Глава 5. Адаптированные. Ну... почти

Их загнали в кабинет терапевта. Не пригласили — именно загнали, как загоняют в стойло особо буйных гиппогрифов, которые попробовали свободы и теперь считают, что они орлы. Процессия выглядела как похоронная, но с элементами цирка. Грязные, исцарапанные ветками, покрытые блёстками (откуда? никто не знал, но подозревали, что это кентавр-диджей бросил в них горсть на прощание), они ввалились в кабинет и расселись по стульям с грацией раненых носорогов. Мадам Попс стояла у двери, прислонившись спиной к косяку. Она не села — она боялась, что если сядет, то уже не встанет. Её взгляд скользил по пациентам, и в нём читалась вся усталость мира, помноженная на три. Она видела их всех: Рона, у которого корона теперь была не просто пластиковой — она была обожжённой, с прилипшим к ней лесным мхом, и это, по мнению Рона, делало её «королевским артефактом природы». Малфоя, который сидел с прямой спиной, но его волосы предательски торчали в разные стороны, потому что во время диско ему на голову упала ветка, и он не успел восстановить аристократический лоск. Гермиону, чей блокнот раздулся до размеров небольшого чемодана — она исписала за ночь сорок страниц, и все они были озаглавлены «Диско-заговор Малфоя». Тео, который всё ещё слабо светился в темноте и иногда хихикал без причины. Блейза, который держал под мышкой градусник, тонометр, пульсометр и, кажется, портативный дефибриллятор, собранный из подручных средств. Пэнси, которая смотрела на Гарри так, будто он только что воскрес, и это было прекрасно, но она уже устала воскресать вместе с ним. И самого Гарри — он сидел в углу, гладил какой-то жалкий побег растения, который каким-то образом пережил их приключение, и тихо напевал ему колыбельную. Растение выглядело более психически стабильным, чем все присутствующие вместе взятые. — Итак, — сказала Попс, и её голос был похож на скрежет закрывающейся двери. — Кто. Объяснит. Зачем. Вы. Устроили. Дискотеку. С. Кентаврами. Молчание. Такое густое, что его можно было резать ножом и подавать как заливное. Часы на стене тикали, и каждый тик звучал как обвинение. Гарри перестал гладить растение и замер, будто надеясь, что его не заметят. Растение тоже замерло — видимо, набралось у него тактики выживания. Пэнси, которая за мгновение до этого лежала грудью на столе и тяжело дышала (она исчерпала лимит обмороков на сегодня, теперь был только режим «томная слабость»), резко подняла голову. Её взгляд упал на руку Гарри, которая лежала на листе растения. — Гарри, — её голос дрогнул, — ты... ты опять трогаешь это растение. — Я его не трогаю, — соврал Гарри, не убирая руку. — Я просто... оно упало, и я его поднял. — Ты гладишь его уже двадцать минут, — прошептала она. — У него есть имя? Гарри замолчал. Молчание затянулось. Растение слегка пошевелило листом, то ли от сквозняка, то ли от гордости. — Его зовут Фрэнк, — тихо признался Гарри. — ФРЭНК?! — взвыла Пэнси, и её голос сорвался на ультразвук. — Ты дал растению имя?! Ты называешь его Фрэнком?! А у меня даже прозвища нет! Ты ни разу не назвал меня «Пэн», или «Пэн-Пэн», или «моя драгоценная»! — Пэнси, это просто растение... — ПРОСТО РАСТЕНИЕ?! — она вскочила, но тут же снова села, потому что ноги ещё не держали. — Знаешь что?! Я не против! Пусть Фрэнк будет счастлив! Если тебе нужно кого-то любить — начни с фикуса! Я подожду! Я могу быть второй после флоры! Я могу... я могу стоять в горшке! У меня есть опыт — я стояла в горшке с геранью в оранжерее, помнишь?! — Пэнси, — тихо сказал Гарри, и его глаз снова начал дёргаться, — пожалуйста, не стой в горшке. — Я БУДУ СТОЯТЬ В ГОРШКЕ! — зарыдала она. — Я БУДУ САМЫМ ПРЕКРАСНЫМ ЦВЕТКОМ В ТВОЁМ ГЕРБАРИИ! Блейз, не поднимая головы от своего медицинского журнала, пробормотал: — Паркинсон, успокойся. У тебя пульс скачет. Я слышу его отсюда. — ТЫ СЛЫШИШЬ МОЙ ПУЛЬС?! — Я слышу всё. У меня теперь абсолютный слух на аритмию. Побочный эффект от паров зелий. Я могу поставить диагноз по тому, как человек дышит. Ты дышишь как пациентка с острым любовным неврозом. Прогноз — неизлечимо, но мы попробуем экспериментальную терапию. Попс закрыла глаза. Где-то в параллельной вселенной она сейчас сидела на пляже с коктейлем в руке. В этой вселенной она стояла в кабинете, полном сумасшедших, и пыталась вести конструктивный диалог. — Хорошо, — сказала она, открывая глаза. — Пункт первый. Вы втроём — она указала на Гарри, Рона и Драко, — решили устроить соревнование. Кто быстрее уговорит кентавров станцевать «тролльскую самбу». Это правда? Малфой приподнял подбородок. На его лице было выражение человека, который проиграл всё, кроме собственного достоинства. — Я выиграл, — заявил он. — И прошу это занести в протокол. Кентавр по имени Громоног уничтожил Поттера в танцевальном батле. Я видел это собственными глазами. Громоног сделал «лунную походку». На копытах. Это было искусство. Гарри сердито шлёпнул лист Фрэнка. — Я был в мрачном настроении! И у меня не было подготовки! Громоног — профессиональный танцор! Он танцует с рождения! А я... я спал последние четыре года! — Ты всегда в мрачном настроении! — выкрикнул Рон, стукнув обгоревшим скипетром по столу. — Это нечестно! Как с тобой вообще соревноваться?! Ты вечно либо спишь, либо страдаешь, либо спишь и страдаешь одновременно! Ты дисквалифицирован по статье «слишком трагичная аура»! — Рон, — устало сказала Попс, — сними корону. Мы в кабинете терапии, а не на коронации. — Снимаю. Но временно. — Он величественно снял корону, и та осталась в его руках, осыпая стол обгоревшими стразами. — Его Величество — но по-дружески — готов сотрудничать со следствием. Тео, который до этого момента сидел и смотрел на свои ладони, вдруг прыснул. Он всё ещё слабо светился, и его смех был похож на переливы колокольчиков, если бы колокольчики были накурены. — Бро, — сказал он Рону, — ты выглядишь как король помойки, которого выбрали тараканы большинством голосов. — А ты выглядишь как человек, который снова что-то принял! — огрызнулся Рон. — Ничего не принимал! — Тео поднял руки в защитном жесте. — Меня просто кентавр ударил по голове! Случайно! Он хотел сделать колесо, а получился удар копытом! Это почти то же самое, что принять таблетку, но бесплатно и с синяком. Гермиона, сидевшая с прямой, как шомпол, спиной и скрещёнными на груди руками, наконец взорвалась. Она делала это с регулярностью вулкана — долго копила, потом извергалась, покрывая пеплом всё вокруг. — И ДА, РАЗ УЖ МЫ ТУТ! — её голос заставил Фрэнка поджать листья. — Я ХОЧУ ОФИЦИАЛЬНО ЗАЯВИТЬ, ЧТО ВСЁ ЭТО — ВКЛЮЧАЯ ДИСКОТЕКУ, ПОЖАР, ХОККУ И ТАНЦУЮЩИХ КЕНТАВРОВ — СВЯЗАНО С МАЛФОЕМ! Драко закатил глаза с такой амплитудой, что, казалось, он увидел собственный затылок. — Конечно. Разумеется. Всё всегда связано со мной. Луна упала с неба? Малфой виноват. Пэнси дышит слишком громко? Малфой виноват. У Поттера депрессия? Малфой виноват. Глобальное потепление? Я лично топлю ледники своим злодейским дыханием. — Ты подозрительный! — процедила Гермиона, прижимая блокнот к груди. — И я веду это дело с первого курса! У меня есть доказательства! У меня есть система! У меня есть стена! — Я видел твою стену, Грейнджер, — парировал Драко. — Она похожа на логово конспиролога, который переел грибов. Там есть пункт «Возможно, он злодей», и от него стрелочка к пункту «Возможно, он очень злодей». А между ними написано «УТОЧНИТЬ». Что ты уточняешь?! Мою злодейскую сущность?! Я что, должен сдать тест на злодейство?! — Ещё у тебя нет двух пальцев, — напомнила она, и её голос стал тихим и зловещим. — Это улика. — ЭТО ТРАВМА, ГРЕЙНДЖЕР! — взревел Драко. — Я потерял их, когда меня пытали в моём собственном доме! Я не выгрызал их в ритуале, я не прятал их в тайнике, я не скормил их гиппогрифу! Я ПРОСТО БОЛЬШЕ НЕ ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ! — Ты мог, — мрачно сказала она, сверля его глазами. — Ты мог всё что угодно. Именно это я и пытаюсь выяснить. — У МЕНЯ ЕСТЬ ПРОТЕЗЫ! — выпалил Малфой и тут же осёкся, будто сказал лишнее. Тишина. Часы перестали тикать. Фрэнк перестал шелестеть. Пэнси перестала рыдать. Даже Блейз перестал считать пульс. Все замерли, глядя на Малфоя так, будто он только что признался в чём-то глубоко личном и очень, очень странном. — Протезы? — переспросила Попс, и её бровь медленно поползла вверх. — Да! — Драко выпрямился, и в его глазах загорелся огонь. Тот самый огонь, который обычно предшествует либо великим свершениям, либо полной катастрофе. — Я заказал их. Магические. Из чёрного серебра. С гравировкой в виде змей. И с подсветкой. — С ПОДСВЕТКОЙ?! — поперхнулся Рон, и его корона чуть не слетела с колен. — Да, Уизли! — с вызовом бросил Малфой. — Светящиеся пальцы! Это не просто протезы — это аксессуар! Это искусство! Я буду первым Лордом с кибернетическими конечностями! Это стильно, это дерзко, это... — Это глупо, — перебила Гермиона. — ЭТО МОДА! — заорал он. — Ты просто не понимаешь! Ты одеваешься как библиотекарь, который дал обет бедности и серости! А я буду сиять! Буквально! Представь: я вхожу в тёмную комнату, и мои пальцы освещают путь! — Как фонарик, — подсказал Тео. — НЕТ! НЕ КАК ФОНАРИК! Как... как символ того, что я не сломлен! Что я превратил недостаток в преимущество! Что я... — Будешь ходячим ночником, — закончил Блейз, уже строча в своём журнале. — Записываю: «Глава 12. Малфой и его металлические пальцы: путь к самопринятию или дорога в царство китча?» — УДАЛИ ЭТО! — взревел Малфой, бросаясь к Блейзу через стол. — Нет, — спокойно сказал Тео, перехватывая его за плечо. — Я в следующей главе добавлю, что металлические пальцы Малфоя — это прорыв в лечении комплексов. Представь: ты приходишь к пациенту, он в депрессии, а ты такой — «Смотрите, у меня светятся пальцы!», и он сразу забывает о своих проблемах! Это терапия! — ТЕО, НЕ ТРОГАЙ МОЮ ПСИХИКУ! — заорал Малфой, пытаясь вырваться. — Она и так сломана, — пожал плечами Тео. — Я просто навожу глянец на осколки. Полирую трещины. Делаю из твоей травмы произведение современного искусства. Мадам Попс наблюдала за этим с лицом человека, который уже заказал себе урну с прахом на случай, если сердце не выдержит. Она повернулась к Гарри, который на фоне общего хаоса выглядел как тихая гавань. Слишком тихая. Подозрительно тихая. — Гарри, — сказала она, — мы обсудим твою привязанность к флоре? Гарри погладил Фрэнка, и Фрэнк, кажется, заурчал. — Что тут обсуждать? — тихо сказал Гарри. — Фрэнк — хороший. Он не кричит. Он не падает в обморок. Он не записывает мои действия в блокнот. Он не объявляет себя королём. Он не говорит мне, что я его религия. Он просто... растёт. И я ему завидую. — Завидуешь? — уточнила Попс. — Да. У него простая жизнь. Свет, вода, иногда удобрение. Никто не требует от него спасать мир. Никто не ждёт, что он женится на нём. — он покосился на Пэнси. — Никто не обвиняет его в том, что он моргнул «подозрительно». — покосился на Гермиону. — Никто не называет его королём огненных носков. — покосился на Рона. — Он просто растение. И это прекрасно. Пэнси тут же подняла руку, как прилежная ученица. — Я могу быть растением! — заявила она. — Я могу не кричать! И не падать! Ладно, последнее — нет, но я могу стараться! Я могу научиться фотосинтезу! Я буду стоять на подоконнике и поглощать солнечный свет! Я буду твоим личным кактусом, Гарри! Колючим снаружи, но нежным внутри! — Пэнси, — простонал Гарри, — кактусы не падают в обморок. — Я БУДУ ПЕРВЫМ В ИСТОРИИ! Блейз оторвался от записей и задумчиво посмотрел на Гарри. В его глазах мелькнуло что-то похожее на научный интерес — то есть смесь любопытства, ужаса и желания поставить диагноз. — Это феноменально, — произнёс он. — Гарри Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Победитель Тёмного Лорда. Национальный герой. Легенда. И он... превратился в комнатное растение. — В КОГО?! — Гарри чуть не выронил Фрэнка. — В комнатное растение, — подтвердил Тео, кивая. — Ты мягкий. Ты зелёный (в смысле, ты дружишь с зеленью). Ты слишком спокойный. Ты проводишь всё время в горшке... то есть в оранжерее. Ты фотосинтезируешь покой. Ты — человек-фикус. — Я НЕ ФИКУС! — Ты прав, — согласился Тео. — Фикусы более эмоциональны. Пэнси захлопала в ладоши: — Я согласна! Он — цветок! Прекрасный, нежный, трагический цветок, который вырос на пепелище войны! Я буду его садовником! Я буду поливать его своей любовью! — Пэнси, — Гарри закрыл лицо рукой, — пожалуйста, не поливай меня. Мадам Попс постучала по столу костяшками пальцев, и этот звук был похож на удары молотка по крышке гроба. — Хорошо. Очень хорошо. — Она сделала глубокий вдох. — Давайте подведём итог. Вы — группа пациентов, которые устроили несанкционированную дискотеку с кентаврами. Вы сожгли часть санатория. Вы подвергли опасности жизнь друг друга, кентавров и мои нервные клетки. Вы нарушили все семь правил поведения, включая те, которые я ещё не успела написать. И теперь вы сидите здесь — грязные, в блёстках, с ожогами, с подозрениями, с фетишами на уши и с растениями, — и утверждаете, что вы адаптированы. — Ну... почти, — уточнил Тео. — Почти, — согласилась Попс. — Почти адаптированные. Почти нормальные. Почти не вызываете желания сбежать в магловский мир и забыть о магии навсегда. И знаете что? Для этого санатория это успех. Ритуал «Что довело меня сегодня до истерики» или коллективная исповедь без надежды на отпущение На следующий вечер, когда закат окрасил окна санатория в цвет разлитого огневиски, мадам Попс собрала их всех в кругу. Это был новый ритуал, который она придумала в три часа ночи, лёжа без сна и глядя в потолок. Она назвала его «Что довело меня сегодня до истерики». Формат был прост: все садятся в круг и жалуются. Никакой терапии, никаких упражнений, только чистая, незамутнённая жалоба. Попс рассудила, что если дать им возможность выговориться, они, возможно, перестанут взрывать санаторий. Возможно. Пэнси подняла руку первой. Она всегда была первой, когда речь шла о Гарри. — Я... сегодня... — она сделала паузу, собираясь с духом. — Я прожила ПЯТЬ МИНУТ, не глядя на Гарри. Целых пять минут. Я смотрела в стену. Стена была скучная. Но я выдержала. А потом я посмотрела на Гарри, но это был не срыв — это была награда за терпение. Раздались аплодисменты. Рон хлопал громче всех — он уважал тех, кто страдает публично. Гарри похлопал тоже, хотя его лицо выражало сложную смесь ужаса и смирения. — Спасибо, Пэнси, — сказала Попс. — Это действительно прогресс. Пять минут — это на четыре минуты больше, чем вчера. — Завтра я попробую шесть, — пообещала Пэнси. — Но ничего не гарантирую. Если Гарри чихнёт, я могу сорваться. Его чих — это поэзия. Рон, всё ещё без короны (она лежала у него на коленях, и он периодически поглаживал её, как домашнего зверька), объявил: — Я назначаю Блейза ответственным за аплодисменты! Это королевский указ! — Почему я?! — возмутился Блейз, отрываясь от измерения пульса. — Потому что я король. А король не может хлопать сам себе. Это унизительно. Мне нужен человек, который будет хлопать за меня. Ты — назначен. — Я не буду хлопать по указу! У меня может развиться туннельный синдром! Или артрит! Или хлопковый психоз! — Это приказ! — Рон топнул ногой. — Или я введу налог на воздух! — Ты не можешь ввести налог на воздух! — встряла Гермиона, не отрываясь от блокнота. — Я король! Я могу всё! Завтра я введу налог на подозрительные взгляды — специально для тебя и Малфоя! Тео поднял руку, и Попс кивнула ему. — Я сегодня выпил травяной чай, — объявил он. Пауза. Все ждали продолжения. Тео молчал и улыбался. — И? — спросила Попс. — Это было трудно? — Очень, — признался Тео. — Это был РЕАЛЬНЫЙ травяной чай. Из травы, которую выращивают для чая, а не для... ну, вы понимаете. Ромашка. Мята. Лепестки роз. Никаких галлюциногенов, никаких стимуляторов, никаких секретных ингредиентов. Просто чай. — И что ты чувствовал? — спросила Попс, подавшись вперёд. — Разочарование, — честно ответил Тео. — Глубокое. Экзистенциальное. Я сидел и смотрел в чашку, и чашка смотрела на меня, и мы оба понимали, что этот чай — ложь. Он обещал покой, но дал только вкус травы. Я чувствовал себя обманутым. Все зааплодировали. Даже Блейз, забыв о своём протесте, похлопал. Это были аплодисменты солидарности — каждый в этой комнате знал, что такое разочарование. — Но я продолжу, — добавил Тео. — Завтра я попробую зелёный чай. Говорят, он ещё более бесполезный. Блейз, когда очередь дошла до него, встал. Он держал в руках толстую рукопись, перевязанную бечёвкой. Выглядела она так, будто её писал человек, который не спал неделю и питался только кофе и подозрениями. — Моя рукопись, — произнёс он дрожащим голосом, — слишком гениальна, чтобы её исправлял человек, который знает названия котиков лучше, чем собственное отчество. — Что это значит? — спросила Попс. — Это значит, что Тео — мой редактор! — Блейз ткнул пальцем в Тео. — Он вносит правки! Он добавляет главы! Вчера я нашёл в рукописи раздел «Грибы и их роль в политической нестабильности»! Я не писал этого! Он вписал это на полях! Тео поднял руки в примирительном жесте: — Я просто делаю текст более жизненным! Твоя книга — она о санатории, но она слишком... клиническая. Сухая. Как твои руки после антисептика. А я добавляю жизни! Грибы — это жизнь! — Он о санатории! Он и так жизненный! Здесь каждый день происходит то, что не описать медицинскими терминами! — Именно! — просиял Тео. — Поэтому я добавляю поэзию. Гермиона, когда пришла её очередь, встала и посмотрела прямо на Малфоя. Она не говорила — она излучала обвинение каждой клеткой своего тела. — Меня сегодня довёл до истерики Малфой, — сказала она. — Неожиданно, — пробормотал Рон. — Он дышал! — продолжила она. — Он сидел и дышал! В моём присутствии! И я записала каждое его дыхание, и все они были подозрительными! — Грейнджер, — простонал Малфой, — дыхание не может быть подозрительным! Это физиология! — Твоя физиология подозрительна! Малфой встал, когда наступила его очередь. Он посмотрел на Гермиону, и между ними пробежала искра — возможно, ненависти, возможно, чего-то ещё, что они оба отказывались признавать. — Меня сегодня довела до истерики Грейнджер, — сказал он. — Она следила за моим дыханием. Она записала, что я вздохнул «с интонацией заговора». У вздоха нет интонации! Это просто выдох! Но для неё это — «улика №347: злодейский выдох»! — Улика №348, — поправила Гермиона. — 347-я была про твой кашель. — У ТЕБЯ УЖЕ 348 УЛИК?! — Это только за эту неделю. Мадам Попс смотрела на них, и в её глазах плясали бесенята профессионального выгорания. Она открыла свою тетрадь и записала: «Пациенты Грейнджер и Малфой. Прогресс: взаимная паранойя переходит в форму ухаживания. Прогноз: свадьба или убийство. Готовлю букет и наручники одновременно». Она закрыла тетрадь, достала из кармана таблетку — маленькую, белую, явно не из её официального рецептурного списка и тихо закинула её в рот. Никто не заметил, кроме Тео. Тео заметил и одобрительно подмигнул. Вечер опустился на санаторий. Где-то слышался смех — это Тео, Блейз и Малфой спорили о дизайне будущих пальцев (Блейз настаивал на антисептическом покрытии, Тео предлагал встроить туда свисток). Где-то Рон проводил вечернюю коронацию своего отражения. Гермиона сидела в своей комнате, обновляла схему передвижения Малфоя, и на её лице была улыбка — потому что у неё появилась новая теория, и эта теория требовала ещё больше наблюдений. Гарри был в оранжерее, сидел в темноте с Фрэнком, и они молчали вместе. Пэнси стояла за дверью оранжереи — она дала себе слово не входить, и это был её личный подвиг. Она стояла и считала минуты. Пять уже прошли. Она начинала шестую. И во всём этом хаосе было что-то почти похожее на покой. Почти.