Глава 18

Драко Он вышел из кабинета так, будто ничего не произошло. Ровно. Спокойно. Без лишнего движения. Дверь закрылась за его спиной мягко, почти бесшумно, и Драко не позволил себе остановиться рядом с ней ни на секунду дольше, чем требовалось. Коридор был пуст, воздух — прохладен, камень под ногами — привычно твёрд, и всё это должно было вернуть его в состояние нормальности. Должно было напомнить: существуют стены, пол, расстояние, шаги. Существуют вещи, которые можно измерить. Но его губы всё ещё помнили её. Эта мысль пришла настолько резко, что он почти разозлился. Не на неё. На себя. На то, что тело оказалось быстрее разума и теперь отказывалось подчиняться логике. Поцелуй был коротким. Резким. Почти намеренно лишённым мягкости. Он не должен был оставить после себя ничего, кроме точки. Доказательства. Предупреждения. Но оставил. Он шёл по коридору, не меняя темпа, и чувствовал — с раздражающей ясностью — тепло её запястья под своими пальцами. Это было даже не воспоминание, а почти физическое ощущение, слишком живое и настойчивое, будто его кожа упрямо отказывалась признавать, что всё уже осталось позади. Он помнил, какой тонкой оказалась её рука, как легко его пальцы сомкнулись вокруг запястья. Помнил едва заметное напряжение мышц под кожей, короткую заминку, возникшую между ними в тот момент, когда расстояние ещё можно было сохранить. На долю секунды она замерла, словно сама не знала, что делать дальше. Отступить, разорвать этот опасный миг, вернуть всё на привычные места — или остаться там, где стояла, несмотря на очевидность происходящего. И она осталась. Почему-то именно эта деталь не давала ему покоя. Не сам поцелуй, каким бы безрассудным он ни был. Не её взгляд, не удивление, мелькнувшее в нём, не напряжённое молчание после. Всё это можно было объяснить, разобрать по частям, найти оправдание или хотя бы логичную причину. Он умел анализировать собственные ошибки, умел раскладывать чувства на составляющие до тех пор, пока они не теряли остроту. По крайней мере, раньше это всегда работало. Но её решение остаться не поддавалось никаким удобным объяснениям. Она могла отступить, могла отвернуться, могла остановить его ещё до того, как всё произошло. Любой из этих вариантов выглядел бы естественным. Правильным. Предсказуемым. Особенно для Гермионы Грейнджер, которая столько лет смотрела на него с недоверием, раздражением или откровенной неприязнью. Однако она не сделала ничего из этого. Именно это возвращалось к нему снова и снова, настойчиво пробиваясь сквозь любые попытки думать о чём-то другом. Эта короткая пауза, этот едва уловимый миг выбора, после которого она не сделала шаг назад. Он вспоминал его с почти болезненной точностью. Не секунду даже — долю секунды. Момент, когда ещё можно было всё остановить. Когда каждый из них стоял на границе между тем, что было раньше, и тем, что неизбежно должно было измениться после. Драко сжал челюсть сильнее и отвернулся от собственных мыслей так же безуспешно, как человек отворачивается от отражения в зеркале. Он слишком хорошо знал людей. По крайней мере, всегда считал, что знает. Страх, неприязнь, раздражение — всё это читалось легко. Он видел подобные реакции сотни раз. Особенно когда дело касалось его самого. Люди отступали. Отворачивались. Закрывались. Выбирали безопасное расстояние, за которым можно было сохранить контроль над ситуацией и над собой. Грейнджер не выбрала безопасность. Именно поэтому сейчас внутри него было так невыносимо тихо и одновременно шумно. Словно одна часть сознания пыталась сохранить привычный порядок, а другая уже понимала, что порядок давно нарушен. Он помнил, как её дыхание сбилось. Как её глаза на мгновение расширились от неожиданности. Как между ними исчезло привычное пространство для колкостей, споров и взаимной защиты. Остались только они двое и правда, которую оба слишком долго обходили стороной, предпочитая делать вид, что её не существует. От этой мысли стало почти физически некомфортно. Драко всегда предпочитал ясность. Предпочитал вещи, которые можно контролировать, просчитывать, держать под наблюдением. Мир становился проще, когда у каждого поступка была причина, у каждого решения — логика, а у каждого человека — понятные мотивы. Но рядом с ней всё чаще происходило обратное. Она разрушала порядок одним взглядом, одной фразой, одним своим упрямым присутствием. И хуже всего было то, что он начал ждать этого. Неожиданно для самого себя он начал замечать её раньше других. Искать взглядом в библиотеке, в коридорах, на занятиях. Привык к её замечаниям, к её способности спорить до последнего аргумента, к тому, как она смотрела прямо в глаза, даже когда весь остальной мир предпочитал отвести взгляд. Он ждал её раздражающего умения видеть больше, чем следовало. Её способности замечать трещины там, где остальные видели только идеально выстроенный фасад. Рядом с ней становилось невозможно спрятаться за фамилией Малфой, за привычной холодностью, за ролью человека, которому всё безразлично. Он ненавидел это. И, кажется, уже давно перестал ненавидеть достаточно сильно. Перед глазами снова вспыхнуло её лицо. Слишком близко. Слишком отчётливо. Локон у щеки. Напряжённая линия плеч. Губы, которые на мгновение приоткрылись от удивления. И взгляд — растерянный лишь секунду, прежде чем в нём снова появилось то самое упрямство, которое всегда выводило его из себя. Он поймал себя на том, что вспоминает каждую мелочь. Не только сегодняшний вечер. Всё последнее время. Как она морщила переносицу над сложным текстом. Как машинально поправляла волосы, когда задумывалась. Как раздражённо поджимала губы, если понимала, что он в чём-то прав. Слишком подробно. Слишком бережно. Словно боялся что-то потерять. От этой мысли внутри неприятно кольнуло. Он сделал вдох медленнее, чем обычно, пытаясь вернуть себе привычное ощущение контроля. Это было ошибкой. Фраза прозвучала внутри почти с той же интонацией, с какой он произнёс её когда-то в библиотеке. Но теперь она не работала. Тогда она хотя бы могла служить границей. Сегодня — нет. Сегодня эта фраза выглядела смешно. Жалко. Как попытка назвать пожар неправильным освещением. Он свернул к лестнице, спустился на один пролёт ниже и остановился у окна, выходящего на внутренний двор. За стеклом вечер был мутным, серым, с редкими пятнами света в окнах противоположного крыла. Всё выглядело спокойно и безразлично. Хогвартс вообще обладал отвратительной способностью продолжать существовать после событий, которые внутри человека ощущались как разрушение. Драко опёрся ладонью о подоконник и впервые позволил себе выдохнуть не так ровно, как хотелось бы. Он не должен был её целовать. Это было очевидно. Но хуже было другое: он знал, что сделал бы это снова. Эта мысль не ворвалась, не обожгла, не испугала. Она просто появилась — тихая, точная, окончательная. Драко медленно закрыл глаза, но темнота тут же вернула ему её лицо: чуть приоткрытые губы, напряжённый взгляд, подбородок, поднятый с упрямством, которое всегда выводило его из себя и почему-то заставляло смотреть дольше. Локоны у виска выбились из аккуратной причёски, один — тонкий, тёплого каштанового оттенка — лёг на щёку, и он, к собственному раздражению, вспомнил это слишком отчётливо. переносицу, когда пыталась не признать очевидное. Как села дальше, чем обычно, словно расстояние могло отменить то, что уже произошло между ними. Как говорила «нет» слишком быстро. Как сказала: «Ты просто боишься». Он открыл глаза. Вот это и было хуже всего. Не поцелуй. Не её реакция. Даже не то, что она не отступила. А то, что она попала точно. Драко оттолкнулся от подоконника и пошёл дальше. Теперь уже быстрее. Не бегством — он бы никогда не назвал это бегством, — но с той собранной резкостью, которая обычно означала, что оставаться на месте опаснее, чем двигаться. В гостиной восьмого курса было шумнее, чем он ожидал. Несколько человек сидели у камина, кто-то спорил над конспектом, Забини расположился в кресле с видом человека, которому мир задолжал развлечений и постепенно их выплачивает. Он поднял взгляд почти сразу, как только Драко вошёл. И, конечно, заметил всё. Драко понял это по тому, как Блейз не улыбнулся сразу. Сначала он внимательно посмотрел — быстро, остро, почти незаметно. Потом уже уголок его губ дрогнул. — О, — сказал Забини. — Вот это лицо я знаю. Драко прошёл мимо. — Сомневаюсь. — Нет, правда знаю, — Блейз поднялся с кресла и лениво потянулся, как кот, которому только что подали повод жить. — Это лицо человека, который сделал что-то крайне неразумное, но пока убеждает себя, что всё было частью плана. Драко остановился у стола, взял графин с водой и налил себе стакан. — Тебе скучно? — Невероятно. Поэтому я и смотрю на тебя. Ты сегодня обещаешь быть содержательным. — Найди себе другую жертву. — Другие слишком простые. Драко сделал глоток. Вода была прохладной, почти ледяной, и на секунду это помогло. На одну короткую секунду. Блейз подошёл ближе, но не слишком. У него было редкое умение переходить границы ровно настолько, чтобы их заметили, но не настолько, чтобы его пришлось проклясть. — Это Грейнджер? Драко повернул к нему голову. Медленно. — Забини. — Я просто уточняю. Хотя нет, вру. Я не уточняю. Я уже знаю. — Ты ничего не знаешь. — Я всего лишь наблюдаю, как ты входишь в комнату с видом человека, который либо кого-то поцеловал, либо кого-то убил. И поскольку на твоей мантии нет крови, я делаю выводы. Пальцы Драко на стакане сжались сильнее. Забини это заметил. Разумеется, заметил. Улыбка исчезла с его лица не сразу, но стала тише. — Значит, всё-таки она. Драко поставил стакан на стол. Аккуратно. Без звука. — Если ты продолжишь, я действительно обеспечу кровь на мантии. — Моей или своей? — Выбирай. — Какая роскошь, — тихо сказал Блейз, но взгляд у него уже был серьёзнее. — Ладно. Не буду. Он замолчал. И именно это оказалось неожиданно неприятным. Драко был готов к шуткам, к насмешкам, к ленивым провокациям. Он даже предпочёл бы их. С ними можно было работать. Их можно было отбить, высмеять, поставить на место. Но молчание Забини было другим. Почти понимающим. — Это было ошибкой, — произнёс Драко. Фраза вышла сама. Слишком быстро. Блейз чуть приподнял брови. — Ты говоришь это мне или себе? Драко посмотрел на него так, что большинство людей предпочли бы немедленно извиниться. Блейз не предпочёл. — Понял, — сказал он. — Себе. — Я не собираюсь это обсуждать. — Конечно. Ты вообще не собираешься обсуждать ничего, что имеет значение. Это часть твоего очарования. — Ты сегодня особенно раздражаешь. — Нет, сегодня ты особенно раздражаем. Драко отвернулся к окну. Разговоры в гостиной снова стали фоном, но теперь он слышал их слишком отчётливо: смех у камина, скрип пера, чей-то шёпот. Всё это казалось чужим, неуместно обычным. Блейз тихо подошёл и остановился рядом. — Ты ушёл? — спросил он. Драко не сразу ответил. — Да. — После? Пауза. — Да. Блейз выдохнул через нос. — Классика. — Осторожнее. — Нет, я серьёзно. Ты сделал ровно то, что сделал бы человек, который испугался не поцелуя, а его последствий. Драко медленно повернулся. — Ты слишком свободно используешь слово «испугался». — Потому что ты слишком демонстративно делаешь вид, что оно к тебе не относится. На несколько секунд между ними повисла тишина. Не враждебная. Но плотная. Драко мог бы ответить. Мог бы сказать что-нибудь язвительное, точное, достаточно холодное, чтобы Блейз отступил. Он даже почти сформулировал фразу. Но в самый последний момент понял, что устал. Не от Забини. От необходимости снова и снова доказывать, что ничего не задело. — Она сказала то же самое, — произнёс он негромко. Блейз посмотрел на него внимательнее. — Что ты боишься? Драко промолчал. Ответ не требовался. Блейз медленно кивнул, и на этот раз в его лице не было насмешки. — Умная девушка. — Невыносимая. — Обычно это одно и то же. Драко усмехнулся краем губ, но почти сразу отвёл взгляд. — Она не должна была… Он замолчал. Блейз не стал торопить. И это, пожалуй, было самым неожиданным. — Что? — спросил он наконец, уже тише. Драко смотрел на серое стекло окна, в котором отражался он сам — слишком ровный, слишком собранный, слишком похожий на человека, которому всё равно. — Не должна была не отступить. Блейз молчал несколько секунд. — А ты хотел, чтобы отступила? Драко не ответил сразу. Потому что честный ответ был слишком очевиден. — Это было бы проще, — сказал он наконец. — Проще — не всегда лучше. — Очень глубокая мысль для человека, который строит философию вокруг флирта. — Я многогранен, — отозвался Блейз. — Иногда даже полезен. Драко коротко фыркнул, но напряжение в плечах всё равно не ушло. Блейз прислонился к соседней колонне и сложил руки на груди. — Что теперь? — Ничего. — Ужасный план. — Зато реалистичный. — Нет, — сказал Блейз спокойно. — Это не план. Это пауза, которую ты называешь решением, потому что так звучит лучше. Драко посмотрел на него. Слишком резко. Блейз поднял ладони. — Всё, молчу. — Наконец-то. — Но ты всё равно об этом подумаешь. Драко отвернулся. Позже, когда гостиная стала тише, когда студенты начали расходиться по комнатам, а огонь в камине осел ниже, Драко всё ещё стоял у окна. Забини ушёл первым, бросив на прощание лишь одну фразу — «не делай вид, что ничего не произошло, это у тебя хуже всего получается» — и исчез, прежде чем Драко успел ответить. Оставшись один, Драко наконец позволил себе провести пальцами по губам — коротко, почти зло, словно хотел стереть память о касании. Не вышло. Он опустил руку, сжал пальцы и медленно выдохнул. Всё было бы проще, если бы она оттолкнула его, ударила или сказала что-нибудь резкое, привычное, правильное. Если бы дала ему повод снова сделать её врагом, раздражителем, ошибкой. Но она стояла рядом. Дышала так же неровно, как он, и смотрела так, будто тоже понимала: это уже не случайность. Драко закрыл глаза всего на секунду, но перед ним сразу возникло её лицо — не идеальное и не спокойное, а живое, злое, смущённое, упрямое. С локоном у щеки и губами, которые он теперь знал слишком хорошо. Он резко открыл глаза. Достаточно. Поднявшись в спальню без лишней спешки, хотя внутри всё требовало движения, он вошёл в комнату, встретившую его полумраком и запахом холодного камня. Сняв мантию, аккуратно повесив её на спинку стула и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, Драко остановился у стола. Дневник лежал в ящике. Несколько секунд он просто смотрел на него, а затем всё же достал и открыл. Страница была пустой, и это почему-то задело сильнее, чем следовало. Он тихо усмехнулся сам себе. Чего он ожидал? Что она напишет сразу после того, как он поцеловал её и ушёл? Что потребует объяснений или назовёт его трусом? Возможно. Это было бы честно. Даже удобно. Но страницы молчали, и это молчание оказалось хуже любых слов. Он взял перо, затем положил обратно и почти сразу снова поднял. Вариантов было слишком много. «Это ничего не значит.» Ложь. «Забудь.» Невозможно. «Я не должен был.» Слишком близко к извинению. Он смотрел на пустую страницу и впервые за долгое время чувствовал, что слова перестали быть оружием. Теперь они были риском. Наконец он написал всего одну строку: «Паузы тоже имеют последствия.» Несколько секунд Драко смотрел на написанное, а затем резко закрыл дневник, будто страница могла ответить сразу, будто сам факт этих слов уже был слишком большим шагом. Однако убирать дневник обратно он не стал. Оставил его на столе, на виду. Погасив лампу, Драко ещё долго лежал в темноте, глядя в потолок и понимая, что пауза между ними действительно закончилась. Теперь начались последствия. Гермиона Голоса становились всё реже, смех растворялся где-то в глубине коридоров, одна за другой хлопали двери спален. С верхних этажей ещё доносился чей-то ленивый спор о домашнем задании по трансфигурации, но даже он звучал уже без прежнего энтузиазма. Замок готовился ко сну, и вместе с этим привычно уходила дневная суета. По крайней мере, обычно всё происходило именно так. Сегодня ничего не заканчивалось. Гермиона сидела за столом уже почти сорок минут. Перед ней лежал раскрытый учебник, рядом громоздились конспекты и несколько листов пергамента, исписанных аккуратным почерком. За это время она прочитала один и тот же абзац не меньше пяти раз и каждый раз ловила себя на том, что совершенно не понимает его смысла. Глаза скользили по строчкам, сознание послушно отмечало знакомые слова, но мысли неизменно ускользали совсем в другую сторону. Наконец она с раздражением захлопнула книгу и откинулась на спинку стула. Звук получился неожиданно громким в пустой комнате. Джинни всё ещё оставалась в гостиной, и впервые за вечер Гермиона была этому искренне рада. Обычно присутствие подруги успокаивало её, помогало разобраться в собственных мыслях, но сейчас всё было иначе. Сейчас ей совершенно не хотелось отвечать на вопросы. Особенно на те вопросы, которые Джинни наверняка начала бы задавать после одного взгляда на её лицо. Потому что Гермиона и сама не знала ответов. Потому что Гермиона и сама не знала ответов. Она закрыла глаза и устало потёрла переносицу. Перед внутренним взглядом почти мгновенно возникло лицо Малфоя. Это было настолько нелепо, что хотелось либо рассмеяться, либо разозлиться, и второе желание оказалось куда сильнее. Она почти зло зажмурилась, словно надеялась таким образом избавиться от навязчивого воспоминания, но это не помогло. Невероятно, но после всего произошедшего её больше всего продолжал раздражать вовсе не сам поцелуй, не его слова и даже не собственная реакция, а то, что он ушёл. Опять. Словно это действительно стало его любимой привычкой. Появиться тогда, когда его никто не ждёт. Сказать что-то, что невозможно забыть. Сделать что-то, что переворачивает всё с ног на голову. А потом исчезнуть прежде, чем придётся объяснять свои поступки. — Конечно, — пробормотала она себе под нос, поднимаясь со стула. — Это ведь слишком просто — остаться и поговорить. В её голосе звучала горечь, которую она даже не пыталась скрыть. Подойдя к окну, Гермиона остановилась и посмотрела на тёмную апрельскую ночь. За стеклом раскинулось озеро, почти чёрное в лунном свете, а где-то вдали мерцали огни теплиц. Обычно этот вид помогал ей успокоиться, привести мысли в порядок. Сегодня он не помогал. Она обхватила себя руками и медленно выдохнула. — Трус, — тихо произнесла она. Слово прозвучало неожиданно мягко. Почти ласково. И именно это заставило её болезненно поморщиться. Потому что она слишком хорошо помнила тот день, когда впервые назвала его так в дневнике. Помнила собственные сомнения перед тем, как вывести это слово на странице. Помнила раздражение, с которым ждала ответа. Помнила его реакцию. Тогда всё казалось простым. Гермиона была уверена, что понимает Малфоя, умела объяснить каждый его поступок и каждое слово, пусть даже эти объяснения не всегда ей нравились. Но теперь эта уверенность рассыпалась, оставив после себя лишь неприятное ощущение зыбкости. Она больше не могла прятаться за удобными выводами и привычными оправданиями. Если бы всё это было игрой, он не выглядел бы так в тот момент. Если бы речь шла об очередном споре, о желании что-то доказать или одержать верх, он не ушёл бы так быстро, словно сам оказался застигнут врасплох собственным поступком. Если бы ему было всё равно... Гермиона резко оборвала мысль, не позволив ей оформиться до конца. Она слишком хорошо понимала, к чему та ведёт, и пока не была готова встретиться с этим ответом лицом к лицу. Некоторое время она стояла у окна, наблюдая, как лунный свет дрожит на тёмной поверхности озера. Мысли вновь и вновь возвращались к событиям последних дней: к разговорам, взглядам, случайным прикосновениям и тем странным мгновениям, которым раньше она не придавала никакого значения. Теперь значение появилось у всего, и именно это раздражало сильнее всего. Наконец Гермиона отвернулась от окна и подошла к кровати. Несколько секунд она сидела неподвижно, глядя перед собой, затем открыла тумбочку. Дневник лежал там же, где она его оставила. Самая обычная вещь — тёмная обложка, потёртые углы, ничем не примечательный вид. И всё же одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы сердце предательски ускорило ритм. Она тихо вздохнула, провела пальцами по обложке и невольно усмехнулась собственным сомнениям. Открывать или нет? Вопрос был почти смешным. Ответ она знала ещё в тот момент, когда подошла к тумбочке. Всё остальное было лишь попыткой отсрочить неизбежное. Раскрыв дневник, Гермиона замерла. На странице уже появилась новая запись. Всего одна строчка. «Паузы тоже имеют последствия.» Впервые за всё время Малфой написал не колкость и не язвительное замечание. Он не попытался защититься, не спрятался за шуткой и не превратил всё в очередной спор. В этой короткой фразе не было привычной маски — только правда. Неудобная, тихая и пугающе честная. Гермиона долго смотрела на страницу, чувствуя, как внутри медленно поднимается странное, почти болезненное волнение. Она неожиданно представила его в тот момент, когда он писал эти слова: сидящего над раскрытым дневником, подбирающего формулировку, перечёркивающего одну мысль и заменяющего её другой. Чернила начали слегка расплываться перед глазами. Моргнув, Гермиона только тогда осознала, что уже несколько минут неподвижно смотрит на страницу. Она медленно потянулась за пером. Пальцы едва заметно дрогнули. На мгновение ей захотелось закрыть дневник и сделать вид, что ничего не произошло. Вернуться к учебникам, к привычной жизни, к миру, где всё подчинялось логике и имело понятные объяснения. Но этот мир закончился гораздо раньше — возможно, ещё до того, как она сама успела это заметить. Гермиона крепче сжала перо и опустила его к странице. Драко Драко не сразу понял, что именно заставило его замереть. Возможно, дело было в том, что он вовсе не ожидал ответа так быстро. Возможно — в том, что последние несколько дней он слишком старательно убеждал себя, будто всё произошедшее можно оставить позади, словно один неосторожный вечер, один разговор и один поцелуй способны просто раствориться в потоке других событий. Но когда взгляд зацепился за новые строки под его собственными словами, что-то внутри всё-таки дрогнуло. Он опустился в кресло медленнее, чем собирался, не отрывая взгляда от страницы. В спальне было тихо. За окнами давно стемнело, и только слабый свет настольной лампы ложился на раскрытый дневник, выхватывая из полумрака знакомый почерк. Он знал его слишком хорошо. Лучше, чем следовало. Лучше, чем хотелось признавать. «А если некоторые последствия давно должны были случиться?» Драко перечитал фразу ещё раз. Потом ещё. Он мог бы найти десяток способов ответить на неё привычной язвительностью, перевести всё в шутку или спор, но почему-то ни один из них не приходил в голову. Вместо этого он сидел, уставившись в страницу, и вспоминал. За последние недели это стало происходить слишком часто. Сначала он начал замечать её взгляды. Потом — интонации. Потом привычки. Теперь же память услужливо подбрасывала совершенно бесполезные детали, которые нормальный человек давно бы забыл. Он помнил, как Гермиона задумчиво крутила перо между пальцами, когда читала особенно сложные тексты. Помнил, как морщилась, если встречала в книге что-то, с чем была не согласна. Помнил, как однажды заснула в библиотеке над стопкой древних манускриптов и потом ещё полчаса делала вид, что этого не произошло, хотя отпечаток страницы на щеке выдавал её с головой. Тогда это показалось ему смешным. Сейчас воспоминание почему-то отозвалось совсем иначе. Он устало потёр переносицу и откинул голову назад, закрывая глаза. Это должно было помочь собраться с мыслями. Обычно помогало. Но стоило ему остаться в темноте хотя бы на несколько секунд, как перед внутренним взглядом снова появилась Гермиона. Он ещё некоторое время смотрел на её ответ, машинально проводя большим пальцем по краю страницы. Странно, как одна короткая фраза могла оставить после себя столько шума в голове. Раньше всё было проще. Намного проще. Гермиона Грейнджер существовала где-то отдельно от него — в библиотеке, на занятиях, рядом с Поттером и Уизли. Она раздражала своей правильностью, спорила с преподавателями, получала высшие баллы и каким-то образом всегда оказывалась права именно тогда, когда ему особенно хотелось доказать обратное. Теперь всё это никуда не исчезло. Но почему-то перестало быть главным. Драко нахмурился и снова перечитал её слова. Он пытался понять, что именно зацепило его сильнее всего. Не смысл. Не намёк. Не возможность продолжить этот разговор. Честность. Гермиона редко говорила что-то просто так. Особенно когда речь заходила о вещах, которые действительно имели для неё значение. Она могла спорить часами, приводить аргументы, раскладывать любую проблему по частям, пока от неё не оставалось ничего непонятного. Но когда дело касалось чувств, она становилась удивительно осторожной. И всё же написала это. Без попытки спрятаться за логикой, без привычных объяснений, без возможности потом сделать вид, что её неправильно поняли. Драко медленно выдохнул. Наверное, именно поэтому ему вдруг стало труднее держаться за собственные оправдания. Последние дни он старательно убеждал себя, что произошедшее ничего не изменило. Что это была ошибка, стечение обстоятельств, момент слабости, который лучше оставить в прошлом и больше не возвращаться к нему. Удобная версия. Безопасная. Только с каждым новым сообщением она трещала всё сильнее. Он поднялся с кресла и подошёл к окну. Ночной Хогвартс тонул в темноте. Озеро казалось почти чёрным, а редкие огни в окнах других башен выглядели далёкими и чужими. Обычно такие часы приносили спокойствие. Замок затихал, и вместе с ним затихали мысли. Сегодня не помогало даже это, потому что впервые за долгое время он не знал, чего хочет от происходящего дальше. Ещё недавно ответ показался бы очевидным. Держаться подальше. Не усложнять. Не создавать новых проблем там, где их и без того хватало. Но если бы он действительно этого хотел, дневник давно лежал бы закрытым. Если бы хотел поставить точку, не сидел бы сейчас здесь, перечитывая одну и ту же строчку снова и снова. Эта мысль заставила его невесело усмехнуться. Похоже, Грейнджер была не единственной, кто оказался честнее, чем собирался. Он вернулся к столу и опустился в кресло. Перо лежало рядом с дневником. Драко взял его в руку, но писать не спешил. Слова почему-то перестали даваться так легко, как раньше. Обычно ему хватало нескольких секунд, чтобы придумать колкость или язвительное замечание. Теперь же ни один из привычных способов спрятаться за сарказмом не казался правильным. Он смотрел на пустое место под её ответом и неожиданно понял, что боится. Не её реакции. Не отказа. Не очередного спора. А того, что придётся написать что-то настоящее. От этой мысли стало не по себе. Именно поэтому он ещё несколько секунд сидел неподвижно, собираясь с мыслями, прежде чем наконец коснуться пером бумаги.