гвоздь, подошла к вешалке и накинула темный плащ. Уэнсдей молча наблюдала за мной. Когда я была готова, она повернулась и открыла дверь. Ослепительный белый свет заснеженной улицы ворвался в полумрак мастерской. Я сделала шаг за порог, оглянулась на свою мастерскую в последний раз.