Глава 5

Гермиона проснулась слишком рано, хотя ночь была такой короткой, что казалась незавершённой. Её глаза открылись не от звука и не от света — от внутреннего толчка, который она знала слишком хорошо. Будто кто-то внутри неё тихо сказал: вставай, нельзя медлить. Этому голосу было неважно, где она находится, есть ли опасность, есть ли необходимость в бодрствовании. Он включался сам по себе — рефлекс после слишком долгого года, который никто не должен переживать в семнадцать. Комната была чужой, несмотря на то что она сама аккуратно разложила свои вещи вчера вечером. Высокие окна затянуты молочным утренним туманом, стены — голые, светлые, слишком ровные. Никаких гобеленов, никаких знакомых красных оттенков. Гостевые корпуса восьмого курса устроены иначе, чем привычные факультетские комнаты, — нейтрально, упорядоченно, словно пытаются не провоцировать ни одну из сторон, не навязывать дом, не навязывать историю. Гермиона сидела на кровати и смотрела перед собой. Тишина комнаты казалась неправильной. Она всегда считала, что любит тишину. Но за последний год тишина стала местом, где слишком часто слышны собственные мысли. Поэтому сейчас тишина немного давила, как пустой класс перед экзаменом. Она провела рукой по одеялу — мягкому, запаху нового дома — и в груди возникло странное ощущение. Ностальгия? Грусть? Страх? Она не успела разобраться, потому что память подала короткую вспышку. Не резкую — просто образ. Каменные стены, коридор, разлетающаяся в стороны пыль, чей-то вопль, Гарри рядом, Рон за её плечом, зелёный свет… Она резко вдохнула, обхватила себя руками и заставила образ рассыпаться. Это — прошлое. Оно больше не должно иметь власти. Она здесь, в новой комнате, в новом крыле, в новом году. Но потрескавшиеся коридоры Хогвартса хранят слишком много, и сложно считать себя новой Гермионой в старом замке. Она посмотрела на стол. На свиток обязанностей старосты — аккуратно свёрнутый, словно он уже контролирует её жизнь. И рядом — тонкий серебристый дневник «Два голоса». Он лежал так, будто ждал. Мягкий серебристый отблеск на обложке был как тихий вопрос: ты вернёшься? Гермиона коснулась обложки кончиками пальцев — и чуть отдёрнула руку, как будто дневник был горячим. Сначала — дела, сказала себе. Потом — мысли. Она встала, расправила плечи и оделась. Привычное движение собирало тело в дисциплину, а душу — в порядок. Это был её механизм защиты. Её способ держаться. Когда она вышла в общую гостиную, первое, что она почувствовала, — удар множества взглядов. Они не резали, не жгли. Они просто… были. Неотвратимые. Внимательные. Иногда доброжелательные. Иногда испуганные. Иногда слишком оценивающие. Гостиная была просторной, светлой, почти торжественно нейтральной. Высокие окна пропускали туман, диваны были широкими, круглые столы — уютными. Но отсутствие факультетских цветов делало комнату странно безликой. Не дом. Не укрытие. Не история. Гермиона вошла, и разговоры постепенно стихли — плавно, но явно. Она почувствовала, как сердце сделало лишний удар. В центре внимания. Опять. Снова. Ханна Аббот первой улыбнулась ей — тепло, словно хотела поддержать. — Доброе утро, Гермиона! Мы начали разбирать вопросы к Макгонагалл. Это… оказалось сложнее, чем мы думали. Парвати, сидящая за столом со свитками, подняла голову: — Нам нужны твои решения. Ну… ты же староста. Слово староста будто ткнуло её острым концом. Она села рядом, взяла пару пергаментов, пробежалась глазами по строкам и поняла, что половина просьб — абсурдные. Кто-то хотел окна, выходящие только на горы. Кто-то требовал тишину после девяти. Кто-то хотел «минимальный контакт со слизеринцами в ночные часы». Кто-то жаловался на слишком мягкие подушки. Гермиона закрыла глаза и сделала глубокий вдох. — Хорошо, — сказала она. — Разберём всё по порядку. Только… не все сразу. — Ты справишься, — улыбнулась Сьюзан Боунс. Это было сказано искренне — и именно поэтому тяжело. Потому что они ждали, что она справится. Всегда. В этот момент дверь гостиной мягко открылась, и в комнату вошёл Драко Малфой. Он явно не собирался никого впечатлять — но впечатление было. В идеально сидящем тёмном костюме, с прямой осанкой, с выражением лица, которое можно принять за равнодушное, но в котором читалась непоколебимая самодисциплина, он казался человеком, который пришёл не учиться, а оценивать остальных. Несколько учеников инстинктивно переступили чуть дальше. Не от страха — от уважения, смешанного с настороженностью. Драко прошёл мимо, посмотрев на пергаменты у Гермионы. — Уже решаешь чужие проблемы? — спокойно спросил он. — Первый день, между прочим. Ты могла бы хотя бы выпить чаю. — Это моя обязанность, — сказала она ровно. — Забавно, — произнёс он. — Некоторые обязанности навязываются тем, кто и без них нагружен больше всех. Она не успела ответить — он уже шёл дальше. И Гермиона почувствовала, как что-то под сердцем неприятно сжалось. Не от злости. От точности. От того, что он сказал вслух то, чего никто никогда не замечал. Утро оказалось хуже, чем она думала. Спор за спором. Просьба за просьбой. Претензия за претензией. — Гермиона, можно нас расселить подальше от парня, который храпит? — Гермиона, у нас окна сквозят! — Гермиона, слизеринцы занимают лучшие места за столом! — Гермиона, гриффиндорцы слишком шумные! — Гермиона, у нас нет места в шкафу! — Гермиона, это несправедливо! Она делала пометки, пыталась разбираться, сохранять спокойствие. Каждый раз, когда она поворачивалась, она ловила взгляд — чей-то. Не всегда один и тот же, но одинаково ожидающий. И внутри начинал подниматься тот старый знакомый комок: я не могу подвести их. я должна справиться. я должна быть сильнее, чем чувствую себя. — Всё хорошо? — тихо спросила Парвати. Гермиона улыбнулась. Почти безупречно. — Конечно. Хотя внутри уже росла усталость. Когда пришли Гарри и Рон, напряжение на секунду отпустило. Они появились в дверном проёме — Гарри спокойный, Джинни рядом с ним, а Рон… Рон улыбался так, будто всё вокруг — просто оживлённый фон. Он сразу подошёл, обнял её. Тёпло. Родным движением. И всё же какая-то часть её осталась напряжённой. — Ну что? — спросил он. — Живёшь? Справляешься? Помогаю морально. — Ты всегда помогаешь, — ответила она. Он улыбнулся, поцеловал её в лоб — чуть неловко. И рядом прозвучал тихий смешок. — Он пытается занять территорию, — сказал Забини, проходя мимо. — Трогательно, честно. Гермиона нахмурилась: — Забини. Не сейчас. — Всё, всё, — он поднял руки, уходя к Дапни. — Просто наблюдение. А Дапни, даже не взглянув на него, произнесла ледяным тоном: — Забини, отойди от меня, пока я не сделала вид, что не знаю тебя. Комната взорвалась смехом. Гермиона — впервые за день — тоже тихо рассмеялась. После обеда Гермиона поднялась в кабинет директора с тем же ощущением, с которым когда-то шла на экзамены: собранная, сосредоточенная, с чётким внутренним «нельзя ошибиться». Кабинет Макгонагалл всё ещё носил следы прежних времён — высокие полки с книгами, портреты, которые сделали вид, что дремлют, но на самом деле внимательно слушают, старый стол, нагруженный аккуратными стопками бумаг. Лишь кресло директора казалось другим: не таким тяжёлым, как при Дамблдоре, но всё равно — местом власти. — Мисс Грейнджер, — Макгонагалл кивнула ей, жестом пригласив сесть. — Поздравляю с назначением. Это не просто честь, но и серьёзный труд. «Я знаю», — хотела было сказать Гермиона, но только кивнула и села на край кресла, автоматически выпрямив спину. Далее последовал целый поток указаний. Какие вопросы она должна решать сама, какие — передавать преподавателям. К кому обращаться по вопросам безопасности. Как организовать вечерние собрания курса. Как фиксировать жалобы. Как следить за тем, чтобы никто не оставался… вне. Макгонагалл говорила ровным, чётким голосом, делая пометки в своих списках, иногда задерживая на Гермионе взгляд — долгий, оценивающий, но не холодный. — Вам придётся быть посредником, мисс Грейнджер, — сказала она в какой-то момент, сложив руки на столе. — Между теми, кто до сих пор не может простить, и теми, кто до сих пор не может объяснить. Вы понимаете, насколько это сложно? — Да, профессор, — ответила Гермиона. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. «Я делала это весь прошлый год», — добавила она мысленно, но вслух не произнесла. — Я выбрала вас не потому, что вы… — Макгонагалл слегка сжала губы, подыскивая выражение, — идеальный ученик. И не только из-за ваших оценок. А потому, что вы умеете видеть шире рамок своего опыта. И не отворачиваетесь от неприятных задач. Эти слова легли в неё тяжёлым, но странно тёплым грузом. Ей хотелось сказать: я очень устала быть той, кто «умеет не отворачиваться». Но она только глубже вдохнула и кивнула. — Постарайтесь, — мягко добавила Макгонагалл, — не тащить всё в одиночку. Это не требование, а совет. Гермиона улыбнулась краем губ — слишком быстро, чтобы эта улыбка успела стать настоящей. — Я постараюсь, профессор. Она аккуратно собрала свои записи, встала, поблагодарила ещё раз и вышла из кабинета, чувствуя на плечах невидимый, но очень осязаемый плащ ответственности. Коридор показался странно узким после просторного кабинета: камень у стен чуть влажный, воздух прохладный, портреты — чересчур внимательные. Не тащить всё в одиночку, повторила она про себя. Конечно. Как будто я умею по-другому. Она только успела сделать три шага по коридору, как из-за поворота вылетели две фигуры и почти врезались в неё. Сьюзан Боунс резко притормозила, Падма едва не уронила стопку свитков. — Гермиона! — в унисон выдохнули они. — Мы как раз к тебе! — добавила Сьюзан, запыхавшись. — У нас… э-э… небольшая ситуация, — осторожно вставила Падма. Слово «небольшая» прозвучало с таким напряжением, что Гермиона автоматически прижала к груди папку с конспектами. — Что случилось? — она уже знала, что ответ ей не понравится. — Две комнаты отказались делить общую дверь, — выпалила Сьюзан. — Совсем. Они сказали, что это «противоречит их базовым потребностям безопасности». — И, — подхватила Падма, нервно поправляя волосы, — кто-то пустил слух, что слизеринцы… шипят ночью, — она прикусила губу, — и это «мешает спать». На секунду Гермиона просто молча моргнула. Картина была настолько абсурдной, что в любом другом мире она, возможно, рассмеялась бы. Но в этом — она вдруг отчётливо увидела не комнату, не двери и даже не тех, кто спорит. Она увидела тонкую трещину, которая до сих пор проходит через весь их курс: страх, смешанный с предубеждением, с недоговорённым, с недолеченным. Она закрыла глаза, на мгновение позволив себе усталость. — Идеально, — тихо произнесла она, почти шёпотом. — Просто идеально. — Я знаю, как это звучит, — быстро заговорила Сьюзан. — И это глупо, правда. Но они вцепились, как в вопрос чести. — И самое плохое, — вздохнула Падма, — что обе стороны уверены, что правы. Гермиона открыла глаза. Холод каменных стен рядом стал ощутимее. Где-то в глубине замка кто-то смеялся, коридор наполнил приглушённый шум, а ей в этот момент хотелось только одного — хотя бы пять минут тишины, чтобы подумать. Но тишина была роскошью. А у старосты роскоши не было. — Ладно, — сказала она, выпрямив плечи. — Пойдём разбираться. Она взглянула на свитки в своих руках — записи Макгонагалл о структуре курса, о примирении, о поддержке и «работе с конфликтами». «Не тащи всё в одиночку», — всплыло в памяти. Поздно, подумала она. Я уже тащу. Когда вечер наконец затих, а за стенами комнаты осталось только редкое эхо шагов и шелест страниц где-то в общей гостиной, Гермиона опустилась на кровать так, будто на неё легли все разговоры дня. Пальцы слегка дрожали — не от страха, а от усталости. Голова была набита голосами, просьбами, заботами чужих людей, которых она пыталась удержать от мелких и больших глупостей. Она посмотрела на дневник. Он лежал спокойно, будто дожидался именно этого часа суток — когда она наконец перестанет держать спину прямая. Она медленно открыла его. «Ты здесь?» Ответ проявился почти сразу — и от этого в груди что-то тёпло качнулось. «Да. А ты?» Её пальцы почему-то стали чуть теплее. Она написала: «Да. Просто… наконец села.» Пауза была короткой, как лёгкий вдох. «Плохой день?» Гермиона закусила губу. Она не хотела жаловаться — но говорить это кому-то знакомому было бы странно. А незнакомцу — удивительно легко. «Не плохой. Просто очень длинный. Мне кажется, я сегодня разговаривала больше, чем за всё лето.» Ответ появился не сразу. Она поймала себя на том, что смотрит на страницу слишком внимательно, будто вглядывается в дверь, за которой ждёт чей-то голос. И вдруг: «Иногда от людей устаёшь сильнее, чем от работы.» Она вздрогнула. Это была слишком точная фраза. Слишком узнаваемая. «Да… пожалуй. Сегодня я чувствовала себя чем-то вроде… стены. Все на неё опираются. А она трещит.» Долгая пауза. Она снова поймала себя на том, что ждёт — почти с нетерпением. Наконец: «Стена, которая трещит — всё ещё стена. Но ей имеет смысл иногда отдыхать.» Гермиона неожиданно улыбнулась. Улыбка вышла тихой, почти виноватой. Откуда ему это знать? Почему он пишет так… разумно? Она решила спросить то, что пришло в голову первым — странно личное и в то же время совершенно безопасное. «Можно… глупый вопрос?» Ответ пришёл почти мгновенно: «Глупые вопросы — самые честные. Спрашивай.» Она почувствовала лёгкий, смешной холодок под сердцем — как будто пишет новому знакомому и не уверена, как тот отреагирует. «Какая у тебя любимая вещь, которую ты делаешь вечером? Не обязательно что-то особенное. Просто… когда день заканчивается.» Теперь пауза была длиннее. Так длинно, что она подумала, что перегнула с личностью. Сердце чуть ускорилось — глупо, но она почувствовала, как в животе появилась маленькая искра ожидания. И наконец строка появилась: «Спокойный чай. Одной чашки обычно достаточно. Если день был трудным — две.» Гермиона выдохнула — не поняла, что задержала дыхание. «Какой?» На этот раз ответ пришёл быстрее. «Чёрный. Без сахара.» Она улыбнулась. Слишком тепло для человека, которого она даже не видела. «Подходит тебе.» Пауза. На этот раз — ощутимая, как будто он тоже подбирал слова. «Почему?» Она задумалась всего на секунду. «Потому что люди, которые держат себя под контролем весь день, обычно выбирают что-то простое. Без украшений. Без лишнего.» Теперь тишина была долгой. Такой долгой, что Гермиона снова поймала себя на том, что смотрит на страницу слишком внимательно, словно ждёт сердцебиения между строк. Наконец: «Звучит… ближе к правде, чем хотелось бы признавать.» Она почувствовала, как мышцы плеч впервые за весь день немного расслабились. Гермиона закрыла дневник обеими ладонями, будто боялась случайно оставить на странице лишнее слово. День был длинным, слишком долгим, и переписка — короткая, но неожиданно человечная — стала его единственным мягким завершением. Она уже наклонилась, чтобы положить дневник в тумбочку. Уголок обложки почти скользнул внутрь. Рука отпустила. И в этот миг на странице — на чистой, пустой, уже закрытой — вспыхнула серебристая строка. Сначала едва заметная. Почти сонная. Как тихий голос, который не хотел нарушать тишину. Потом чёткая: «До завтра.» Гермиона замерла. Сердце сделало тихий, короткий скачок — неожиданно тёплый. Не сильный, не тревожный — просто живой. Она медленно развернула дневник обратно, словно боялась спугнуть этот момент. Внутри не было ничего больше — ни продолжения, ни пояснений. Только эти два слова, оставленные так буднично, будто он писал их неотрывно от разговора, будто это самое естественное завершение вечера. До завтра. Она прочитала их ещё раз. И ещё. И поймала себя на том, что улыбается — устало, чуть растерянно, но искренне. Это было странно. Глупо. Неправильно. И почему-то… приятно. — До завтра… — тихо повторила она в пустой комнате, закрывая дневник уже гораздо осторожнее, чем собиралась. Она положила его на тумбочку — поверх книг, не пряча. Как будто её рука отказалась спрятать вещь, которая вдруг перестала казаться просто магической игрушкой. Лампа погасла. Комната погрузилась в мягкий полумрак.