Первый Сон: Порог

Полная луна, страсть горит Я читал трактат Бэнкрофта о символической логике, когда сон забрал меня. В один момент я боролся с его утомительными силлогизмами, в следующий я шёл сквозь серебряный туман, настолько густой, что я мог собирать его в руки, как ткань. Переход был плавным, как будто бодрствование и сон были просто разными комнатами в одном доме, и я просто прошёл через дверной проём, которого раньше не замечал. Туман прилипал к моей коже, холодный и слегка влажный, оставляя следы влаги, которые казались более осязаемыми, чем обычная вода. Когда я поднял руки, чтобы рассмотреть их, серебряные капли на моих ладонях, казалось, пульсировали со своим собственным слабым светом, откликаясь на биение моего сердца или, возможно, на какой-то более глубокий ритм, которого я никогда раньше не замечал. Деревья появились внезапно, полностью, как будто они ждали там веками, а я просто научился их воспринимать. Их кора была испещрена глубокими шрамами, древние знаки, которые, казалось, извивались и смещались, когда я смотрел прямо на них, застывая в неподвижности только когда я смотрел краем глаза. Я узнал некоторые узоры из запретных текстов, которые изучал, символы, которые якобы предшествовали письменному языку. Другие были совершенно неизвестны, геометрические невозможности, которые было больно созерцать. Каждое дерево, а точнее их стволы, было шире любого дуба в мире бодрствования. Кора обладала особой текстурой, грубой, как камень, в некоторых местах, гладкой, как кожа, в других. Когда я протянул руку, чтобы коснуться одного из них, я почувствовал тепло под поверхностью, медленный пульс, как дыхание во сне. Следы от шрамов были не просто вырезаны в коре. Они росли так, будто были частью сущностной природы дерева, как будто эти деревья родились, неся запись древних ран. Луна скользила между ветвями над головой, играя с собой в прятки. Её бледные пальцы оставались запутанными в моих волосах, несмотря на её исчезновение за кроной, холодные и настойчивые, направляя меня глубже. Я чувствовал её прикосновение, как ледяную воду, стекающую по моему черепу, скапливающуюся у основания шеи. Ощущение должно было быть неприятным, но оно несло странный комфорт, как прикосновение чего-то, что знало меня ещё до того, как я узнал себя. Вверху крона сплеталась в узоры, которые менялись, пока я смотрел. Ветви, которые были отдельными мгновение назад, теперь переплетались, создавая окна, через которые лунный свет лился, как жидкое серебро. Свет скапливался на лесной подстилке в формах, которые почти напоминали буквы, почти складывались в слова на языках, которые я никогда не учил, но каким-то образом узнавал. Простите меня за повторения. Но я действительно был обескуражен, заворожен скорее. Эти ощущения, эти чувства, эти орнаменты природы оставляли во мне неизгладимые впечатления, которые я бы никогда не пережил в реальном мире (Хотя насколько мы знаем, Обитель появилась куда раньше человеческого места обитания). В любом случае, продолжим. Корни вырвались из земли без предупреждения. Они поймали мои лодыжки, заставили меня споткнуться вперёд на руки и колени. Удар должен был причинить боль, должен был ободрать мои ладони до крови, но почва под ними казалась тёплой, почти горячей, пульсирующей каким-то глубоким ритмом, который совпадал с биением моего собственного сердца. Нет, это описание не передаёт истину. Пульс почвы пришёл первым, и моё сердце подстроилось под него, синхронизируясь с чем-то гораздо более древним и фундаментальным, чем человеческое кровообращение. В этом положении, на четвереньках, с лицом прижатым к земле, я почувствовал, как через меня прошло непреодолимое искушение. Поза казалась естественной так, как прямохождение никогда не казалось. Как легко было бы остаться здесь внизу. Прижать нос к корням, вдохнуть богатый тёмный запах гниения и роста, смешанных вместе. Запах был опьяняющим, говорящим о вещах, погребённых и вещах возникающих, о трансформациях, происходящих в темноте, о яростной приватности семян, раскалывающихся под землёй. Я мог позволить своему позвоночнику изогнуться, позволить своему весу осесть на костяшки пальцев. Я мог бежать между стволами на четырёх конечностях вместо двух, освобождённый от притворства прямохождения. Мысль не ужасала меня, как следовало бы. Вместо этого она обещала какую-то свободу, о которой я никогда не мечтал, возвращение к чему-то, что я потерял, не зная, что владел этим... Бледные крылья двигались в глубокой ночи между деревьями. Я услышал их раньше, чем увидел, мягкий шуршащий звук, как будто шёлк медленно рвали. Ритмично. Звук обладал качеством, которое я не могу адекватно описать, чем-то средним между музыкой и дыханием, между речью и тишиной. Он взывал к чему-то в моей груди, заставлял мои рёбра болеть от тоски и ревности к этому месту. Существа оставались за пределами чёткой видимости, всегда в моём периферийном зрении, всегда отступая, когда я поворачивал голову, чтобы посмотреть прямо. Я уловил проблески: тела больше, чем у любого земного мотылька, покрытые мехом, который, казалось, мерцал захваченным лунным светом. Крылья, которые двигались слишком медленно для их размера, как будто воздух здесь обладал другими свойствами, чем воздух бодрствования. Глаза, которые не отражали свет, но каким-то образом сияли, предполагая глубины разума, к признанию которых я был не готов. Я заставил себя встать. Усилие, необходимое для этого, было огромным, как будто гравитация утроилась в те моменты, что я провёл на четвереньках. Мои мышцы протестовали, мои кости скрипели. Стояние казалось выбором, намеренным отвержением чего-то более лёгкого и более естественного. Я напомнил себе об огне и стали и словах. Инструменты мира бодрствования. Знаки человечности. Литания казалась тонкой здесь, как бумага, поднятая против шторма. Огонь: я мог вспомнить, как зажигал спички, мог вспомнить запах серы и краткую вспышку света. Но здесь, в Лесу, огонь казался детской игрушкой, жалкой попыткой оттеснить тьму, что не боялась света. Сталь: я думал о ножах, об инструментах и оружии, о человеческой изобретательности, воплощённой в металле. Но деревья вокруг меня стояли веками без нужды в человеческом ремесле, выращивая свою собственную защиту, вырезая свои собственные символы в своей плоти. Слова: это был мой величайший инструмент, моё истинное оружие. Я заработал свою небольшую репутацию на своих изречениях и книгах, на способности объяснять и проясняять то, что другие оставляли неясным. Но я уже чувствовал, как язык ускользает, чувствовал неадекватность слогов для передачи веса этого места, текстуры этой тьмы, голода в этих бледных крыльях Напоминание казалось тонким здесь, как бумага, поднятая против шторма. Я стоял, слегка покачиваясь, и сделал свои первые осознанные шаги глубже в Лес. Каждый шаг высвобождал маленькие облачка серебряных спор из мха внизу, крошечные облака, которые поднимались и рассеивались и оседали на моей одежде, моей коже, отмечая меня как посетителя этого места или, возможно, как нечто заявленное. Путь впереди (если его можно было назвать путём, будучи скорее отсутствием деревьев, чем намеренным путём. Пожалуйста, поймите меня правильно, если вы действительно хотите погрузиться в эту ужасающе-захватывающую Обитель!) изгибался и вился, ведя глубже в тени, которые, казалось, имели вес и субстанцию. Я шёл, ставя одну ногу перед другой, поддерживая свою человеческую форму и человеческую походку через чистую упрямую волю, в то время как вокруг меня Лес наблюдал и ждал и шептался с собой на языке листьев и ветра и вещей, у которых нет имён. Утренняя заметка: Мои колени были усеяны царапинами от коры, которая не растёт ни в одном земном лесу. Раны пахли мхом и чем-то диким, чем-то, что заставило кошку хозяйки моей квартиры шипеть и убегать, когда я вошёл в комнату. Она спросила, дрался ли я на улицах. Я сказал ей, что просто упал во время прогулки. Ложь пришла легко, но я задался вопросом, была ли это действительно ложь. Возможно, я действительно шёл, в месте, где улицы не имеют смысла, а падение - это просто другая форма движения. Царапины оставались в течение трёх дней, медленно исчезая, и в их последние часы они, казалось, почти светились слабым зелёным светом, который мог быть фосфоресценцией.