Глава 19

Гермиона Проснулась она раньше звонка часов. Это случалось редко. Обычно сон отпускал её тяжело, неохотно, словно разум продолжал цепляться за последние обрывки ночных мыслей даже тогда, когда за окнами уже светало. Иногда она ещё несколько минут лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к голосам соседок по спальне, скрипу половиц где-то этажом ниже, далёкому гулу замка, который никогда по-настоящему не спал. Но сегодня всё было иначе. Гермиона открыла глаза почти сразу, без привычного ощущения тяжести, и несколько секунд просто смотрела на полог своей кровати, пытаясь понять, что именно кажется ей непривычным. Комната ещё тонула в утреннем полумраке. Сквозь неплотно задёрнутые шторы проникал холодный сероватый свет, мягко ложившийся на деревянный пол и спинки соседних кроватей. За окном негромко барабанил дождь — не сильный, а тот самый весенний, который способен идти часами, превращаясь скорее в фон, чем в настоящую непогоду. Она перевернулась на спину и медленно вдохнула. Странно. В груди не было привычного напряжения. Последние недели каждое утро начиналось одинаково: сначала мысли, потом тревога, потом бесконечные попытки убедить себя, что всё находится под контролем. Сегодня мысли тоже пришли почти сразу. Но тревоги не было. Она нахмурилась. Это показалось подозрительным. Слишком непривычным. Гермиона отбросила одеяло и села на кровати, свесив ноги на холодный деревянный пол. Она машинально потянулась за резинкой, лежавшей на прикроватной тумбочке, собрала волосы в небрежный хвост, но уже через секунду недовольно вытащила её обратно. Несколько тяжёлых каштановых локонов тут же рассыпались по плечам, и она раздражённо выдохнула. — Конечно... Её волосы никогда не соглашались существовать по правилам. Когда-то это раздражало почти до слёз. Потом стало привычкой. Сейчас она просто провела пальцами сквозь густые пряди, пытаясь хоть немного привести их в порядок, прекрасно понимая бессмысленность этой затеи. В умывальной комнате было почти пусто. Только одна из младших гриффиндорок сонно чистила зубы перед зеркалом, лениво зевая после каждой второй минуты. Гермиона негромко поздоровалась и подошла к свободной раковине. Холодная вода мгновенно заставила окончательно проснуться. Она подняла голову и посмотрела в зеркало. Несколько секунд. Дольше обычного. Лицо выглядело... спокойнее. Не счастливее. Именно спокойнее. Исчезла та едва заметная складка между бровями, которая последние месяцы почти не разглаживалась. Взгляд всё ещё оставался усталым, но уже не казался таким тяжёлым, каким был совсем недавно. Она невольно коснулась пальцами собственного отражения. — Соберись, Грейнджер, — тихо пробормотала она самой себе. Привычная фраза. Она повторяла её перед экзаменами, сложными разговорами, опасными заданиями. Сегодня — просто потому, что не понимала собственное настроение. Вернувшись в спальню, Гермиона открыла шкаф. Несколько минут она бессмысленно смотрела на аккуратно развешенные вещи, хотя прекрасно знала, что наденет школьную форму, как и всегда. Это тоже была часть утреннего ритуала — сначала сделать вид, будто существует выбор, потом всё равно остановиться на самом очевидном. Она медленно застегнула белую рубашку, тщательно расправляя манжеты, привычным движением завязала галстук, провела ладонью по складкам мантии, словно проверяя, не появилась ли где-нибудь случайная неровность. Эти действия давно стали почти механическими. Когда руки были заняты, голове становилось немного легче. Обычно подобные нехитрые утренние ритуалы действительно помогали. Стоило занять руки привычной последовательностью действий — застегнуть рубашку, поправить воротник, аккуратно сложить конспекты в сумку, — как мысли постепенно выстраивались в такой же понятный порядок. Но сегодня всё происходило иначе. Она ловила себя на том, что снова и снова замирает посреди комнаты, держа в руках совершенно обычные вещи и совершенно не понимая, о чём только что думала. Взгляд задерживался то на раскрытом шкафу, то на зеркале, то на аккуратно сложенной мантии, а сознание неизменно возвращалось к одному и тому же месту, словно внутри неё существовала мысль, настойчиво требовавшая, чтобы её наконец признали. Гермиона прекрасно понимала, когда всё изменилось. Не этим утром и даже не после того поцелуя. Настоящий перелом произошёл вчера вечером, когда она открыла дневник и увидела его ответ. Строчка была короткой, почти осторожной, но именно своей простотой разрушала все объяснения, за которые она так упорно цеплялась последние дни. «Возможно, некоторые последствия начинаются задолго до того, как мы их замечаем.» Она до сих пор помнила, как долго сидела с раскрытым дневником на коленях, перечитывая эти слова снова и снова. Тогда ей казалось, что дело вовсе не в самом ответе, а в том, как он был написан. Впервые Малфой не прятался за привычной насмешкой, не пытался оставить последнее слово за собой и не превращал разговор в очередное соревнование. Между строк не было вызова. Не было желания победить. Только какая-то непривычная усталость и осторожность человека, который впервые не знает, стоит ли делать следующий шаг. Эта мысль не покидала её с самого вечера. Она сопровождала её, пока Гермиона гасила свет в спальне, пока долго не могла уснуть, глядя в полог кровати, а потом каким-то удивительным образом осталась рядом и утром. Именно поэтому сегодня внутри было непривычно спокойно. Не легче, не радостнее — спокойнее. Словно бесконечное напряжение, которое они оба так долго поддерживали между собой, наконец перестало быть единственным способом существовать рядом. Осознав это, Гермиона почти сразу нахмурилась. Такое объяснение ей не нравилось. Оно казалось слишком опасным, потому что неизбежно вело к следующему вопросу, отвечать на который она пока не была готова. Неужели одного честного разговора оказалось достаточно, чтобы изменить её настолько? Она медленно покачала головой, будто могла этим движением избавиться от собственных мыслей, и с чуть большей поспешностью застегнула последнюю пуговицу на рукаве. Нет. Всё это ничего не меняло. Они по-прежнему оставались Драко Малфоем и Гермионой Грейнджер. Между ними всё ещё стояло слишком много прошлого, слишком много боли, слишком много причин не доверять друг другу. Несколько записей в старом дневнике не могли перечеркнуть годы взаимной ненависти. Один поцелуй — каким бы неожиданным он ни был — тоже ничего не решал. И всё же, забрасывая на плечо сумку, Гермиона неожиданно поймала себя на мысли, что впервые за долгое время выходит из спальни без привычного желания избежать случайной встречи с ним. Наоборот, где-то глубоко внутри, почти незаметно даже для самой себя, жило тихое ожидание. Не надежда и не предвкушение — она никогда не позволила бы себе назвать это так, — а скорее любопытство, смешанное с тревогой. Ей вдруг стало интересно, увидит ли она его сегодня и каким будет их первый взгляд после всего, что произошло. Она остановилась посреди комнаты так резко, словно натолкнулась на невидимую преграду. Сердце вдруг забилось немного быстрее, и Гермиона невольно сжала ремень сумки в пальцах. Именно эта мысль испугала её сильнее всего. Не сам Малфой. Не дневник. Даже не поцелуй. А то, что ей действительно хотелось его увидеть. Она ещё несколько секунд стояла посреди комнаты, словно надеясь, что собственное сердце всё-таки успокоится, если дать ему немного времени. Этого не произошло. Наоборот, чем дольше Гермиона пыталась убедить себя, что только что сделанное открытие не имеет никакого значения, тем отчётливее понимала обратное. Иногда достаточно одной мысли, чтобы привычный мир слегка сместился с оси, и сколько бы потом ни пытался вернуть его на прежнее место, он уже никогда не становился прежним. Она тихо выдохнула, перекинула ремень сумки через плечо и, прежде чем выйти из спальни, машинально задержалась у зеркала. Это движение давно превратилось в привычку. Не из тщеславия — скорее из желания убедиться, что внешне всё осталось таким же, каким должно быть. Волосы, вопреки всем утренним попыткам привести их в порядок, уже начали жить собственной жизнью: несколько непослушных локонов выбились из-за уха и свободно лежали вдоль щеки. Гермиона осторожно заправила их обратно, поправила воротник рубашки и на мгновение встретилась взглядом со своим отражением. Она выглядела совершенно обычно. Та же школьная форма, тот же слегка сосредоточенный взгляд, те же каштановые волосы, которые никогда не соглашались вести себя так, как ей хотелось. Любой, кто встретил бы её сейчас в коридоре, не заметил бы ровным счётом ничего необычного. Никто бы не догадался, что внутри неё с самого утра идёт тихая, почти незаметная борьба между разумом и чувствами. И это неожиданно успокоило. Оказывается, человек может переживать маленькую внутреннюю катастрофу и при этом выглядеть так, будто просто собирается на занятия. В гостиной уже было многолюдно. Несколько сокурсников торопливо доедали тосты, кто-то искал потерянный учебник, двое вполголоса спорили о предстоящих экзаменах. Всё происходило так же, как и сотни других утр до этого, и именно эта обыденность действовала почти целительно. Жизнь не остановилась. Замок продолжал жить по своим законам, не обращая внимания на то, что для двух его учеников за последние несколько недель привычная картина мира изменилась до неузнаваемости. Спускаясь по лестнице, Гермиона неожиданно поймала себя на том, что внимательно всматривается в лица студентов, поднимающихся ей навстречу. Это произошло совершенно неосознанно. Она замечала слизеринские галстуки, светлые волосы, высокий рост — и лишь через несколько секунд понимала, что занимается совершенно бессмысленным поиском. От этой мысли ей стало почти смешно. «Прекрати», — мысленно одёрнула она себя, но приказ прозвучал удивительно неубедительно. Когда она оказалась в одном из длинных каменных коридоров, утренний поток студентов уже заполнил его почти полностью. Люди двигались в разные стороны, переговаривались, смеялись, здоровались друг с другом, кто-то бежал, рискуя опоздать на занятия. Гермиона автоматически уступила дорогу группе второкурсников и, продолжая идти вдоль высоких окон, вдруг поняла, что сама стала двигаться медленнее обычного. Это было почти нелепо. Она не знала, где сейчас Малфой, каким маршрутом он обычно идёт к Большому залу, во сколько выходит из спальни. Раньше подобные вопросы просто не существовали. Она никогда не обращала внимания на такие мелочи. Теперь же с удивлением обнаружила, что её память уже успела собрать десятки подобных наблюдений. Он редко появлялся в коридорах раньше половины восьмого. Обычно держал книги в левой руке. Почти никогда не ходил большими компаниями. Предпочитал те лестницы, где было меньше людей. Осознание пришло неожиданно, заставив её остановиться прямо посреди коридора. Она знала это. Знала уже давно. Просто никогда не задавалась вопросом, откуда. — Гермиона? Знакомый голос заставил её вздрогнуть. Она обернулась слишком быстро, будто её действительно застали за чем-то запретным. Джинни стояла в нескольких шагах позади, внимательно рассматривая её лицо. В руках у неё была надкусанная булочка, а рыжие волосы, ещё влажные после душа, свободно лежали на плечах. — Я уже второй раз тебя окликаю, — с лёгкой улыбкой сказала она. — Ты так задумалась, что едва не врезалась в колонну. Гермиона машинально перевела взгляд вперёд. До каменной колонны действительно оставалось не больше полуметра. Она тихо усмехнулась, качнув головой. — Похоже, сегодня мой мозг решил устроить себе выходной. — Не верю, — Джинни прищурилась. — За всё время нашего знакомства я видела тебя в трёх состояниях: читающей, думающей и одновременно читающей и думающей. Что-то подсказывает мне, причина сейчас вовсе не в усталости. Гермиона почувствовала, как уголки её губ дрогнули сами собой. — Ты начинаешь меня пугать. — Нет, — спокойно ответила Джинни, становясь рядом. — Просто начинаю тебя слишком хорошо понимать. От этих слов внутри что-то едва заметно сжалось. Гермиона отвернулась к окну, позволяя взгляду скользнуть по ещё сонному двору Хогвартса. Ей показалось, что если сейчас посмотреть Джинни в глаза, та увидит гораздо больше, чем Гермиона готова была рассказать. Она стояла рядом с Джинни, слушая её уже вполуха, когда краем глаза уловила знакомое движение в противоположном конце коридора. Это произошло настолько естественно, что Гермиона даже не сразу осознала, почему перестала слушать. Просто взгляд сам выделил среди десятков студентов высокую светловолосую фигуру, словно всё остальное вокруг на несколько мгновений потеряло чёткость. Коридор жил своей обычной жизнью: кто-то торопился к аудиториям, кто-то смеялся, обсуждая прошедший матч по квиддичу, несколько портретов лениво переговаривались между собой, не обращая внимания на суету. Этот привычный утренний шум существовал где-то рядом, но неожиданно стал почти неразличимым, словно его накрыли невидимым куполом. Малфой шёл один. Он держал под мышкой несколько тяжёлых книг, придерживая их свободной рукой, и двигался тем спокойным, размеренным шагом, который Гермиона за последние недели научилась узнавать раньше, чем различала его лицо. Раньше ей казалось, что он всегда выглядит одинаково: безупречно собранным, немного высокомерным, слишком уверенным в себе. Теперь она всё чаще замечала детали, на которые прежде не обращала внимания. Лёгкую усталость в движениях, едва заметную задумчивость во взгляде, привычку чуть сильнее сжимать книги, когда мысли уносили его далеко от происходящего вокруг. Ей вдруг стало почти не по себе от того, насколько хорошо она успела узнать эти мелочи. Он поднял голову почти одновременно с ней. Их взгляды встретились. Никакой внезапности в этом не было. Скорее ощущение неизбежности, словно оба с самого утра подсознательно ждали именно этого момента, хотя ни один не решился бы признаться в этом даже самому себе. Гермиона почувствовала, как сердце едва ощутимо сбилось с привычного ритма. Не болезненно, не резко — скорее так, как иногда бывает после неожиданно знакомой мелодии, услышанной спустя много лет. Она не отвела глаз сразу, хотя именно это раньше казалось самым естественным выходом. Наоборот, поймала себя на том, что внимательно рассматривает его лицо, словно пытаясь найти в нём ответ на вопрос, который сама ещё не успела сформулировать. Он выглядел почти так же, как всегда. И одновременно совершенно иначе. Светлые волосы, аккуратно уложенные назад, привычная школьная мантия, идеально застёгнутый воротник рубашки — всё это оставалось неизменным. Изменилось выражение лица. Оно больше не было тем холодным, непроницаемым щитом, за которым Малфой привык прятаться годами. Нет, он по-прежнему держался сдержанно, но между спокойствием и равнодушием существовала тонкая грань, которую Гермиона только сейчас научилась различать. В его взгляде больше не было вызова. Не было насмешки. Не было того почти мальчишеского упрямства, с которым он раньше встречал каждое её слово. Вместо этого появилось что-то гораздо более сложное. Осторожность. И именно она заставила Гермиону окончательно растеряться. Расстояние между ними медленно сокращалось. Они продолжали идти навстречу друг другу, не ускоряя и не замедляя шаг, словно боялись нарушить это странное, почти хрупкое равновесие. Она неожиданно поймала себя на мысли, что начинает нервничать так же, как перед особенно важным экзаменом. Это чувство было почти забытым. Тогда тоже казалось, что знаешь ответы на все вопросы, но стоит открыть дверь аудитории — и уверенность исчезает без следа. Сейчас происходило нечто похожее. Она столько раз представляла себе их следующую встречу, что успела проиграть десятки вариантов. В одних они снова ссорились. В других делали вид, будто ничего не произошло. Иногда ей казалось, что он вообще станет избегать её, как это уже однажды случилось после дневника. Но реальность, как выяснилось, оказалась намного сложнее любых фантазий. Малфой остановился в нескольких шагах от неё. Не слишком близко — ровно настолько, чтобы между ними всё ещё оставалось безопасное расстояние. Оно было небольшим, но достаточным, чтобы никто из них не чувствовал себя загнанным в угол. Несколько долгих секунд они молчали. Гермиона неожиданно заметила, что он выглядит почти таким же напряжённым, как она сама. Это проявлялось в едва заметных мелочах: в том, как чуть сильнее напряглась линия челюсти, как пальцы крепче сжали корешок верхней книги, как на долю секунды задержалось дыхание перед тем, как он заговорил. — Доброе утро, Грейнджер. Его голос прозвучал неожиданно мягко. Не теплее обычного — скорее спокойнее. В нём не было привычной иронии, которой он годами прикрывал любые эмоции. Не было колючести, к которой она успела привыкнуть настолько, что почти перестала её замечать. Всего два простых слова, произнесённые так искренне, что Гермиона на мгновение растерялась сильнее, чем если бы он отпустил очередную язвительную реплику. Она вдруг поняла, что совершенно не готова к обычной вежливости. — Доброе утро, Малфой. Собственный голос показался ей непривычно тихим. Она не собиралась отвечать именно так, но слова прозвучали сами собой — без напряжения, без холодной отстранённости, которую ещё совсем недавно она сочла бы единственно правильной. Он едва заметно кивнул, и уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Она исчезла так быстро, что Гермиона не была уверена, действительно ли увидела её или это всего лишь игра света, пробивавшегося сквозь высокие окна. Но этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы внутри что-то болезненно сжалось. Ей вдруг с пугающей ясностью захотелось, чтобы он улыбнулся снова. Осознание оказалось настолько неожиданным, что она почти физически почувствовала, как почва уходит из-под ног. Именно в эту секунду Гермиона окончательно поняла одну простую вещь. Страшнее всего было вовсе не то, что между ними произошёл поцелуй. Страшнее было то, что после него ей перестало хватать самых обычных вещей. Его взгляда. Его голоса. Его короткого «доброе утро». о аудитории Гермиона дошла почти машинально. Она отвечала на приветствия однокурсников, несколько раз кивнула кому-то из младших курсов, привычным движением открыла тяжёлую дубовую дверь и заняла своё место у окна — то самое, которое выбирала почти на каждом занятии. Отсюда было удобно и записывать лекцию, и наблюдать за преподавателем, не отвлекаясь на бесконечные разговоры вокруг. Аудитория постепенно наполнялась студентами. Скрипели отодвигаемые стулья, кто-то торопливо раскладывал учебники, кто-то продолжал обсуждать задания по трансфигурации, не обращая внимания на приближающееся начало пары. Всё происходило именно так, как происходило сотни раз до этого, и обычно подобная предсказуемость действовала на Гермиону успокаивающе. Привычный порядок вещей всегда помогал ей собраться с мыслями. Сегодня — нет. Она раскрыла конспект, достала перо, аккуратно поставила рядом чернильницу и лишь спустя несколько секунд поняла, что продолжает смотреть в одну точку, не замечая ни строчек на пергаменте, ни тихого гула голосов вокруг. Перед глазами снова и снова возникал один и тот же момент. "Доброе утро, Грейнджер." Всего три слова. Ничего особенного. Она не могла вспомнить, когда в последний раз Малфой говорил с ней так спокойно. Не споря. Не защищаясь. Не пытаясь оставить последнее слово за собой. Просто говорил. И эта простота оказалась неожиданно обезоруживающей. Гермиона раздражённо опустила взгляд на чистый лист пергамента и попыталась заставить себя сосредоточиться. Перо уже коснулось бумаги, преподаватель начал объяснять новую тему, студенты один за другим принялись делать записи. Она тоже машинально вывела несколько строк, но уже через минуту поймала себя на том, что записывает отдельные слова, совершенно не понимая их смысла. Ей вдруг стало неловко перед самой собой. Ещё неделю назад она убеждала Джинни, что её раздражает исключительно поведение Малфоя. Потом была уверена, что злится из-за его внезапной отстранённости. После — из-за поцелуя. Затем — из-за того, что он снова ушёл, не дав договорить. Теперь же всё это неожиданно потеряло значение. Она думала вовсе не о том, что произошло. Она думала о том, каким он был сегодня. И это различие оказалось пугающим. Неужели человеку действительно может настолько не хватать обычного разговора? Она медленно подняла голову, позволяя взгляду скользнуть по аудитории. Малфой сидел через несколько рядов впереди, чуть левее, спиной к ней. Он внимательно слушал преподавателя, иногда делая короткие пометки на полях пергамента. Со стороны он выглядел совершенно сосредоточенным, и только человек, слишком долго наблюдавший за ним, мог заметить едва уловимую привычку несколько секунд крутить перо между пальцами, прежде чем начать писать. Гермиона невольно улыбнулась, но почти сразу же заставила себя остановиться, потому что вдруг ясно осознала, насколько естественным для неё стало замечать подобные мелочи. Когда это произошло? В какой момент она научилась различать его настроение по тому, как он сидит, запомнила, что во время работы он всегда чуть склоняет голову вправо, и вообще начала смотреть на него так внимательно? Ответа не было. Был лишь неприятный, почти тревожный холодок где-то под рёбрами — ощущение того, что слишком многое происходило незаметно, и именно это пугало сильнее всего. Драко Драко шёл неторопливо, машинально удерживая под рукой несколько книг, которые собирался вернуть после лекции в библиотеку. Обычно именно такие утренние переходы помогали привести мысли в порядок. За годы учёбы он привык использовать дорогу между факультетской гостиной и аудиториями как короткую передышку, во время которой можно было окончательно проснуться, мысленно разобрать предстоящий день и оставить всё лишнее позади. Сегодня ничего не получилось. Он прекрасно понимал причину. Она начиналась с потрёпанного дневника, лежавшего ночью на письменном столе, продолжалась несколькими строками, написанными знакомым почерком, и заканчивалась тем, что впервые за долгое время он ответил Гермионе не потому, что хотел выиграть очередной спор, а потому, что не смог промолчать. Это казалось почти нелепым. Ещё совсем недавно любое их общение превращалось в соревнование. Каждый искал слабое место другого, каждое слово становилось либо нападением, либо защитой. Он настолько привык существовать внутри этой игры, что долгое время даже не замечал, когда правила начали меняться. Теперь они оба писали совсем иначе. И это пугало сильнее, чем ему хотелось признавать. Он невольно вспомнил её последнюю фразу. "А если некоторые последствия давно должны были случиться?" Вчера ночью он перечитывал её не меньше десятка раз, пытаясь понять, что именно она хотела сказать. В какой-то момент ему даже показалось, что дело вовсе не в словах. Гермиона никогда не бросала фразы на ветер. Если она что-то писала, значит, долго обдумывала это прежде, чем позволить мыслям превратиться в чернила. Он слишком хорошо успел узнать эту её особенность. Сначала размышления. Потом сомнения. И только после этого — решение. Осознание пришло неожиданно. Он действительно успел узнать её. Не ту Гермиону Грейнджер, которую видел весь Хогвартс, а ту, что существовала в мелочах, почти незаметных для окружающих. Он знал, как она морщит переносицу, когда сталкивается с задачей, решение которой никак не находится. Замечал, что, увлекаясь книгой, она почти перестаёт замечать всё вокруг. Помнил её привычку без конца поправлять непослушные волосы, хотя прекрасно понимала, что через минуту они снова выбьются из причёски. Все эти наблюдения казались совершенно бесполезными, пока однажды он не поймал себя на мысли, что помнит их слишком отчётливо. Именно тогда впереди мелькнула знакомая фигура. Она стояла неподалёку от высокого окна, разговаривая с Джинни Уизли. Свет, проникавший сквозь витражи, ложился на её волосы мягкими золотистыми отблесками, превращая привычные каштановые локоны в тёплую медь. Она что-то внимательно слушала, слегка склонив голову набок, и время от времени едва заметно улыбалась. Совсем чуть-чуть. Так, как улыбалась только тогда, когда не замечала, что за ней наблюдают. Драко остановился. Не специально. Ноги словно сами замедлили шаг. До неё оставалось всего несколько десятков метров, и этого расстояния оказалось достаточно, чтобы внутри снова возникло неприятное чувство неопределённости. Он мог пройти мимо. Это было бы самым простым решением. Самым привычным. Несколько недель назад он так бы и поступил. После поцелуя — тем более. Сделал бы вид, что не заметил её, или ограничился бы коротким кивком, оставив всё так, как есть. Но именно этого ему больше не хотелось. Он вдруг понял, что устал постоянно делать шаг назад. Мысль оказалась настолько неожиданной, что он невольно усмехнулся самому себе. Малфой, который добровольно собирается заговорить с Грейнджер. Если бы кто-нибудь рассказал ему об этом ещё год назад, он решил бы, что собеседник либо сошёл с ума, либо слишком увлёкся огневиски. Он медленно выдохнул. «Доброе утро.» Слишком просто. «Грейнджер.» Слишком холодно. «Нам нужно поговорить.» Нет. Эта мысль показалась настолько неудачной, что он почти поморщился. Он продолжал идти, а внутри одна за другой рождались и тут же исчезали возможные варианты разговора. Все они звучали неестественно. Слишком официально. Слишком осторожно. Или, наоборот, слишком откровенно. В какой-то момент Драко с раздражением понял, что занимается тем, чего никогда раньше не делал. Он заранее продумывал разговор. С Гермионой. Ещё одна причина усомниться в собственном здравомыслии. Она подняла голову именно в тот момент, когда между ними оставалось не больше пятнадцати шагов. Их взгляды встретились. Он заметил, как на долю секунды она замерла. Совсем немного. Это почти невозможно было уловить, если не смотреть внимательно, но Драко уже давно научился замечать подобные вещи. Её пальцы чуть крепче сжали ремень сумки. Ресницы едва заметно дрогнули. Она словно собиралась отвернуться по привычке, но почему-то не сделала этого. Именно это придало ему смелости. Он остановился в нескольких шагах от неё, оставляя между ними достаточно пространства, чтобы ни один из них не чувствовал себя загнанным в угол. Ему вдруг показалось странно важным не нарушать эту границу. Не потому, что он боялся её реакции. Скорее потому, что после всего произошедшего впервые хотел дать ей право самой решить, насколько близко она готова его подпустить. — Доброе утро, Грейнджер. Голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. Она ответила не сразу. Всего несколько секунд. Но именно в этих секундах он успел придумать десятки объяснений её молчанию, начиная с раздражения и заканчивая сожалением о том, что вообще позволила ему подойти. Однако, когда Гермиона наконец заговорила, её голос оказался удивительно мягким. — Доброе утро, Малфой. Он поймал себя на том, что задерживает дыхание. Драко едва заметно кивнул и продолжил путь, хотя каждый следующий шаг требовал неожиданно больших усилий. Только свернув за угол коридора, он позволил себе медленно выдохнуть, словно всё это время бессознательно задерживал дыхание. Он не оглянулся. Очень хотелось. Почти до нелепости. Но он прекрасно понимал, что если сейчас обернётся и встретится с ней взглядом ещё раз, то тем самым перечеркнёт всё то хрупкое спокойствие, которого они каким-то чудом сумели достичь за эти несколько минут. Странное чувство не покидало его всю дорогу до аудитории. Внутри больше не было той привычной тяжести, сопровождавшей его последние дни, но и назвать своё состояние спокойствием он тоже не мог. Скорее, это было что-то гораздо более сложное — осторожная надежда, которую он отчаянно боялся спугнуть. Всё изменилось настолько незаметно, что он до сих пор не мог определить, в какой именно момент между ними исчезла необходимость причинять друг другу боль. Будто однажды они оба слишком устали воевать и теперь медленно, почти неуверенно, пытались научиться существовать в мире, который сами же когда-то считали невозможным. В аудитории уже собирались студенты восьмого курса. Кто-то оживлённо обсуждал домашнее задание, кто-то лениво перелистывал учебник, надеясь успеть повторить материал до начала лекции. Драко привычно занял своё место ближе к окну, положил книги на край парты и достал пергамент с пером. Все движения были доведены до автоматизма. За долгие годы обучения он выработал почти болезненную любовь к порядку. Пока руки выполняли знакомые действия, мысли обычно тоже приходили в систему. Сегодня этого снова не произошло. Он не видел, как Гермиона вошла в аудиторию. Лишь почувствовал едва уловимое изменение в общем шуме, а спустя несколько секунд заметил её боковым зрением. Она прошла между рядами уверенным шагом, тихо поздоровалась с кем-то из однокурсников и заняла своё привычное место. Всё выглядело совершенно обыденно. Любой другой человек, вероятно, уже через мгновение перестал бы обращать на неё внимание. Драко не смог. Он поймал себя на том, что машинально отметил каждую мелочь. Сегодня она не собрала волосы так тщательно, как обычно, и несколько непослушных локонов свободно лежали вдоль щеки, мягко касаясь воротника рубашки. Она привычным движением убрала один из них за ухо, но уже через несколько секунд тот снова выскользнул обратно. Гермиона даже не заметила этого. Или сделала вид, что не заметила. Она раскрыла конспект, аккуратно положила рядом учебник, проверила чернила, после чего, чуть нахмурившись, начала быстро пролистывать последние записи. Он невольно улыбнулся. Совсем слегка. Раньше подобные детали казались ему бессмысленными. Теперь почему-то именно они притягивали внимание сильнее всего. Лекция началась, и профессор размеренным голосом приступил к объяснению новой темы. Перья заскрипели по пергаменту, студенты принялись записывать формулы и комментарии, а в аудитории установилась привычная рабочая тишина. Драко тоже писал, автоматически фиксируя основные мысли, но довольно скоро заметил, что уже во второй раз перечитывает одну и ту же строчку. Причина обнаружилась почти сразу. Он почувствовал взгляд. Не увидел. Именно почувствовал. Это ощущение было настолько слабым, что сначала он решил, будто просто отвлёкся. Он продолжил писать, стараясь сосредоточиться на словах преподавателя, но через несколько минут странное чувство повторилось. Словно где-то на границе сознания появилась тонкая нить, настойчиво заставлявшая поднять голову. Он выдержал ещё несколько секунд. Потом всё-таки посмотрел. Гермиона быстро перевела взгляд обратно в конспект. Слишком быстро. Если бы это произошло впервые, он, вероятно, решил бы, что ему показалось. Но спустя несколько минут история повторилась. На этот раз он не спешил поднимать голову. Просто продолжал писать, позволяя себе краем глаза наблюдать за отражением в оконном стекле. Оно было нечётким, размытым утренним светом, но достаточным, чтобы заметить движение. Она действительно смотрела на него. Не постоянно. Украдкой. Совсем недолго. Так, словно сама не позволяла себе задерживать взгляд дольше необходимого. Странное тепло разлилось где-то под рёбрами, заставив его на мгновение забыть о лекции. Он не испытывал торжества. Не чувствовал самодовольства. Всё это осталось где-то в прошлом, вместе с бесконечными попытками доказать друг другу собственную правоту. Сейчас было совсем другое чувство — тихое, почти осторожное облегчение. Она тоже замечала его. Не только он один жил последние недели в плену этих странных, необъяснимых наблюдений. Эта мысль неожиданно оказалась настолько простой и настолько важной одновременно, что Драко почти рассмеялся собственной глупости. Сколько бессонных ночей он провёл, убеждая себя, будто всё происходящее существует исключительно в его голове. Сколько раз пытался объяснить себе её взгляды обычной вежливостью, случайностью, привычкой. И только сейчас понял, насколько отчаянно не хотел верить в очевидное. Он снова поднял голову, уже не скрывая этого. На этот раз Гермиона не успела отвернуться сразу. Их взгляды встретились всего на несколько секунд. Никто из них не улыбнулся. Никто не попытался заговорить. Но в этом коротком молчании было сказано гораздо больше, чем в десятках их последних перепалок. Она первой опустила глаза. Звонок, возвещавший об окончании занятия, прозвучал неожиданно резко. Он будто разорвал ту странную, почти осязаемую тишину, которая незаметно возникла между двумя последними рядами аудитории. Студенты оживились мгновенно. Кто-то с облегчением захлопнул учебник, кто-то продолжил дописывать последние строки конспекта, а несколько человек уже успели собраться небольшими группами, обсуждая предстоящие занятия. Обычный учебный шум постепенно заполнял помещение, возвращая его к привычной жизни. Драко медленно закрыл чернильницу и аккуратно сложил пергаменты в папку. Он не торопился подниматься. В глубине души ему хотелось верить, что сегодняшний день уже сделал достаточно неожиданностей и дальше всё наконец вернётся к привычному порядку. Однако жизнь, как назло, редко спрашивала, готов ли человек к следующему повороту. Дверь аудитории открылась прежде, чем большинство студентов успело выйти в коридор. Разговоры стихли сами собой. На пороге появилась профессор Макгонагалл. Она выглядела точно так же, как всегда: безупречно собранной, спокойной и настолько уверенной в каждом своём движении, что одного её присутствия оказалось достаточно, чтобы аудитория снова погрузилась в тишину. В руках профессор держала плотную тёмно-синюю папку с золотым гербом Министерства магии, и именно она сразу привлекла внимание Драко. Подобные документы редко появлялись в Хогвартсе без действительно серьёзной причины. Макгонагалл медленно прошла к преподавательскому столу и, не раскрывая папки, внимательно посмотрела на студентов. — Прошу уделить мне несколько минут вашего времени, — произнесла она своим привычным ровным голосом. — Речь пойдёт о вашей выпускной практике. По аудитории почти незаметно пробежал шёпот. Словосочетание «выпускная практика» звучало достаточно давно, чтобы перестать казаться чем-то далёким, но до сих пор никто толком не понимал, в чём именно она будет заключаться. Ходило множество слухов: кто-то говорил о стажировках в Министерстве, кто-то — о работе в госпитале Святого Мунго, другие были уверены, что выпускников отправят помогать восстанавливать разрушенные после войны магические поселения. Макгонагалл дождалась, пока аудитория окончательно успокоится, после чего раскрыла папку. — После войны Министерство столкнулось с задачей, масштабы которой невозможно было оценить сразу. Многие древние магические объекты были повреждены, некоторые оказались утеряны, часть артефактов, наоборот, впервые стала доступна исследователям после расчистки территорий, долгие годы считавшихся непригодными для изучения. На протяжении последних лет Отдел тайн, Департамент магического правопорядка и Комитет по охране исторического наследия совместно работали над созданием программы, которая позволит не только сохранить подобные находки, но и обучить новое поколение специалистов работе с ними. Она говорила спокойно, без привычной для преподавателей торжественности, но именно эта деловая сдержанность заставляла слушать ещё внимательнее. — Министерство обратилось к школе с просьбой включить эту программу в обязательную дипломную практику студентов восьмого курса. Через неделю каждый из вас отправится на один из исследовательских объектов, где под руководством сотрудников Министерства примет участие в изучении, каталогизации и магическом анализе недавно обнаруженных артефактов. Работа займёт несколько дней и станет частью итоговой аттестации. Оцениваться будут не только ваши знания, но и способность принимать решения, взаимодействовать с магическими объектами и действовать в условиях, приближённых к реальной практике. На этот раз в аудитории стало заметно оживлённее. Несколько человек переглянулись, кто-то тихо присвистнул, кто-то уже начал шёпотом обсуждать возможные места, куда их могут отправить. Даже Драко почувствовал, как внутри просыпается профессиональный интерес. Это было совсем не похоже на привычные школьные задания. Скорее на настоящее расследование, в котором древняя магия могла оказаться куда опаснее, чем выглядела на первый взгляд. Макгонагалл подняла руку, и разговоры вновь стихли. — До начала практики у вас есть ровно неделя. За это время вам необходимо повторить материалы по древним рунам, защитным чарам, магической археологии, а также ознакомиться с рекомендациями Министерства, которые сегодня вечером будут размещены в библиотеке. Каждая группа получит собственный исследовательский объект, уникальный комплект артефактов и отдельное практическое задание. Ни один проект не повторяется. Она ненадолго замолчала, перелистывая документы. Именно в этот момент Драко почему-то почувствовал странное напряжение. Совсем лёгкое. Почти необъяснимое. Словно самое важное профессор ещё не сказала. Он машинально перевёл взгляд на Гермиону. Она тоже внимательно смотрела на Макгонагалл, слегка нахмурившись и уже, судя по всему, мысленно перебирая книги, которые следовало найти в библиотеке до вечера. Макгонагалл закрыла папку. — Есть ещё одна деталь, о которой Министерство сообщило отдельно. В аудитории воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окнами ветер касается старых витражей. — Исследования будут проводиться не индивидуально. Она выдержала короткую паузу. — Практика рассчитана на работу в парах. По залу снова прокатился приглушённый шёпот. Драко почувствовал, как что-то внутри едва заметно сжалось. Сам не понимая почему.