Зависть

      Слава о новом «детище» Жёлтого Алмаза, этом призраке на поле боя, разнеслась по флоту с быстротой света из гиперпространства. Вскоре командные мостики боевых кораблей, доселе довольствовавшиеся размеренными, чёткими докладами своих Агатов, стали ареной для неслыханного явления.       Она появлялась без предупреждения. Один миг — пустота, и вот уже рядом с капитаном стояла она, Фосфофилит, её лёгкая, почти невесомая фигура казалась призрачным пятном на безупречной стали палубы. Её доклады были не отчётами, а вспышками чистого знания, выданными за одно дыхание.       — Командир. Сектор Theta-7 очищен. Отряд Граната отступил к границе туманности. Потери: две перидота, одна циркон. Кристальные самоцветы использовали новый тип дымовой завесы, состав анализирую.       И она замирала, словно марионетка, у которой отпустили нитки, готовая в следующую секунду исчезнуть. Командиры, видавшие виды ветераны, поначалу терялись. Они привыкли к плавной, величавой речи Агатов, к их осанистому присутствию. Фосфофилит была воплощённой эффективностью, лишённой всякой церемонии. И они начали этого жаждать.       «Пусть её пришлют на мой корабль», — звучали запросы. «Нам нужен её доклад о периметре». Они мечтали о ней, как о сверхоружии, которое могло в одиночку переломить ход битвы одним лишь знанием. Она была живым, мыслящим радаром, и её ценность была очевидна для любого тактика.       Но для Агатов, этих эталонов порядка и физического совершенства, она была кошмаром.       В просторных залах для брифингов, где Агаты выстраивались в безупречные шеренги, её появление вызывало едва слышный вздох отвращения. Они, чьи камни сияли целостностью, чьи формы были воплощением силы и грации, не могли примириться с этим «уродом».       — Смотри-ка, трещина пришла, — шипела одна Агат с камнем цвета кровавой яшмы, наблюдая, как Фосфофилит бесшумно скользит к центру зала.       — И почему Жёлтый Алмаз позволяет этой… этой сборке работать среди нас? — вторила ей другая, с переливающимся хризопразовым телом. — Она нарушает все принципы. Её форма нестабильна. Она — ошибка.       Их зависть была острее любого клинка. Они, рождённые для скорости, не могли угнаться за ней. Их мощные, стремительные рывки выглядели неуклюжими и тяжеловесными рядом с её сверхъестественной легкостью. Она не бегала — она растворялась в пространстве.       Во время одной из совместных операций по зачистке астероидного поля, Агат-командир отряда, махнув рукой на Фосфофилит, бросила ей с ледяным презрением:       —Держись позади, осколок. Не мешай настоящим самоцветам работать.       Фосфофилит не ответила. Она просто кивнула и исчезла. Следующие несколько часов её голос, безэмоциональный и чёткий, звучал в эфире, координируя их движения, указывая на засады, предупреждая о минных полях. Она была вездесущим сознанием поля боя. Операция была завершена в рекордные сроки и с нулевыми потерями.       Вернувшись на корабль, Агат, пылая от унижения и злобы, попыталась устроить разбор.       —Ты действовала без согласования! Ты нарушила боевой порядок!       Фосфофилит остановилась перед ней. Её зелёные глаза, обычно пустые, словно озёра, впервые отразили нечто иное — холодное понимание.       —Моя задача — обеспечить эффективность миссии и сохранность личного состава, — её голос был тихим, но он прорезал гул вентиляции. — Я выполнила её. Вы хотели, чтобы я «не мешала». Я не мешала. Я сделала вашу работу.       Она обвела взглядом шеренгу Агатов, застывших в немом возмущении. —Жёлтый Алмаз считает меня достаточно «полноценной» для этой работы. Ваше мнение по этому вопросу, как я понимаю, расходится с мнением вашего Алмаза. Желаете оформить протест?       В зале повисла гробовая тишина. Бросить вызов воле Алмаза? Ни у кого не хватило бы на это ни смелости, ни глупости.       Агат с каменным лицом отвернулась. Но в её спине читалась вся ярость мира, который она понимала, — мира силы, иерархии и совершенства, — который был растоптан этим треснувшим, быстрым призраком. Фосфофилит превратилась не просто в инструмент. Она стала живым укором, воплощённым парадоксом, который они были вынуждены терпеть, потому что он был слишком полезен, чтобы его игнорировать. И от этого зависть становилась только горше.