17.

      Вечер продолжился — лирика постепенно растворилась, уступив место безбашенным идеям моих друзей и их вечным попыткам втянуть всех в самые разные провокации. Было всё: от почти невинного до откровенно мерзкого. Сдерживать улыбку и смех становилось невозможно. Я не помню, чтобы когда-либо в жизни смеялась так много и так легко.       И в какой-то момент поймала себя на простой, но удивительно тёплой мысли: мне хорошо. Настолько спокойно и свободно, будто внутри наконец ослабло напряжение, которое я носила в себе слишком долго. Может, дело было в алкоголе. А может — в том, что я вдруг начала по-настоящему доверять этим людям.       Под ночь брат всё-таки поделился самокруткой, и после этого мир словно стал мягче. Тело налилось приятной ватной тяжестью, голоса вокруг потеплели, смех растёкся по комнате.       Я медленно склонила голову Каину на плечо. Его тепло, его спокойствие, его близость. Мы сидели так какое-то время, и я почти перестала различать, где заканчивается шум комнаты и начинается сон.       Когда я приоткрыла глаза, меня уже не было на диване. Я была у него на руках.        Это осознание пришло не сразу — сначала просто ощущение движения, затем тёплая грудь под щекой, сильные руки, которые держали меня так уверенно и бережно, что внутри всё окончательно успокоилось. Я прижалась крепче, чисто инстинктивно, как делают, когда чувствуют себя в безопасности.       Он нёс меня медленно, почти бесшумно. Дверь спальни, полумрак, тёплый воздух.       Каин осторожно уложил меня на кровать, словно я была чем-то очень хрупким.       — Отдыхай… — прошептал он. Его губы мягко коснулись моих — легко, почти невесомо.       — Не уходи… — выдохнула я сквозь сон и поймала его руку.       Он не выдернул её. Наоборот, его пальцы слегка сжались в моих.       — Я скоро приду.       Он убрал прядь волос с моего лица, и от этого простого жеста внутри стало тише и теплее. Рядом со мной он аккуратно положил свою футболку — так, будто заранее подумал, что мне может понадобиться — и только потом вышел.       Я осталась одна в полумраке комнаты, с его теплом на губах, на коже, в мыслях… и уснула, не теряя улыбки.

От лица Каина:

      Я закрыл за собой дверь почти бесшумно, будто боялся разбудить не только её сон, но и то хрупкое состояние покоя, в которое она наконец погрузилась. Сердце билось странно — не быстро, а глубоко, тяжело, как будто внутри меня шевелилось что-то важное и очень уязвимое.       Лэйн всегда казалась мне чем-то вроде огня: резкая, яркая, не позволяющая подойти слишком близко. И вдруг — вот она, спящая на моей кровати, нежная, доверчивая, оставшаяся без своих стен и шипов. Это чувство — быть тем, рядом с кем она их снимает — пугало и окрыляло одновременно.       Я смотрел на неё и понимал, как мне хочется быть рядом. Тем, кто останется, когда исчезнет шум, когда мир снова станет слишком громким. Тем, кто не потребует от неё силы, когда ей нужно просто быть слабой.       Но ночь ещё не была закончена.       В общей комнате остался только Ян — он ждал меня. Я едва заметно кивнул в сторону выхода. Он сразу понял. Мы покинули помещение: в этом блоке было слишком много лишних ушей.       — Рассказывай, что происходит, — первым заговорил Ян.       Мы присели на холодную деревянную лавку во дворе. Ночная прохлада тут же ударила в голову, будто смывая остатки шума и суеты, оставляя только нас и то, о чём нельзя было говорить вслух.       — В «Адаме»… — начал я, сжав пальцы в замок. — На нашей территории начали работать другие. И эта дрянь — отвратительная, — я случайно увидел старого знакомого, постоянного клиента… у него была не наша дурь. Точно не наша. На мои вопросы он ничего толком не ответил. — Когда мы решили перестать играть в крутых дилеров — нам нашли низкосортную замену.       Ян нахмурился.       — Хреново, — холодно отрезал он. — Но это уже не наши проблемы, Каин.       — Они втянули Киру в свои дела. Я в этом уверен. И что-то мне подсказывает, что именно она сейчас барыжит в «Адаме».       Ян усмехнулся, но в его взгляде не было веселья.       — Синдром спасателя проснулся? Она сама выбрала оставаться в этом дерьме.       Его спокойствие резало слух. Меня удивляло его равнодушие и собственное нарастающее беспокойство.       — А вдруг нет? — я протянул ему косяк. Он сразу понял, что это не наш. С сомнением покрутил его между пальцами, затем всё же сделал одну короткую затяжку — и тут же скривился, резко выдохнул, швырнув его подальше в темноту.       — Чёрт… — пробормотал он. Теперь он понимал, о чём я говорю.       — Они всегда хотели выйти на наших поставщиков, — продолжил я. — Если они до сих пор толкают эту дрянь — значит, не получилось. А Кира больше всех мечтала выбраться из этого. Так почему она снова занимается этим? Дело ведь не в деньгах.       Если Кира не слила нас — то что она получила взамен? Чем её держат, чем шантажируют, на какой крючок посадили? И почему она осталась в этом ненавистном деле, если всегда больше всех мечтала выбраться?       — И ещё кое-что… — добавил осторожнее. — Если они выйдут и на нас, начнутся угрозы и проблемы. Это лишь вопрос времени. Кира никогда не действовала аккуратно. Скорее всего, её завербовали. И если она решит открыть рот — проблемы будут у всех. Ты же понимаешь.       Ян долго молчал, уставившись в одну точку перед собой. Челюсть напряжённо сжата. Я видел, как в нём медленно закипает ярость, хотя внешне он оставался таким же каменным.       — Блять, — наконец выдохнул он. — Ладно. Первым делом говорим с Кирой. Посмотрим, что она скажет. Если твои догадки подтвердятся — попробуем помочь.       Он повернулся ко мне и сжал моё плечо.       — Брат, никому ни слова об этом разговоре. Мы разберёмся.       Я кивнул, хотя внутри всё протестовало. Почему не рассказать Давиду и Пилеону? Ян это заметил.       — Пока нет. После тусовки скажем, проверим инфу, всё разузнаем, — потом, помедлив, добавил:       — И, Каин… будь рядом с Лэйн. Реже оставляй её одну. Она не должна быть втянута в это.       Я снова кивнул. Это и так было моим главным правилом. Услышать это от Яна — значило многое: он полностью принял нас, не возражал против наших отношений. Это многое упрощало.       Мы вернулись в комнату. Но тревожные мысли не отпускали. Мы выбрались из дерьма — и сделали всё, чтобы закрыть эту дверь навсегда.       Но прошлое не умело отпускать.       Когда я вошёл в спальню, непроизвольно замер на пороге. На кровати, в полумраке, тихо сопела моя Лэйн — в моей футболке, свернувшись клубком. Если бы мне когда-то сказали, что эта девушка будет моей… я бы не поверил. Кто бы знал, что она выберет именно меня. После всей той боли, которую я принёс в её жизнь. Как ненависть могла превратиться в любовь и прощение?       Я тихо сбросил с себя одежду и лёг рядом, боясь потревожить её сон. Она сразу же, не просыпаясь, придвинулась ближе и обвила меня тонкой рукой. Я сделал то же самое. И в этих объятиях тревога отступила.       Она рядом. А значит, все страхи подождут. Сон медленно, осторожно забрал меня с собой.

От лица Лэйн:

      Лучи утреннего солнца медленно, почти осторожно, пробирались в комнату, скользя по стенам, по полу, по смятым простыням. Воздух был тёплым, ленивым и спокойным — таким бывает только ранним утром, когда мир ещё не требует от тебя ничего.       Эта ночь была как никогда тихой. Впервые за долгое время ни одна тревожная мысль не царапала сознание, не тянула вниз, не напоминала о том, что ждёт за дверью. Всё внутри было удивительно ровным и светлым.       Причина была очевидной.       Каин спал рядом, крепко прижимая меня к себе. Его рука уверенно лежала на моей спине, а всё его тело словно закрывало меня от внешнего мира, согревая не только теплом, но и каким-то глубинным ощущением защищённости. Я чувствовала его дыхание у себя на виске — спокойное, размеренное, тёплое.       Он тихо сопел, слегка морща нос, когда солнечный луч коснулся его лица. Свет будто вырисовывал его черты — подчёркивал линию скул, губ, ресницы. В этом утреннем золоте он казался нереальным, почти неземным, и я поймала себя на том, что просто лежу и смотрю на него, не в силах отвести взгляд.       — Прекрати так пялиться… — пробормотал он сонно, не открывая глаз, и крепче притянул меня к груди.       — Я не пялилась, — ответила я, прячась в одеяло, словно меня застали на чём-то запретном.       — Правда? — усмехнулся он. Его ладонь скользнула по моим рёбрам, и по телу сразу пробежала щекотка. Я резко вдохнула, стараясь не засмеяться, выгнулась — и именно в этот момент его глаза распахнулись.       Он понял.       И улыбнулся.       Улыбка была хитрой, победной. И в следующее мгновение Каин начал меня щекотать.       Я пыталась вырваться, смеялась, извивалась, цеплялась за его плечи, но против него была совершенно бессильна. Сердце колотилось от смеха, дыхание сбивалось, и я поняла — если сейчас не найду выход, он меня просто замучает. Я резко переместилась, оказавшись сверху, и прижала его руки над головой.       Мы замерли. Я невольно залюбовалась этой картиной.       Он лежал подо мной — расслабленный, красивый, уверенный. Линии мышц, ключицы, сильные руки — и ощущение, что весь этот мир в этот момент принадлежит только нам.       — Какая ты красивая… — тихо сказал он, глядя на меня так, будто видел впервые.       Я была в его большой футболке, с растрёпанными волосами, тёмными, как ночь, которые спадали вниз, едва касаясь его кожи. От его слов мне стало тепло и немного неловко — я почувствовала, как щеки вспыхнули.       Я наклонилась и поцеловала его. Он не сопротивлялся, но его руки всё же вырвались из моей хватки и тут же нашли своё место на моей талии, удерживая меня ближе.       — Прекрасное утро, — прошептала я, лежа на нём.       — Вот бы каждое утро было таким… — ответил он почти неслышно.       В его голосе звучала не просто фраза. Там была надежда. И что-то очень личное.       Мы пролежали так ещё долго. Он игрался моими волосами, перебирая пряди, иногда касаясь щеки, а я просто слушала его дыхание и наслаждалась редким, хрупким спокойствием.       Но даже у самых красивых сказок есть конец.       Когда из общей комнаты донёсся шум голосов, смех, шаги, звон посуды — реальность вернулась. И как бы ни хотелось остаться в этом утре, мы оба понимали: пора.       Я нехотя поднялась, мы начали одеваться, приводя себя в порядок. К счастью, Ян знал, что я провела ночь с Каином — это избавляло от утренней неловкости и лишних объяснений.       Давид стоял у плиты и что-то тихо напевал себе под нос, ловко орудуя сковородой. Ян, более хмурый, чем обычно, молча пил кофе, уставившись в одну точку. Пилеон и Анхея сонно ковырялись в завтраке, явно ещё не до конца проснувшись. В комнате стоял привычный утренний хаос — запах еды, негромкие разговоры, ленивое движение.       Я поздоровалась со всеми и уже собиралась ускользнуть к себе — в душ, переодеться, привести себя в порядок, пока он свободен и без очередей. Заниматься утренней рутиной у парней казалось неловким: я всё-таки не такой частый гость здесь. Но уйти незамеченной не вышло.       — Эй, Лэйн, ты сегодня на вечеринке будешь? — окликнул меня Давид, обернувшись от плиты.       — Да… нет… не знаю, — честно ответила я, пожав плечами. — Пока не решила.       Я подошла к Каину, быстро чмокнула его в щёку на прощание и всё же направилась к выходу из комнаты — пока не передумала.       Киры не было. Я заметила это сразу — по отсутствию её обуви и пальто. Как и Анны. Впрочем, Анна в последнее время почти всегда где-то, но не с нами. Это не выглядело подозрительно: она сблизилась с Ноа, Ником и Лестером, всё чаще проводила время в их компании. И всё же в голове неприятно щёлкнуло.       Как будто мы незаметно разделились. Наша когда-то сплочённая девчачья команда начала распадаться. Да, у всех появилась личная жизнь. Да, у всех появились свои секреты. Но разве раньше это мешало нам быть вместе? Особенно тревожила Кира.       С таким раскладом я мириться не хотела. Как минимум нам ещё долго жить под одной крышей, а избегать друг друга — не выход. Надо что-то делать. И тянуть дальше нельзя.       Горячий душ вернул мне силы. Вода смыла остатки сна, напряжение, сомнения — пусть ненадолго, но этого хватило, чтобы собраться. Завтрак, учёба, перевод — день тянулся медленно и скучно. Даже скучнее, чем вчера.       Я всё время ловила себя на мыслях о вечеринке. Стоит ли идти? Вчера мы и так неплохо «отдохнули» — не слишком ли много два дня подряд?       С другой стороны, сегодня праздновали победу команды. Вечеринка обещала быть шумной, масштабной. А книги, увы, сами себя не переведут.       — Да брось, Лэйн, пойдём, — уговаривала меня Одри, присев рядом. — Мы же не собираемся торчать там всю ночь. И вообще, повод же.       — Мы, кажется, вчера пили за всё подряд — и с поводом, и без, — буркнула я, не отрываясь от учебников и делая вид, что полностью погружена в текст.       — Риверс! — повысила голос Одри. Я всё-таки подняла взгляд.       — Два часа, — отчеканила она. — Всего два часа — и мы сразу домой.       Она смотрела на меня умоляюще, с той самой наигранной невинностью, против которой у меня почти не было шансов. Я пыталась сопротивляться. Честно. Пыталась игнорировать эти глаза, это выражение лица…       Но сдалась. Мне даже не пришлось ничего говорить — подруга всё поняла сама. Она радостно хлопнула в ладоши, как ребёнок.       — Одри, — строго сказала я. — Два часа. Не больше. Я уйду ровно через два часа, с тобой или без тебя.       Она энергично закивала, изображая абсолютную серьёзность.       Я очень надеялась, что на этот раз она действительно сдержит слово. В конце концов, ради неё я иду на такие жертвы.       Когда подруга ушла, я снова вернулась к учебникам. Времени оставалось всё меньше — совсем скоро нужно было начинать собираться.

***

      После прошлых вечеринок я решила не рисковать и выбрала более сдержанный образ. Чёрный корсет подчеркивающий аккуратную грудь и строгие чёрные брюки идеально подходили для этого вечера — ничего вызывающего, но при этом достаточно женственно, чтобы чувствовать себя уверенно. Всё было на своём месте. Волосы, которые я обычно носила прямыми, сегодня легли мягкими волнами, обрамляя лицо.       Я смотрела на своё отражение и была довольна. Не восторженно — спокойно. Уверенно.       Я начинала вписываться в окружение, в котором теперь находилась, и мне это нравилось. Раньше я пряталась — не только эмоционально, но и внешне. Выбирала одежду, которая делала меня незаметной, будто стирала контуры.       А сейчас что-то изменилось. Я позволяла себе подчёркивать красоту, наряжаться, не чувствуя при этом вины или стыда. Может, я просто переросла подростковые комплексы. А может, мне хотелось соответствовать главному красавчику «Адама». Скорее всего — и то, и другое. Как бы странно это ни звучало.       Мы с Одри накинули верхнюю одежду и вышли из комнаты. Анхея осталась, пообещав присоединиться позже. Анны и Киры с самого утра так и не было — ни обуви, ни пальто. Это начинало настораживать.       Когда мы уже подходили к старому корпусу, в груди вдруг что-то болезненно сжалось. Неприятное, липкое чувство — будто предчувствие. Оно парализовало, сбивало дыхание, заставляло замедлить шаг. Я попыталась подавить эту тревогу, заставила себя вдохнуть глубже.       Я сильнее своих страхов. Подобное случалось и раньше, и далеко не всегда это оказывалось чем-то реальным. Я очень надеялась, что и в этот раз просто накручиваю себя.       Парни нас не встречали — и это было неудивительно. Мы нашли их не сразу: они будто выросли из-под земли.       Мой брат выглядел напряжённым. Внешне — почти незаметно, но я чувствовала это каждой клеткой. Я смотрела на него слишком внимательно, и он это заметил.       В его глазах был вопрос.       В моих — подозрение.       Мы молчали. Это был немой диалог, понятный только нам. Наша связь была достаточно сильной, чтобы слова оказались лишними. Он не хотел говорить — это было ясно. А значит, и давить не имело смысла.       В какой-то момент вечера кто-то поднял тост в честь Каина — за то, что он в этот раз смог привести команду к победе. Я поймала себя на том, что улыбаюсь шире и чувствую, как внутри разливается гордость.       — Не зазнавайся, разовая акция, — подмигнул ему Ян.       Роль капитана всё ещё принадлежала ему. В его словах не было ни упрёка, ни напряжения — скорее подкол с примесью искренней гордости. Каин и не стал спорить. Он прекрасно знал, что Ян рад за него.       — Смотри в оба, власть может смениться, — ответил Каин, тоже подмигнув.       Ян принял вызов и протянул ему стакан.       — Это мы ещё посмотрим.       Они чокнулись.       В этой перепалке не было злости, зависти или ревности — только дружеский вызов, не несущий цели задеть. Просто их стиль общения.       Сегодня музыка звучала иначе — громче, глубже, будто пробиралась под кожу. Людей было как минимум вдвое больше, чем обычно, как и алкоголя: стаканы в руках мелькали повсюду, запах спиртного смешивался с потом, парфюмом и горячим воздухом. Зал жил собственной жизнью — шумной, пьяной, ослеплённой светом и ритмом.       Тревожное чувство всё ещё сидело где-то в груди, неприятным узлом, но я решила дать себе шанс на веселье. Хотя бы ненадолго.       Я потянула за собой Каина — своего блондина — прямо в центр танцпола. Точнее, я пошла танцевать, а он… наблюдать. Оценивающе, внимательно, с той самой напряжённой сосредоточенностью, с которой он обычно отгонял от меня лишние взгляды и слишком близкие движения.       Мои руки легли ему на плечи. Его — на моей талии. Уверенно, крепко.       Я двигалась в такт музыке, медленно, плавно, завлекая его за собой, словно бросая вызов. Каину явно не нравилась эта авантюра. Он был из тех, кто предпочитал стоять в стороне, контролировать ситуацию, а не быть её частью. И тем смешнее и теплее мне было от мысли, что сейчас он здесь — со мной. Серьёзный, сдержанный Каин… танцует.       От этого у меня на губах появилась самая искренняя улыбка. Видимо, я действительно сильно на него влияла.       Танец был совсем не скромным. Я извивалась в его руках, позволяла себе больше обычного — демонстрируя пластику, уверенность, ощущение собственного тела. Я чувствовала его взгляд, напряжённый, тёмный, внимательный.       — Лэйн… — он наклонился к моему уху в тот момент, когда я оказалась к нему спиной.       Его голос был низким, приглушённым, и он заглушал собой всю музыку. Я слышала только его.       — Если ты продолжишь меня так изводить… — его пальцы сильнее сжали мою талию, — я не смогу больше себя сдерживать. Заберу тебя отсюда прямо сейчас. В свою спальню.       По телу прокатилась горячая волна. Он наклонился и поцеловал меня — страстно, жадно, но без вульгарности. В этом поцелуе было слишком много эмоций: желание, напряжение, накопленная энергия вечера.       И именно в этот момент всё рухнуло. Резкий, пронзительный крик разрезал воздух. Музыка начала затихать, сбиваясь, словно захлёбываясь. В зале поднялась шумиха. Мы разорвали поцелуй одновременно, удивлённо глядя друг на друга.       Каин пришёл в себя первым.       Толпа начала сгущаться в одной точке, и мы рванули туда, в самую гущу событий. Я сразу выхватила глазами друзей — они тоже уже двигались туда и тут же присоединились к нам.       На полу лежал парень. Его тело дёргалось в конвульсиях, мышцы сводило, дыхание было рваным, неестественным. Его трясло, глаза закатывались. Это была передозировка — сомнений не оставалось.       Кто-то начал паниковать и сбегать. Кто-то кричал, требуя помощи. Кто-то, наоборот, пытался действовать, но хаотично, бессмысленно.       — На бок его! — резко крикнул Каин и оставил меня в попытках оказать помощь.       Давид начал разгонять толпу, буквально отталкивая людей, чтобы дать пострадавшему воздух. Пространство вокруг стало чуть свободнее, но напряжение только росло.       Я стояла как вкопанная. Шок сковал тело. Я не понимала, что делать, чем помочь, куда смотреть. В ушах стоял гул, тревога, которая весь вечер сидела внутри, вырвалась наружу и захлестнула с головой.       И тут — второй удар. Ещё один человек рухнул на пол. Те же симптомы. Те же судороги. Кто-то закричал ещё громче.       Третий.       Четвёртый.       Это перестало быть просто инцидентом — это был кошмар. Люди метались, кто-то уже звонил в скорую, кто-то плакал, кто-то орал, не разбирая слов. Паника распространялась быстрее, чем дым.       Я чувствовала, как холод пробирается под кожу, несмотря на духоту зала. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.       Это больше не было вечеринкой. Это было началом чего-то страшного.       — Ну же! Лэйн, помоги! — резкий крик Анны прорезал шум вокруг.       Я увидела её впервые за весь вечер — будто она возникла из ниоткуда. Лицо напряжённое, бледное, глаза слишком ясные для этого хаоса. Она схватила меня за плечи, встряхнула, а затем — лёгкая, почти символическая пощёчина.       Этого оказалось достаточно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Туман в голове рассеялся, тело подчинилось раньше мыслей. Я подбежала за ней, опускаясь на колени рядом с лежащим парнем.       — Считай пульс!       Я сделала всё автоматически: пальцы на шее, взгляд в одну точку, полное отключение от внешнего мира. Музыки больше не существовало. Криков — тоже. Был только этот момент. Ничего.       — Пульса нет… — тихо сказала я, поднимая на Анну ошарашенный взгляд. Слова прозвучали глухо, будто не мои.       — Твою мать… — выругалась она и тут же начала массаж сердца. Резко. Чётко. Слишком поздно.       Я смотрела, как её руки вдавливаются в грудную клетку, как тело парня безвольно реагирует на попытки вернуть его обратно. Всё было бесполезно. Он был мёртв.       Совсем юный. Лицо ещё не успело принять выражение покоя — на нём застыла эмоция чистого, животного ужаса. От этого взгляда по коже побежали мурашки, холодные и липкие. Из четырёх удалось стабилизировать двоих.       Я существовала на одних инстинктах. Делала то, что говорили. Передвигалась, помогала, держала, считала. В голове — каша, шум, обрывки происходящего: Дмитрий… скорая… полиция…       Никого не выпускали из здания.       Чёрные пакеты. Два.       Я смотрела на них, но не чувствовала ничего. Ни слёз. Ни страха. Ни осознания. Только фоновый шум — вокруг и внутри. Пустота.       А потом — крепкие объятия брата. Я уткнулась лбом ему в грудь, будто тело само искало точку опоры.       — Ян… они… — слова застряли где-то между вдохом и выдохом.       Он шикнул, не давая мне договорить, и сжал сильнее. Гладил по голове — медленно, успокаивающе. Хотя я чувствовала, как у него самого бешено колотится сердце.       Всех допросили. Почти всех. Но почему-то к нам никто не спешил. Мы сидели на полу, прислонившись к стене, и по кругу передавали бутылку дешёвого виски. Пили без тостов, без слов, даже не глядя друг на друга. Никто не осмеливался произнести ни слова — будто любое из них могло что-то сломать окончательно.       Эта тишина продлилась недолго. Всех начали выпроваживать из помещения. Даже Дмитрия — он яростно сопротивлялся, не желая оставлять учеников один на один с полицией, но его вывели.       К нам подошли трое. Представители закона. Первая — девушка. Достаточно молодая, но назвать её миловидной язык не поворачивался. Короткая тёмная стрижка, резкие черты, холодный взгляд. На вид — азиатка. Второй — высокий, строгий, темнокожий мужчина. Прямая осанка, взгляд сверху вниз, спокойствие хищника. Третий — самый обманчиво доброжелательный: волосы до плеч, мягкая полуулыбка, слишком расслабленная поза.       Нам показали значки — и вот тут меня накрыло новым удивлением. Это была не просто полиция. ФБР.       С чего бы им заниматься этим? Пара студентов, передозировка — слишком знакомый, слишком распространённый сценарий.       — Даже не думайте, — поднялся Давид. — Будем говорить только в присутствии адвокатов.       Он не дотягивал ростом до темнокожего парня, но и не пытался казаться меньше. Полицейский усмехнулся и переглянулся с напарницей.       — Вот как? — девушка склонила голову набок. — А тебе есть что скрывать? Для простой беседы адвокаты ни к чему. Уверена, ты и сам справишься. — В её голосе было столько холода, что мне стало не по себе.       — Хорошо, Фел. Спрашивай, — ответил он. Давид назвал девушку по имени. Сокращённому. И это не вызвало у неё ни раздражения, ни удивления — будто так и должно быть, даже при посторонних. Значит они знакомы и, кажется, достаточно близко, раз Давид позволил себе подобное, а девушка не возразила.       Мы поднялись. Попытались выглядеть хоть сколько-нибудь собранными.       Вопросы были базовыми: как, где, когда, почему. Мы рассказывали всё, что видели. А видели мы, по сути, ничего. Никаких подозрительных людей. Никаких странных действий. Давид периодически закрывал нам рты, ссылаясь на выдержки из каких-то законов, не давая наговорить лишнего. Кассиэль и Фелония были этим явно недовольны.       Особенно Фелония.       И где черт возьми Кира!?       — Почему этим вообще занимается ФБР? — внезапно спросил Давид. Он не повышал голос, не бросал вызов — наоборот, прозвучало это слишком спокойно. Именно поэтому вопрос оказался таким неудобным. Он разрезал тишину, как нож, и сразу изменил расстановку сил.       Кассиэль дёрнулся первым. Его челюсть напряглась, губы разомкнулись — ответ у него был готов, и, судя по взгляду, далеко не дипломатичный. Между ним и Давидом давно висело напряжение: не открытая вражда, а то самое вязкое, пассивное противостояние, где каждое слово — потенциальная провокация.       Но Фелония остановила его, даже не повернув головы. Один взгляд — короткий, холодный, без тени сомнения. Кассиэль замолчал.       — Пусть знают, — сказала Фел.Её голос был ровным, почти усталым. — Им полезно.       Она скрестила руки на груди. Этот жест выглядел не защитным, а скорее закрывающим — словно разговор с этого момента перестал быть для нас диалогом и превратился в одностороннее предупреждение.       — Это не первый случай, — продолжила она, уже без лишних пауз. — То, что они приняли, — не обычная дрянь. Не клубная химия и не случайная таблетка с вечеринки. Считайте, с «улучшенной формулой».       Она достала из кармана небольшой зип-пакет и подняла его на уровень глаз. Внутри лежала таблетка — светлая, почти безобидная на вид. Такая, какую легко проглотить, даже не задумываясь.       — Наркотик. Сильный психостимулятор. Название — «Эфириум». Кого-то он просто накрывает. Паника, тахикардия, психоз. Но чаще всего… — она чуть прищурилась, — смерть.       Ни нажима, ни эмоций. Она говорила так, будто зачитывала отчёт. И от этого становилось ещё страшнее.       — Организм не выдерживает. Сердце, дыхание, перегрузка нервной системы. Всё сразу. Мы уже видели подобное. И каждый раз — один и тот же финал.       Фел обвела нас взглядом. Не спеша. Оценивающе. Как следователь, который давно решил, кто перед ним, и просто проверяет реакцию.       — Ситуация вышла из-под контроля. И теперь наша задача — найти тех уёбков, которые толкают эту отраву малолетним идиотам.       Последние слова она произнесла с лёгким нажимом. Не повышая голоса, но достаточно отчётливо, чтобы стало ясно: под «идиотами» она вполне может подразумевать и нас.       Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Да, алкоголь. Да, трава. Но что-то тяжёлое — нет. Не настолько. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Молчание повисло тяжёлым куполом. Никто не перебивал. Никто не спорил. Даже Давид — и тот выжидал. Все с тяжестью в груди переваривали полученную информацию.       Затем, после долгого, напряженного молчания Фел будто щёлкнула невидимым переключателем.       — Девушки, вам пора в общежитие, — сказала она уже деловым тоном. — Рафаил проводит.       Это было не предложение. Намёк был более чем прозрачным: следующая часть разговора — не для наших ушей.       Я посмотрела на Каина — вопросительно, тревожно. Он ответил коротким кивком. Делай, как сказали.       Рафаил уже ждал у выхода. Его мягкая полуулыбка всё ещё была на месте, но теперь в ней читалась усталость. Он не торопил нас, но и не давал возможности задержаться.

От лица автора:

      Когда девушки отошли достаточно далеко, напряжение в помещении стало почти физическим.       Фелония дождалась, пока девушки отойдут достаточно далеко, чтобы даже обрывки слов не долетали до них. Лишь после этого она развернулась обратно к парням.       — Итак, — сказала она, — давайте закончим этот цирк.       Её тон изменился. В нём больше не было показного безразличия — только холодная, сосредоточенная деловитость.       — Поговорим по-взрослому. Мне надоело ходить вокруг да около.       Она наклонилась чуть вперёд.       — Поэтому прежде чем вы начнёте ссылаться на закон, поправки и право хранить молчание, я предлагаю сделку.       Её взгляд упёрся в Давида. Жёстко. Предупреждающе.       — И да, — добавила она, — ты сейчас молчишь.       Давид сдержался. Стиснул челюсть, но ничего не сказал.       — Мы знаем, — продолжила Фел, — что вы вхожи в круг местных дилеров. Не напрямую. Не на первых ролях. Но достаточно близко, чтобы слышать имена, маршруты и поставщиков, кураторов.       Она делала паузы ровно там, где нужно — чтобы каждое слово оседало.       — Вы сотрудничаете со следствием. Помогаете нам выйти на тех, кто толкает «Эфириум». А мы, в свою очередь, закрываем глаза на ваши прошлые и текущие… недочёты.       Парни напряглись почти одновременно. В воздухе будто стало меньше кислорода. — Хах, — коротко усмехнулся Давид. — Это что, обвинение? На каком основании?       Каин, Ян и Пилеон не вмешивались. Сейчас они понимали: любое слово — риск. Давид был единственным, кто мог удержать эту беседу в рамках хоть какой-то логики. Фелония выгнула бровь и медленно перевела взгляд на Кассиэля.       — Хочешь чтобы это стало настоящим обвинения? — спокойно произнесла девушка. —Будь по-твоему. Покажи.       Её голос больше не был откровенно враждебным, как несколько минут назад. В интонации всё ещё чувствовалась тонкая примесь презрения… и разочарования. В первую очередь — в Давиде.       Кассиэль не стал спорить. Он вытащил папку и с глухим стуком бросил её на стол.       Давид открыл папку. Фотографии. Переписки. Даты. Связи. Имена. Достаточно, чтобы выстроить цепочку. Достаточно, чтобы разрушить любую версию «мы ни при чём».       Он листал медленно. Чем дальше, тем тяжелее становилось его лицо. ФБР поработали тщательно. Слишком тщательно. Даже с сильным адвокатом — шансов почти не было. Давид поднял взгляд на друзей. Ничего не сказал. Только короткий, почти незаметный жест глазами. Дела плохи.       — Хорошая работа, агенты, — Давид держал лицо совершенно спокойным, но его взгляд был острым, как лезвие. Глубоко внутри — страх. — Сколько у нас есть времени подумать?       — Ты ещё собираешься думать, Давид? — Фелония шагнула ближе, её тон становился всё холоднее, почти режущим. — Давай начистоту: сделка — это лучший вариант, и ты это понимаешь. Я не собираюсь уговаривать вас, времени нет. Решение здесь и сейчас.       Она сделала шаг назад, взгляд её обвёл комнату, как будто проверяя, кто дрогнет первым.       — Три минуты. Не больше. Фелония отошла к барной стойке. Мимо пролетели воспоминания — студенческие годы, запах дешёвого виски, сладковатые коктейли, наркотики, которые почти не убивали. Она понимала парней и этот поиск себя, желание попробовать всё, почувствовать вкус взрослой жизни, независимости. Тень родителей, золотая клетка, иллюзия свободы — в этих попытках выразить себя она видела стремление к взрослости. Да, путь сомнительный, но понять их можно.       А Давида она знала давно, ещё с тех времён, когда он сопровождал родителей по следственным делам. Лучшее из лучших, защитники худших из худших. С раннего возраста он наблюдал работу взрослых, впитывал опыт и принципы.

Flashback:

      Парень лет пятнадцати или шестнадцати стоял за стеклом, скрестив руки на груди. Глаза внимательные, взгляд уверенный, сосредоточенный.       — Он же конченый урод, твою мать! — негодовал он, когда Фелония вошла в смежную комнату. — Ему надо гнить за решёткой до конца жизни! А отец выбивает минимальный срок!        Фелония тихо усмехнулась. Сюрреализм — слышать такую ярость от отпрыска хладнокровных адвокатов.       — Это и твоё будущее, парень, — коротко сказала она, и Давид обратил внимание на собеседника.       — Я буду защищать только невиновных и добиваться максимального срока для тех, кто этого заслуживает, — чётко, без колебаний, ответил Давид. Фелония снова усмехнулась — юношеская наивность.       Они часто пересекались в отделении, обменивались вежливыми репликами, иногда — дружескими. Она даже учила его стрелять пару раз.       В нём она видела саму себя. Ту, которая когда-то верила, что мир делится на черное и белое, хорошее и плохое. Которая не принимает компромиссов, верит в справедливость. Она не хотела, чтобы Давид, пошел по стопам родителей, стал холодным, расчетливым. Она видела в нем куда больший потенциал.       Потом её перевели в ФБР, а он ушёл в «Адам». Пути разошлись — но уважение и тёплое чувство к нему осталось.

End

      — Расклад такой: нам пиздец, — выдохнул Давид, откидываясь на спинку стула. — В этой папке — от пяти до пятнадцати лет. От мелких правонарушений до хранения и сбыта наркотиков. Надо соглашаться.       — Хочешь стать фбровской крысой? — вырвалось у Пилеона громко, так что это услышали все.       — Хочешь лучшие годы провести в тюрьме? — переспросил Давид, голос ровный, но с ноткой строгости. Он старался мягко удержать друга от резких слов, показывая, кто здесь реально решает.       — Успокойтесь, — наконец вставил Ян, нервно потер переносицу, — Давид прав. Когда мы влезали в это, понимали какими могут быть последствия. Теперь мы обязаны отвечать за свои решения. На нашей совести нет смертей. Да, она не чиста, но они — кто бы они ни были — убивают подростков.       — Какие гарантии, что с нас снимут все обвинения, если мы согласимся? — резко спросил Каин, залпом допивая виски.       — Никаких, — ответил Давид спокойно, — но лучше рискнуть. Иначе, зная Фелонию, эти обвинения вступят в силу уже завтра. Она не из тех, кто бросает слова на ветер. Я уважаю её и верю ей.       В этот момент у всех сомнения улетучились. Если Давид доверяет — значит, выбора почти нет. Фелония была обвинителем для сотен дел его семьи. Она — сука с характером, но верная своему делу.       Фелония вернулась не сразу. Она дала им ровно столько времени, сколько обещала, но шла медленно, без спешки — как человек, который уже знает исход и не торопится его услышать.       Парни сидели иначе. Уже не развалившись, не с бравадой. Спины напряжённые, взгляды тяжёлые. Три минуты закончились, хотя никто не засекал время.       — Ну? — коротко бросила Фел, останавливаясь напротив. — Я слушаю. Давид поднялся первым. Выглядел собранным, почти холодным. Именно таким он становился, когда понимал: эмоции — роскошь, которую сейчас нельзя себе позволить.       — Мы согласны, — сказал он. — Но на наших условиях. Фелония едва заметно усмехнулась. Не насмешливо — скорее устало.       — Ты ещё пытаешься торговаться, — заметила она. — Смело.       — Условия, — продолжил он. — Во-первых: никаких письменных признаний. Ни сейчас, ни потом. Всё — в формате сотрудничества, а не признания вины. Во-вторых: неприкосновенность для наших близких. Девушки, семьи, любые контакты — вы туда не лезете.       В помещении повисла тишина. Даже Кассиэль перестал ухмыляться. Фелония смотрела на Давида долго. Изучающе. Почти с сожалением.       — Ты вырос, — наконец сказала она. — Жаль.       — Мне тоже, — коротко ответил он.       Она выпрямилась.       — Хорошо. Без письменных признаний. Близких не трогаем, пока они чисты. Но запомни, Давид, — её голос стал жёстче, — если кто-то из вас решит поиграть в двойную игру, вы утянете за собой всех. И тогда я не буду разбираться, кто «хотел как лучше».       Она перевела взгляд на остальных.       — С этого момента вы — наши глаза и уши. Не агенты. Не информаторы. Вы — ресурс. Расходный, если понадобится.       Пилеон стиснул челюсть, но промолчал. Ян смотрел в пол. Каин — прямо перед собой, будто уже принял внутри какое-то решение, отдельное от всех.       — План такой, — продолжила Фелония и выложила на стол новые папки.       Плотные, серые, без маркировки. Бумага внутри была чуть помята, будто их уже не раз открывали и закрывали. Парни переглянулись — и почти одновременно раскрыли досье. Фотографии. Сканы переписок. Финансовые цепочки. Маршруты.       Молчание стало вязким. Их догадки, те самые, о которых не говорили даже между собой, теперь лежали перед ними чёрным по белому.       — Вы знаете этих ребят? — спросила Фелония, не повышая голоса, но внимательно отслеживая каждую реакцию.       Давид не стал юлить. Он указал пальцем на несколько папок.       — Не всех. Эти — да. — короткая пауза. — Они должны были учиться в «Адаме». Почти все. Но в последний момент отказались.       Фелония кивнула, будто именно это и ожидала услышать.       — Значит, мы не ошиблись, — произнесла она спокойно. — Это значительно упрощает задачу. Она оперлась ладонями о край стола, слегка наклонившись вперёд. — Через две недели в «Адаме» будет матч по баскетболу, вы и так об этом в курсе, а после мероприятие, они там будут. По нашим данным — все ключевые фигуры.       Она постучала пальцем по папке.       — Ваша задача: зафиксировать их причастность к распространению «Эфириума» и выйти на куратора. Не посредников — именно куратора. Вам нужно договориться о сделке. Дальше — работаем мы.       Формулировки были выверены до слова. Ни намёка на лазейки. Фел прекрасно знала: Давид сейчас анализирует каждое слово, как юрист и как оперативник.       — Фел, ты… — Давид сделал шаг вперёд, но тут же осёкся. — Вы же понимаете, что это почти самоубийство.       Девушка медленно выдохнула, будто готовилась к этому вопросу заранее.       — Понимаю, — ответила она без раздражения. — Именно поэтому я здесь.       Давид всё так же сохранял спокойствие, но плечи выдавали напряжение.       — ФБР будет сопровождать каждый ваш шаг, я лично, — продолжила она. — Наблюдение, связь, страховка. Ты, Давид, будешь с оружием, если ситуация выйдет из-под контроля. Конкретные условия обсудим позже.       На мгновение Давида накрыло воспоминанием: стрельбище, резкий запах пороха, её голос за спиной — жёсткий, но уверенный, поправляющий стойку.       — Я не буду лгать, — добавила Фелония уже тише. — Это опасно. Очень. Но именно поэтому сделка возможна. Вы давно в этой среде, вас знают, вам доверяют. Ваше участие не вызовет подозрений.       Кассиэль резко отвёл взгляд. Его это не устраивало — это чувствовали все. Но сейчас он промолчал, решив оставить разговор для узкого круга.       Фелония выпрямилась, достала визитку и положила её на стол.       — Прямой контакт. День и ночь.       Она оставила папки с досье и дополнительной информацией — карты, псевдонимами, связями.       — Используйте всё, что здесь есть. И ещё одно, импровизация допустима только тогда, когда вы понимаете последствия.       — Добро пожаловать во взрослый мир, мальчики, — добавила она напоследок. — Здесь за ошибки платят не деньгами.       Дверь за ней закрылась тихо, но окончательно. Они остались одни. С папками на столе. И с пониманием, что назад дороги уже нет.