Глава 4

Драко шагал по каменным плитам первого этажа так, будто и стены, и воздух, и тени — всё вокруг принадлежало ему не меньше, чем его собственная фамилия. Он двигался уверенно, размеренно, сохраняя ту идеальную осанку, которой его учили с детства и которая теперь была не просто привычкой, а бронёй. Его шаги были почти бесшумными, но в тишине коридора они ощущались весомо — как будто сами плиты пола признавали под его ногами наследника древнего рода. Забини шел рядом, лениво поправляя плащ, будто прогуливался по бульварам Парижа, а не возвращался в школу, пережившую войну. Он вдохнул поглубже и сказал: — Не думал, что когда-нибудь снова почувствую запах этих коридоров. Скучал, честно говоря. Немного. По краске на стенах. По вечным попыткам кого-то где-то взорвать. По тому, как здесь все бегают, будто жизнь зависит от скорости. — Некоторые жизни действительно зависели, — тихо сказал Драко, но не с горечью, а как будто произносил вполне очевидный факт. — Ну да, — отмахнулся Блейз. — Теперь всё иначе. Теперь мы восьмой курс, возвращение избранных, восстановление магического образования, новая глава, светлое будущее и прочая скучная чушь из брошюр Министерства. Драко лишь выдохнул. Не насмешливо. Не устало. Просто ровный, холодный выдох — как делает человек, который давно перестал воспринимать громкие обещания о «светлом будущем» всерьёз. Они поднялись по широкой лестнице, и Драко почувствовал на себе взгляды. Младшие курсы провожали его глазами — кто-то с осторожностью, кто-то с прямым любопытством, кто-то с испугом, который они пытались скрыть. Пара второкурсников даже переступила на другую сторону лестницы, словно невидимая граница отделяла их от него. Драко заметил это краем глаза и ощутил ту же смесь раздражения и ледяного равнодушия, которую чувствовал всегда. Его никогда не пугали взгляды. Ни тогда, когда он был мальчишкой, которого боялись учителя. Ни тогда, когда он был юношей, которого боялись ровесники. Ни сейчас. Сейчас он стал человеком, которого боялись из-за прошлого, которое он не выбирал. — Ты заметил? — сказал Блейз, чуть наклоняясь к нему. — Они смотрят на тебя так, будто ты вот-вот превратишься в тёмный след на полу. — Пусть смотрят, — ответил Драко. — Я не обязан им улыбаться. — Да кто просит? — хмыкнул Блейз. — Ты когда улыбаешься, у людей вообще отпадает речь. И чаще не от радости. Драко ничего не ответил, потому что впереди уже распахивались двери Большого зала — и их шаги отозвались в широком пространстве, теперь совершенно ином. Столы домов были убраны. Комната стала просторнее, пустее. У дальней стены установили возвышение, на котором стояла Макгонагалл — тонкая, строгая, как лезвие, которое невозможно согнуть даже силой. Рядом Флитвик, мадам Трюк, профессор Стебель и пара новоприбывших преподавателей. Перед ними расставили полукруг стульев — не тронов, не скамеек домов, а одинаковых, нейтральных мест. Хогвартс явно пытался начать заново. В зале собрался восьмой курс, и Драко внимательно отметил тех, кто вернулся. Дин Томас — спокойный, уверенный, сдержанный; Ханна Аббот — нервная, но стойкая; Джастин Финч-Флетчли — всё ещё слегка растерянный, будто не до конца понял, зачем возвращается; Парвати и Падма — вместе, как всегда; Сьюзан Боунс; Кэти Белл, которая теперь выглядела старше и спокойнее; Михаил Корнер; Дапни Гринграсс, сдержанная, как всегда; Теодор Нотт — задумчивый, чуть насмешливый; Забини, который даже в такой момент выглядел так, будто пришёл на гала-вечер; Маркус Белби. И затем — она. Гермиона Грейнджер вошла в зал с выражением лица, которое невозможно спутать: она была собрана, готова к тому, что на неё будут смотреть, но в глубине её взгляда был небольшой, почти незаметный след внутреннего напряжения. Она держалась ровно, уверенно, но не пыталась доминировать. Её мантия была безупречно застёгнута, движения — точны, выражение — сосредоточено. И всё же Драко увидел то, чего не видели прохожие: усталость, точно спрятанную за силой. Он отвернулся, не желая думать слишком долго о том, что эта усталость в чём-то эхом напоминает его собственную. Макгонагалл заговорила. Голос её был строгим, но не суровым — скорее, требовательным к молодым людям, которых жизнь заставила слишком быстро стать взрослыми. — Дамы и господа восьмого курса, — начала она, — вы возвращаетесь сюда в особых условиях. Всё, что вы пережили, оставило следы не только в этом замке, но и в каждом из вас. Здесь — место для восстановления, обучения, объединения. Поэтому в этом году вы будете учиться вместе. Один курс. Одна программа. Один общий блок общежитий. Никаких делений по факультетам до конца года. Шепот пронёсся по залу. Кто-то зашипел, кто-то фыркнул, кто-то будто облегчённо вздохнул. Блейз наклонился к Драко: — Представляешь? Все дома вместе. Политика в новом формате. Дружба, сплочённость. Фальшивка в красивой оболочке. — Обычно фальшивки работают до первого же конфликта, — тихо сказал Драко. Макгонагалл продолжила: — Учебный процесс будет интенсивным. Мы повышаем сложность программы. А чтобы координировать работу курса, вам нужен староста. Вот здесь и началось. — Грейнджер! — кто-то выпалил первым. — Конечно Грейнджер! — подхватил другой. — Да кого ещё?! — раздалось со стороны Парвати. — Нам нужен кто-то поскромнее! — возразил кто-то с противоположного конца зала. — С чего это?! — Она слишком умная! — Нам нужен человек попроще! — Ты сам попроще, вот и выдвигайся! — Может, Малфоя? — Малфоя?! Ты рехнулся?! — Малфой, староста… ну вы и фантазёры… — А что, дисциплину бы навёл. — Или бы напугал половину курса! — Ой, да ладно, у него и так лицо, чтобы командовать! — Да заткнитесь вы уже! Галдёж был оглушительным. Слова — глупые, резкие, бессмысленные — летели через зал, как беспорядочные заклинания. Драко молчал. Он сидел так, будто всё происходящее никак его не касалось. Лицо — спокойное, неподвижное. Внутри — ни удовольствия, ни раздражения. Споры о том, кто должен быть старостой, казались ему излишне громкими и жалкими. Забини наклонился и прошептал: — Мог бы и стать старостой. Чуть-чуть харизмы — и всех бы уложил. — Я не хочу командовать ими, — сухо ответил Драко. — Это и делает тебя кандидатом лучше всех, — усмехнулся Блейз. Макгонагалл вновь подняла руку, и зал замолк. — Старостой восьмого курса назначается Гермиона Грейнджер, — сказала она спокойно, но твёрдо, ни на миг не сомневаясь в решении. Некоторые аплодировали искренне. Некоторые — для вида. Некоторые сидели, свернувшись в собственных мыслях. Драко не аплодировал. Он лишь наблюдал. Гермиона поднялась — не гордо, но и не смущённо. Она приняла решение спокойно: поджала губы, слегка кивнула Макгонагалл и села. Но в её жесте, в линиях плеч — в этой едва заметной дрожи, которую увидел только внимательный взгляд — было то, что Драко знал слишком хорошо: внутри неё всегда живёт больше ответственности, чем она позволяет себе признавать. После собрания студенты разошлись. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то расстраивался. Драко и Забини шли рядом по коридору, и Блейз, как водится, комментировал всё вокруг: — Староста Грейнджер… этого стоило ожидать. Она же воплощение контроля. Хотя, признаюсь, если бы старостой стал ты, я бы поставил на тебя целый мешок галеонов. Ты выглядишь так, будто уже командуешь. — Я выгляжу так, будто умею держать спину прямо, — отозвался Драко. — Это и есть половина власти, — заметил Забини. — Остальное — голос и взгляд. У тебя оба. Драко не стал отвечать, хотя знал: Блейз был отчасти прав. Но он не считал это преимуществом. Он считал это необходимостью. Они подошли к общей гостиной. Руна Единства на арке выглядела слишком простой, чтобы иметь смысл, слишком масштабной, чтобы быть правдивой. Драко хмыкнул, но вошёл внутрь. Комната была просторной, с большим камином, мягкими креслами, столами для учебы. В ней не чувствовалось разделения домов — и это одновременно облегчало воздух и делало всё пространство чужим. Позже, вечером, когда огни в гостиной стихли, а студенты разошлись, Драко сидел у окна своей комнаты. Туманное озеро мерцало внизу, свет факелов отражался в воде золотыми точками. Он держал в руках дневник. Тонкий, серебристый, с гладкими страницами. Он не хотел открывать его. Драко открыл дневник без особого намерения. Это было скорее машинальное движение, чем желание поговорить: пальцы раздвинули страницы, перо коснулось бумаги, и он написал почти лениво: «Ты здесь?» Ответ пришёл быстро: «Да. А ты?» Он слегка приподнял бровь — жест скорее привычки, чем эмоции — и ответил: «Проверяю, работает ли эта штука.» «Она работает, если ею пользуются.» Уголок его губ едва заметно двинулся. Не улыбка — тень реакции. Он написал: «У меня сегодня был довольно насыщенный день.» Эта формулировка была нарочито обтекаемой, но именно такой и должна была быть. Ответ появился в той же осторожной манере: «Похоже, что у нас обоих. Слишком много новых лиц. Слишком много шума.» Это мог написать кто угодно: первокурсник, старшекурсник, учитель, даже кто-то, живущий за сотни миль. «Шум — не проблема. Проблема — люди, создающие его.» Пауза. Короткая. «Иногда сложнее всего привыкать не к месту, а к людям.» Он задержал взгляд на этих словах дольше, чем собирался. Но прежде чем он ответил, на странице появилась новая фраза: «Можно странный вопрос?» Он чуть замер, хотя не подал виду. «Пробуй.» — слишком прямое слово, но он не стал стирать. Ответ проявился неожиданно быстро, будто был написан без раздумий: «Какой у тебя любимый цвет?» Драко моргнул. Перо зависло у бумаги. Его пальцы едва заметно сжались. Это был слишком простой вопрос. Слишком неожиданный. Слишком… обычный. Он не помнил, когда его последний раз спрашивали о чём-то таком. Не о вине его семьи. Не о войне. Не о его обязанностях. Не о возвращении в школу. А о цвете. Ничтожное, детское, бытовое — и потому абсолютно разоружающее. На миг он ощутил, как внутренняя броня сдвигается — почти неощутимо, но достаточно, чтобы он заметил. Он заставил себя ответить ровно, как всегда: «Не думаю, что у меня есть один любимый цвет.» Пауза. И вдруг — порыв, который он не успел подавить: «Но ближе всего — оттенки серого.» Он тут же пожалел, что уточнил. Это выглядело слишком… личным. Слишком искренним. Ответ пришёл мягко, спокойно: «Подходит тебе.» Он снова моргнул — на этот раз раздражённо. «Почему?» Пауза стала длиннее прежнего. «Потому что это цвет тех, кто умеет держать себя в руках.» Драко закрыл дневник. Резким движением — не агрессивным, но быстрым. Как человек, которому нужно оборвать ниточку, прежде чем она натянется слишком сильно. Он опустил дневник на стол, провёл ладонью по обложке, словно стирал след от собственных эмоций. Чёртова магия. Чёртовы пустяковые вопросы. Чёртов блокнот, который он не собирался открывать сегодня. Но открыл. И теперь думал о цветах. О бесполезных, простых, человеческих цветах. И о том, что кто-то, кто не знает его имени, умудрился попасть именно туда, куда никто годами не смел заходить — под ледяную поверхность.