18.

      Рафаил провожал нас в тишине. Никто не осмеливался заговорить — слова казались чем-то неуместным, почти кощунственным. В моей голове вновь и вновь всплывала одна и та же картина: два чёрных пакета, два бездыханных тела. И глаза. Полные ужаса глаза в последние минуты жизни.       Такое не забывается. Это врезается в память, оседает под кожей, возвращается ночами в виде кошмаров. И вместе с ними — вопрос, от которого невозможно было отмахнуться: если бы я не застыла в оцепенении, если бы мы с Анной среагировали быстрее… успели бы мы спасти того бедолагу?       Эта ночь превратилась в кошмар наяву. «Так не бывает», — твердил голос в моей голове. — «Мы же не в дешёвом фильме ужасов. Не герои подростковой драмы с Netflix про университет, наркотики и сломанные судьбы». Но реальность не спрашивает, во что ты веришь.       — Почему парней продолжили допрашивать? — первой нарушила тишину Одри. Её голос был не голосом — надрывистым хрипом, будто слова приходилось выталкивать наружу силой.       Рафаил долго молчал, игнорируя её вопрос. Казалось, он не подбирал ответ — он решал, стоит ли вообще его озвучивать. Станет ли нам легче, если мы узнаем правду? Со стороны мы, вероятно, выглядели именно так, как и были: напуганные, слегка пьяные, потерянные дети, внезапно столкнувшиеся с чем-то, к чему невозможно быть готовыми.       — Их не допрашивают, — наконец произнёс он. — Беседуют. Вам стоит отдохнуть. И постарайтесь не принимать всё близко к сердцу. Сейчас их психика более устойчива для дальнейшего разговора.       В его голосе звучал холод — профессиональная, отточенная отстранённость.       Что-то в этом ответе показалось мне лживым. Но спорить с ФБРовцем не было ни желания, ни сил.       Когда я вернулась в комнату, тело отказалось держать меня вертикально — я просто обессиленно рухнула на кровать. Внутри была пустота. За один день я пережила весь возможный спектр эмоций: от искреннего, почти детского счастья — до всепоглощающего, липкого ужаса. Этот день был слишком долгим, слишком тяжёлым, чтобы быть правдой.       Я хотела заснуть и проснуться в том же ярком мире, где всё было простым и понятным. Но где-то глубоко внутри я уже знала — прежним он не будет. После увиденного даже самый ледяной человек не смог бы остаться равнодушным.       Я лежала неподвижно, уставившись в потолок. Думала. Вспоминала. Мучила себя. Усталость была безумной, но сон упрямо не приходил.       Тихо открыв тумбочку, я достала блистер и выдавила одну таблетку. В тот же миг в памяти всплыл зип-пакет, который показывала Фелония. Таблетки были пугающе похожи. И снова перед глазами — чёрные пакеты.       Я резко выдохнула.       Это всего лишь успокоительное.       Безобидное…       Запив таблетку водой, я снова легла и закрыла глаза, отчаянно надеясь, что тьма сна наконец заберёт меня с собой.       Сон пришёл не сразу.       Сначала была темнота — густая, без формы и границ. Я чувствовала, как тело тяжелеет, будто меня медленно опускают на дно. Мысли путались, растекались, теряя чёткость. Последнее, что я помнила — собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком близкое.       А потом я открыла глаза.       Я стояла в коридоре университета. Но он был неправильным. Свет мерцал, словно лампы вот-вот перегорят. Стены вытянулись, потолок стал выше, чем должен быть. Каждый шаг отдавался эхом, будто здание внутри было пустым. Ни студентов. Ни голосов. Только я — и гул, похожий на далёкое сердцебиение.       Я сделала шаг вперёд. Под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз.       Осколки стекла. Нет — не стекла. Таблетки. Белые, раскрошенные, перемешанные с пылью. Их было слишком много. Они тянулись вдоль коридора, образуя дорожку, как подсказка.       — Не сюда, — прошептал кто-то. Я резко обернулась.       Рафаил стоял в конце коридора. Его лицо было размытым, словно я смотрела на него сквозь воду. Костюм сидел идеально, но тень от него была неправильной — слишком длинной, извивающейся, живущей своей жизнью.       — Ты уже сделала выбор, — сказал он. Его голос звучал сразу со всех сторон. — Теперь остаётся только идти до конца.       — Куда? — спросила я, но слова прозвучали глухо, будто рот был наполнен ватой.       Рафаил не ответил. Он просто указал вперёд. Коридор сменился резко, без перехода.       Я оказалась в зале, где стояли мемориалы. Но вместо свечей — чёрные пакеты. Они висели в воздухе, слегка покачиваясь, будто кто-то невидимый держал их за края.       Один из пакетов был приоткрыт. Я знала, что не должна подходить. Но ноги не слушались.       Внутри не было тела. Там лежала книга. Та самая. Перевод, над которым я работала. Страницы были исписаны не текстом, а именами. Они проступали сквозь бумагу, будто проступает кровь через бинт. Имена сменяли друг друга слишком быстро, но одно я успела прочитать. Своё.       — Нет… — выдохнула я.       — Ты уже близко, — раздался голос за спиной. Я обернулась. Брюнет стоял слишком близко. Его лицо было знакомым, но глаза — пустыми. В них не отражался свет. Он держал в руках зип-пакет с таблетками и медленно сжимал его пальцами. Пластик жалобно трещал.       — Ты думаешь, это случайность? — спросил он тихо. — Думаешь, ты просто наблюдатель?       Я отступила, споткнулась и упала. Пол подо мной оказался тёплым и липким. Я посмотрела на ладони — они были испачканы чем-то мокрым. Красным. Кровавое мелководье.       Слова расползались по коже, впечатываясь в неё. Фразы из книги. Описания острова. Рая. Места, где «смерть — лишь переход».       — Ты переводишь не текст, — прошептал Рафаил где-то совсем рядом. — Ты переводишь границу.       Воздух стал тяжёлым. Я не могла вдохнуть. Пакеты начали опускаться ниже, почти касаясь пола. Изнутри раздался стук. Медленный. Ровный. Как сердце.       — Проснись, — сказал кто-то.       — Уже поздно, — ответил другой голос.       Я закричала.       Я резко села в кровати, захлёбываясь воздухом. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Простыни были мокрыми от пота, пальцы дрожали. Комната. Тишина. Никаких пакетов.       Но на ладонях всё ещё стояло ощущение липкости. Я сжала их в кулаки и только тогда заметила: на тумбочке рядом с кроватью лежала книга. Открытая.       И я была уверена — перед сном я её туда не клала.       Я сжалась на кровати, дрожа, но теперь от не только страха — а от осознания. Сон не был просто ужасом. Он был отражением моей головы. Всех мыслей, всех загадок, всех маленьких и больших тайн, которые я собирала вокруг себя. Они смешались в единый, хаотичный вихрь, запутались друг с другом и ударили меня прямо в сердце.       Я больше не могла сидеть и ждать. Ждать, что кто-то даст ответы, объяснит тайны, которые уже слишком давно висели над мной, как тёмные облака. Ждать Каина. Ждать, пока кто-то решит, что я готова узнать правду.       Теперь я должна была действовать, пока окончательно не сошла с ума.

***

      Утро стало жестоким напоминанием о событиях вчерашнего дня. За завтраком никто не проронил ни слова. Тёмные круги под глазами, покрасневшие глаза, ни намёка на здоровый сон — только тупая головная боль и тяжесть в груди.       Несмотря на трагедию, занятия никто не отменял. Нам пришлось буквально ломать себя, чтобы выйти в люди. В шумные коридоры, где все шептались. В огромные залы, где уже успели установить мемориалы. В наигранную атмосферу повседневности, которую старательно поддерживали преподаватели.       Всё это лишь усугубляло боль, пуская трещины глубже. Почему так тяжело? Я ведь не знала этих людей. До вчерашнего дня даже не подозревала об их существовании. Но смерть — это всегда боль. Любая. Особенно если она произошла у тебя на глазах.       День протекал будто мимо, жизнь была словно на автомате. Аппетита не было вовсе. Обед так и остался нетронутым. А любимый кофе оказался противно горьким. Еда — пресной, безвкусной, почти отвратительной. Будто мир утратил свои краски.       Лишь один маленький островок оставался источником света, по крайней мере, я хотела в это верить. Блондин, сидевший рядом, так же бездумно ковырялся в своей тарелке. Он выглядел мрачно и сосредоточенно, но лицо не выдавало ни одной эмоции. Даже его фирменная ухмылка исчезла без следа. Друзья были не менее отстранёнными — каждый будто витал где-то далеко, в собственных мыслях.       — Лэйн, как перевод? — неожиданно спросил Ян. Это была попытка расшевелить нас, вытащить из тишины. И, к сожалению, объектом этой попытки выбрал он меня.       — В процессе, — коротко ответила я. — Ничего, что помогло бы выйти на истинных авторов, пока не нашла.       Это была правда. Я постепенно переводила книгу, но ничего действительно важного для расследования в ней не находила. Лишь описания прекрасной флоры и фауны, словно речь шла о каком-то волшебном острове. Именно такие ассоциации крутились у меня в голове.

Flashback

      Одри покинула мою комнату, получив то, за чем пришла. Я иду на вечеринку. А значит, времени терять нельзя. Я собрала все фрагменты перевода, которые успела сделать. Нужно было напрячься. Построить логическую цепочку. Найти смысл между строк. Хоть что-то, что поможет понять, с чем именно мы имеем дело.       В переводе сохранился фрагмент, обозначенный как «Территории Первичного Равновесия». В примечании указано, что поздние толкователи называли это место «остров Сильва», однако в исходном тексте подобного образного определения не существовало. Описание носит характер наблюдения.        Территория не имела четких границ. Ее пределы определялись не стенами, а изменением воздуха: за ними мир становился тяжелее, суше, как будто утрачивал способность дышать. Внутри же всё находилось в состоянии вечного рассвета. Свет не исходил от одного источника, он будто рождался между листьями, в изгибах стеблей и на поверхности воды.       Флора описывается как доклассификационная. Растения не подчинялись известной иерархии видов. Древесные формы существовали на нескольких уровнях одновременно: одни укоренялись в почве, другие — в воздухе, третьи не имели точки опоры вовсе. Их корневые системы были полупрозрачны и, согласно переводу, «впитывали не воду, а колебания — звук, шаг, намерение». Листовые пластины изменяли пигментацию в ответ на присутствие наблюдателя, фиксируя его как фактор среды.       Травянистые формы включали светящиеся растения, активные в отсутствие внешнего освещения. Их излучение заменяло ночное небо. Пыльца этих видов, по примечанию переводчика, «устраняла расхождение между мыслью и высказыванием», что позднее было истолковано как символ правды.       Фауна описана неполно и без попытки систематизации. Животные не демонстрировали реакций страха или подчинения. Их поведение характеризуется как наблюдательное. Орнитологические формы обладали избыточным количеством органов зрения, при этом их ориентация в пространстве не зависела от них напрямую. Звуки, которые они издавали, не повторялись и, как отмечено в тексте, «фиксировались не слухом, а телом».       Упоминаются крупные травоядные формы без внешних признаков защиты, чьи тени не совпадали по скорости с их движением, а также хищники, не наносящие физического ущерба. Они, согласно переводу, «питались напряжением», оставляя после контакта состояние устойчивого покоя. Взаимного уничтожения форм жизни не зафиксировано. Смерть присутствует в тексте как допущение, но не как реализованное явление.       Отдельно описывается водная структура, условно названная рекой. Она не имела начала и завершения. Температура воды изменялась локально, реагируя на состояние входящего. Отражения в воде отсутствовали: поверхность не воспроизводила образы, а лишь внутренний вектор намерений.       На полях перевода содержится заключительная пометка: «Данная территория не была предназначена для человека как вида. Его присутствие рассматривалось как временное допущение. Все формы жизни внутри системы осознавали это изначально».       На этом фрагмент обрывается. Следующая часть текста утрачена, и вместе с ней — любые прямые указания на дальнейший статус Территории Первичного Равновесия после того, как ей было присвоено образное имя.       Я не поверила этому тексту с первой строки. И со второй тоже. Если честно, я вообще не люблю такие находки — слишком «красиво». Когда что-то выглядит как легенда, оно почти всегда ею и оказывается. А легенды не расшифровывают, их пересказывают. Я привыкла работать с другим: с ошибками, с обрывами, с грязью в символах.       Я делала всё как обычно. Холодно, аккуратно. Сравнивала знаки, проверяла повторения, искала закономерности. Успокаивала себя тем, что это просто текст, просто система, просто чья-то попытка описать мир, которого не было.       Я несколько раз переписывала одни и те же строки, стараясь сделать их «нормальными». Приземлить. Объяснить. Но каждый раз выходило хуже. Будто я добавляла шум туда, где его не было. Будто врала — не тексту даже, а себе.       Я всё ещё не верю в «остров», не верю в этот мир, не верю, что он когда-либо существовал. Я криптограф, а не пророк. Я верю в шифры, а не в чудеса.       Хотя если всего на секунду представить, что это описание не аллегории и не удачной метафоры, а реального места — где-то выше, вне привычной логики, где-то на небесах, — текст вдруг начинал звучать иначе.       Он больше не выглядел попыткой убедить. В нём не было восторга, пафоса, желания доказать. Наоборот — в этой сухости, в почти равнодушной точности появлялось что-то пугающе человеческое. Так пишет не тот, кто верит в чудо, а тот, кто его видел и не считает нужным объяснять.             Меня задело именно это. Отсутствие удивления. Будто автор не восхищался увиденным, а просто зафиксировал факт. И если допустить, что он действительно был там, тогда все странности текста переставали быть ошибками перевода. Они становились следами опыта, который невозможно передать иначе.       От этой мысли внутри стало неуютно. Не потому что я хотела верить — я не хотела. А потому что впервые возникло ощущение: возможно, этот текст не придумывали. Возможно, его писали уже после того, как всё главное случилось, и слова были лишь слабым, запоздалым отражением.       И тогда пугало не само чудо. Пугало то, что кто-то мог увидеть нечто настолько настоящее, что ему больше не понадобились ни вера, ни сомнение.       Моя голова шла кругом от противоречий веры и скептицизма. На сегодня мне будет лучше остановиться и переварить переведенное. Прочистить голову и сходить на вечеринку. Кажется там должно быть весело. 

End.

      — А вообще-то я могу рассказать вам о волшебном Остраве, — подумала я. И правда, отвлечь друзей казалось хорошей идеей. Нечто чудесное, способное на мгновение увести нас из этой реальности, где слишком много боли и ужасов. Я произнесла слова неуверенно, почти шепотом, словно пробуя почву: готовы ли они хотя бы ненадолго погрузиться в сказку?              — С удовольствием, собственные мысли уже надоели, — тихо сказала Анхея, слегка улыбнувшись. Остальные кивнули, поддержав её.       Я начала рассказ, стараясь вжиться в сюжет. Легкая приукрашенная фантазия смешивалась с реальным переводом и домыслами, но я пыталась говорить с полной искренностью. Друзья слушали не всем сердцем — я это чувствовала — но понимала: им сложно мгновенно отстраниться от боли, забыть вчерашнее. Даже на минуту.       Вопросы возникали, уточнения, собственные фантазии друзей. И я видела, как в этих коротких мгновениях их лица слегка оживают. Как будто разговор вернул их к жизни, хотя бы ненадолго. Я чувствовала то же — маленький островок покоя среди хаоса, который постепенно стал мне жизненно необходим.       — Спасибо, Лэйн, — сказала Анхея, когда повисла пауза. Я мягко улыбнулась. Её слова были благодарностью за то, что я отвлекла друзей, но также и за то, что мне самой удалось отвлечься.       Каин почти молчал всё время, но когда разговор закончился, он тихо взял мою руку под столом, переплел пальцы с моими. Его взгляд был полон чего-то чистого: благодарность, гордость, восхищение. От этого взгляда внутри меня разлилось тепло, мягкая нить, которая связывала нас, несмотря на все тайны и напряжение.       Обед подошёл к концу, и каждый пошёл по своим делам. Мрачное выражение вернулось на лица друзей. Каин тоже хотел уйти, но я аккуратно схватила его за руку, задерживая. Он посмотрел на меня вопросительно. Я лишь сплела наши пальцы крепче и отвела его в укромный угол коридора со стороны внутреннего двора, где высокие колонны скрывали нас от посторонних глаз.       Я обняла его, а затем легко коснулась губами его губ. Не поцелуй, а знак близости, чтобы подготовить почву к вопросу, который давно мучил меня:       — Каин… — голос стал серьёзным, но я не отпускала его. — Что было вчера, когда мы ушли? О чём вы говорили? Это не даёт мне покоя.       Он слегка напрягся, но сохранял попытку выглядеть спокойно.       — Всё о том же, — начал он, пытаясь звучать спокойно. — Мы пытались найти зацепки. Фелония была права, ты была в шоке, разум затуманен. Мы с парнями снова прошлись по воспоминаниям того вечера. Ничего страшного.       Он провёл ладонью по моим волосам, но доверия его слова не вызывали. Я сжала кулаки.       — Каин, я тебе не верю, — сказала я холодно, резко отстранив его руку. — Я устала от твоих секретов! Ты просишь доверять, а сам скрываешь правду. Сначала про Джереми, теперь дела с ФБР… во что ты вообще вляпался?!       Я не рассчитала силу голоса: люди начали оборачиваться. Он мгновенно закрыл мой рот рукой, останавливая поток слов, и быстрым взглядом проверил, кто мог нас услышать.       — Лэйн, у меня действительно есть дела с ФБР, именно поэтому не стоит об этом кричать. — сказал он тихо, контролируя себя. — Не здесь, не сейчас. — Его напряжение было видно по сжатым челюстям.       — Сегодня в 8 мы едем в город, мне нужно в библиотеку, — продолжила я, грозно, не давая ему вставить слово. — Там точно не будет «любопытных ушей». Я жду от тебя правду, время истекло. Я долго терпела и не задавала вопросов, но теперь обстоятельства изменились. В твоих делах теперь замешано ФБР, и не дай бог туда попадут убийства.       Я не ждала ответа и развернулась, уходя на пары. Микаэль не простит опоздание.       В голове было слишком много всего. Друзья, брат, Каин со своими секретами, книга, которую я пыталась перевести, недавние убийства… всё смешалось в хаос. Я не знала, на чём концентрироваться. Личная жизнь, учеба, расследование — всё отвлекало и мешало друг другу.       Зима приближалась, зимние каникулы не за горами, а вместе с ними комиссия и необходимость представить расшифрованную книгу. Я стояла на месте, будто топчусь, и что-то важное ускользает. Книга напоминает дневник или справочник, но никаких посланий, никаких подсказок об авторах я так и не нашла. Может, настало время обратиться к Малеку? Просить помощи не значит сдаться.       После занятий я осталась на беседу с куратором, чтобы доложить о прогрессе, хоть и незначительном. Он внимательно изучал записи, отмечал детали, исправлял ошибки, задавал вопросы.       — Это большой успех, Лэйн, — сказал он в конце, — но ты знаешь: главная цель работы — развеять миф или подтвердить его.       — Я знаю, — устало ответила я. — Но переводить оказалось сложнее, чем думала. Ни одного упоминания об авторах, ни намёка, ни загадки. — Иногда лучший способ продвинуться — дать себе передышку, — сказал он мягко. — Отдохни, усталость закрывает детали. Вернёшься с ясным взглядом. Книга никуда не уйдёт.       Я кивнула и мы вновь принялись просматривать мои записи, пытаясь найти хоть малейшую зацепку, любой намёк, который мог бы приблизить меня к разгадке. Каждая строчка, каждая пометка оживала под моими пальцами, а мысли постепенно упорядочивались, словно медленно проясняли туман в голове.       Микаэль сидел рядом, тихо наблюдая, но его присутствие было почти осязаемым источником спокойствия. Мне нравилось, как он работает: удивительная мудрость, мягкая тактичность, без намёка на давление или критику. Он никогда не торопил меня, не сомневался в моих силах, не делал вид, что знает больше, чем я. Лишь аккуратно направлял в нужное русло, подсказывая не только учебные, но и личные моменты, словно чувствовал мои колебания и сомнения, ловко вселяя уверенность, когда я была готова сдаться.       В какой-то момент я поняла, что Микаэль перестал быть просто преподавателем. Он стал наставником. Настоящим проводником, с которым работа превращалась в удовольствие. Не было давления, не было требований — только уважение, доверие и тонкая поддержка. Каждый совет, каждая реплика заставляли чувствовать, что я могу справиться, даже когда сама в это не верила.       Когда мы закончили очередной блок заметок, я вышла из аудитории, ощущая лёгкую усталость, но внутреннюю ясность. Я прислушалась к совету Микаэля. Достала телефон и написала Каину.

Чат:

Лэйн:

Библиотека отменяется. Прогулка, кафе, ресторан — выбор за тобой, где тебе будет комфортнее рассказать правду.

Каин: Я тебя услышал. В 7:30 на стоянке.

***

      Я лайкнула сообщение и убрала телефон. Больше не собиралась терпеть эти тайны, которые с каждым днём становились серьёзнее и отвлекали меня от жизни. Я поняла одно: теперь я сама буду разбираться во всём, без пассивного ожидания, без отсрочек.

От лица Каина:

      То, как на меня смотрела сегодня Лэйн, напугало меня сильнее, чем я мог ожидать. В её взгляде не было ни капли нежности, ни намёка на доверие — только обвинение. Лжец. Подонок. Это именно то, что она видела во мне, и каждый миг её взгляда пронзал меня, будто острым лезвием.       Она напугана. Переживает — за меня, за брата, за друзей. Иногда меня бесит её непреодолимая тяга к тайнам, будто она чует их на интуитивном уровне. Но я не могу сказать ей правду. Фелония и Кассиэль потребовали, чтобы о нашем «сотрудничестве» знали только мы. И я понимаю: это лучше для всех. Лэйн от этой правды не станет счастливее — скорее наоборот. Но выбора она мне не оставила. Мы поговорим сегодня, но правду она не узнает. Не сейчас. Она не сможет принять её. Она не сможет перестать волноваться за нас.       — Ян, что мне ей сказать? — выдохнул я, будто спрашивая не друга, а судьбу. Косяк медленно горел в моих пальцах, дым клубился вокруг, но даже он не мог увести меня от мыслей о ней.       — Только попробуй сказать правду, — сказал он строго, точно повторяя мои движения, будто этим действием делясь тяжестью выбора.       — Я не идиот. Но ты понимаешь, что она не успокоится, пока не узнает правду, — произнёс я с горькой усмешкой, будто она не была его сестрой и он этого не знает.       — А ты понимаешь, что если она узнает… — глухо начал Ян, — ей будет конец… Не в смысле умереть. В смысле жить с этим. Каждый день. С мыслью, что мы лезем туда, откуда не возвращаются.       — Она уже живёт с этим, — выдавил я, едва сдерживая комок в горле. — Она чувствует, что мы врём.       — Чувствовать — не значит знать, — отрезал он. — Пока нет фактов, у неё есть шанс спать по ночам. И я не дам тебе отнять у неё этот шанс.       Я усмехнулся криво, горечь сжала сердце в кулак.       — Ты сейчас говоришь как брат, а не как друг, — сказал я тихо.       — Я и как брат, и как друг, — ответил он, не моргнув. — Если ты ещё не понял, то что вы вместе, это мне никак не упрощает жизнь.       — Мне кажется, я для неё уже подонок, — произнёс я почти шёпотом.       — Переживёт, как переживала раньше, — сухо сказал Ян. — Лучше пусть ненавидит. Хуже, если будет бояться за тебя каждый день, зная почему.       Я молчал. Сердце билося так громко, что казалось, будто оно вырвется наружу. Мысли закручивались в спираль — страх, вина, беспомощность.       — Она не отстанет, — выдохнул я почти на грани шёпота. — Я не смогу вечно уходить от ответа.       — И не надо вечно, — Ян затушил косяк, дым медленно растворялся в воздухе. — Надо сегодня. Завтра разберёмся завтра.       — А если она уйдёт?       Он пожал плечами.       — Значит, уйдёт. Живой и не втянутой. Это лучше, чем наоборот.       Я понимал Яна. Полностью. Согласен. Но сердце сжималось до боли — мысль о том, что я могу потерять её из-за собственного молчания, убивала меня изнутри. Я защищаю её молчанием. Защищаю от правды. Но Лэйн этого не понимает. Она идёт туда, куда не стоит ступать, но каждый день без правды делает её тучи только темнее.       После того, что она видела вчера… после того взгляда — правды она не вынесет. И если я скажу хоть слово, хоть намек…       Я могу соврать. Впервые. Ради неё. Ради её спокойствия. Но если правда всплывёт… она разочаруется во мне навсегда. Я мог бы намекнуть, рассказать в общих чертах, но даже этого будет достаточно, чтобы сломать её внутренний мир.       Что сказать? Что выбрать? Самый тяжёлый выбор, который когда-либо вставал передо мной. Самый жестокий.       И всё, что я знаю точно… это то, что боюсь. Боюсь потерять её. Боюсь остаться с этой тайной, которая пожирает меня изнутри. И знаю, что решение придётся принимать сегодня. Тяжело, что эта ответственность лежит на мне, ни на Яне, ни на Давиде или Пилеоне. Она требует ответа именно от меня, потому что доверяет именно мне. 

От лица Лэйн.

      Я пришла на стоянку без опозданий, точно зная, что Каин будет там вовремя. Это была слишком важная для меня встреча, он просто не мог меня проигнорировать. Сердце стучало с тихой тревогой, а в груди жгло напряжение — странное сочетание волнения и усталости. Мне хотелось, чтобы этот день прошёл гладко, но я знала: с Каином далеко не всегда легко.       Он сидел на капоте своего автомобиля, плечи слегка сгорблены, взгляд устремлён куда-то вдаль. Его лицо было напряжённым, а глаза — сосредоточенными на невидимой точке. Мне было понятно, что ему непросто, и это лишь усиливало моё собственное напряжение. Мы оба знали, что слова могут быть тяжким грузом, но иногда достаточно просто поделиться мыслями, чтобы стало легче. Именно этого я сегодня ждала от него.       Как только Каин заметил меня, он сразу поднялся и осторожно приобнял. Лёгкое, едва ощутимое движение — как будто он угадывал мою усталость и хотел поддержать меня, не перегружая теплом.       — Поехали? — переспросил он, и я кивнула. Он открыл мне дверь, и мы отправились в путь, в неизвестном мне направлении.       Дорога была тихой. Тишина не давила, а скорее словно обволакивала, оставляя место для мыслей. Мы ехали молча, каждый погружённый в свои размышления, но мне было удивительно комфортно. Его присутствие рядом создавалo ощущение безопасности, словно весь мир сужался до нас двоих, а все обиды и страхи становились незначительными.       Когда мы свернули в лес, моё сердце слегка пропустило удар. Я не ожидала этого. Я не стала задавать вопросов — сама предоставила ему право выбора, и видимо он решил, что рядом не должно быть ни одной души, способной услышать или подслушать нас.       Полянa, на которую мы выехали, была словно вырезана из другой реальности: закатное солнце мягко скользило между величественными деревьями, тёплый ветер играл с листьями, а рядом тихо журчал ручей, создавая успокаивающий ритм. В центре полянки стояла небольшая беседка — идеальное укромное место, о существовании которого я даже не подозревала, хотя казалось, что знаю окрестности «Адама» как свои пять пальцев.       Каин вышел первым и достал из багажника небольшую сумку. Он аккуратно расставил всё необходимое: бутылку вина, пару свечей — на случай, если сумерки наступят слишком быстро, лёгкие закуски и два ярких, цветастых пледа. Даже представить себе трудно, где он их достал, но это придавало моменту особую, почти волшебную атмосферу.       Он двигался уверенно, но не торопясь, будто каждый жест был частью некой тайной церемонии. Я смотрела на него и чувствовала, как напряжение постепенно спадает, уступая место теплу и тихому удивлению.       — Не знала, что ты такой романтик, — произнесла я тихо, присаживаясь на лавочку.       — А я думал, ты знаешь меня лучше всех, — ответил Каин и принялся открывать бутылку. В его голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только привычная лёгкая насмешка и тихая уверенность.       — Ты же за рулём, — остановила я его, слегка смущённая.       — А ты видишь бокалы? — он улыбнулся, едва заметно, с лёгкой шуткой в голосе. — Я пить не собирался. Просто в фильмах всегда в такие моменты есть вино.       Я усмехнулась, чуть растерянно, но тепло. Мило, как он старается, и ещё удивительнее то, что он вообще видел такие сцены в фильмах. Внезапно мир вокруг стал чуть мягче, и я на мгновение почти забыла обо всём, кроме этого тихого момента.       Когда всё было готово, Каин сел напротив меня. Не рядом. Почему? Я почувствовала лёгкую дрожь в груди, непонятное напряжение — будто он создавал дистанцию, чтобы сохранить контроль над ситуацией.       — Ну что, Лэйн, спрашивай, — выдохнул он, с тяжестью. Его мышцы оставались напряженными с того момента, как мы встретились, но взгляд стал ещё более усталым, усталым до боли. Это был взгляд человека, который борется с чем-то внутри, будто разговор для него — испытание, а не простое общение.       Я сделала глоток вина. Оно оказалось удивительно мягким и вкусным. «Для смелости», подумала я про себя, ощущая, как тепло растекается по телу, смягчая напряжение.       — Что тебя связывает с Джереми и его друзьями? — спросила я, ровно, как на духу, стараясь держать голос спокойным.       — Ничего, — сказал он коротко. Я видела, что это правда, но интуиция подсказывала: это ещё не всё. Я подняла бровь, взглядом требуя уточнений. Он замялся на секунду, словно решая, стоит ли говорить.       — Нас уже ничего не связывает, — продолжил он наконец, — но он и его друзья… подонки и конченые идиоты. Это всё, что я могу о них сказать.       — Почему тебе было так важно, чтобы я не общалась с Джереми? — спросила я, стараясь не дать голосу дрожать.       Каин замолчал на мгновение, словно собирая слова. Когда заговорил, его тон был холодным, но с оттенком ревности, почти собственническим:       — Во-первых, потому что ты моя девушка, и я не хочу, чтобы всякие мудаки общались с тобой, а тем более — засматривались на тебя, как это делал он без стеснения. А во-вторых… он, кажется, до сих пор видит во мне врага. Мой отец уволил его отца, из-за чего Джереми лишился возможности учиться в «Адаме». Мне не хочется испытывать судьбу и проверять, захочет ли он отомстить мне через тебя.       Я молча слушала, ощущая, как пазл складывается. Почему Джереми постоянно расспрашивал меня о Каине, почему смотрел на него как на врага, почему не поступил в «Адам», как мечтал. И возможно, он действительно мог использовать меня как инструмент давления и мести. Жаль, что он живёт с обидами. Дети не должны расплачиваться за решения родителей. Но кое-что всё ещё оставалось загадкой: дорогие, явно непростые часы, которые он носил. Но я не стала задавать этот вопрос. Сейчас это казалось неуместным.       Я сделала ещё один глоток вина, ощущая, как лёгкое тепло растекается по телу, смягчая внутреннее напряжение. Мы сидели напротив, и в воздухе повисло молчание, но при этом удивительно уютное.       — И что же значит «уже не связывает»? — спросила я тихо, но с лёгкой дрожью в голосе.       Я помнила, как яростно он не хотел, чтобы я читала его ответы раньше. То, что он сказал сейчас, казалось безобидной правдой, которую не стоило бы скрывать.       — Лэйн, — произнёс он спокойно, чуть сжав плечи, — это не только моя тайна. И я уже говорил, что ответить на это я не могу. Когда-то связывало, сейчас нет. Это самое важное, что тебе надо знать.       Я кивнула, но внутренне понимала: это лишь половина истории.       — Хорошо… — я делала паузу, подбирая слова, — а как насчёт вашей… тайной жизни?       Он нахмурился и переспросил:       — О чём ты?       — Вот вы все есть: ты, Ян, Давид, Пилеон… А потом, как будто сквозь землю провалились. Все одновременно выключаете телефоны — до вас не дозвониться. А потом так же внезапно появляетесь, напряжённые, хмурые. И относительно недавно это прекратилось. — Я наблюдала за ними долго, ещё до того, как мы с Каином сблизились. Ещё с прошлого года. Я пыталась поймать хоть что-то явное, но у них это получалось идеально — словно играли в кошки-мышки, слишком хорошо умея прятать следы.       Каин достал из кармана косяк и покрутил его в руках, не спеша, будто играл.       — На встречи с дилерами все выключают телефоны. Безопасность наша и их. Или ты думаешь, что они появляются сами по себе? — сказал он уверенно, но голос звучал так, словно он только что придумал это объяснение.       И хотя логика была убедительной, внутри меня что-то шептало: «что-то не так». Я не знала, как на самом деле происходят эти встречи, никогда не интересовалась, поэтому сейчас у меня не было фактов, чтобы разрушить его версию.       — Сомнительно, Каин, — выдохнула я, пытаясь уловить малейшее изменение на его лице. Никаких признаков тревоги или лжи — либо он профессионально скрывает, либо я сама себя накручиваю.       — О чём вы говорили с ФБР? — спросила я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри сердце бешено колотилось.       — О дилерах «Эфириума». — Он сделал паузу, словно взвешивая, как сказать дальше. — Они как-то узнали, что мы знаем некоторых диллеров, и попросили… посодействовать. Мы сказали им всё, что могли, и пошли спать.       Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.       — Именно потому что мы «помогли» ФБР, не стоит об этом распространяться, — продолжил он, его голос был твёрдым, спокойным, но слова не успокаивали меня. — И судя по всему, в «Адаме» доверять никому нельзя.       Я не могла сказать, что успокоилась. Пока этот блядский наркортель не накроют, все они остаются под прицелом, и мысль об этом давила на грудь.       — Твою мать, Каин! — вырвалось у меня громко, сама не поняла, насколько сильно и вскочила.       — Успокойся, Лэйн, — он резко подошёл ко мне, голос стал почти грозным, напряжённым. — Мы дали наводку. Или ты хочешь, чтобы эта дрянь продолжала распространяться и в следующий раз убила кого-то из наших друзей? Мы поступили правильно!       Он сделал шаг ближе, так что я почувствовала тепло его тела, запах его одежды, слегка резкий, но знакомый. Сделал паузу, словно убедившись, что я слушаю, и добавил с едва заметной тенью шутки:       — Тем более, что они любезно забыли о том, что мы тоже курим травку, что, напомню, нелегально.       Я стиснула зубы:       — А если кто-то узнает, что вы слили информацию, вас же убьют буквально! — моё беспокойство прорвалось наружу. Они с ума сошли! Давид смог бы добиться максимум штрафа за травку, а это… это было слишком опасно. О чём они думали?       — Если ты будешь молчать, никто не узнает. Это мог сделать кто угодно, — он сделал шаг ко мне, опустив руки на мою талию, и я почувствовала тепло его тела, тепло его рук обжало меня, будто делало невидимую броню. — Если эта информация поможет закрыть этих ублюдков на пожизненное, я готов рискнуть.       Я едва дышала, сердце стучало, словно пытаясь вырваться из груди. Его руки обвили меня мягко, но решительно, а голос был тихим, почти шёпотом:       — Вот именно, Каин… — я развернулась чуть в его объятиях, глядя ему в глаза. — Это мог сделать кто угодно, а сделали вы. Вы не герои. И мы не в ванильном сериале. Здесь за слова чаще всего приходится отвечать. И молись, чтобы это не с пистолетом у виска.       Он сжал меня сильнее, глаза полны решимости:       — Прости, Лэйн. Но что сделано, то сделано. Это останется только между нами. Ни Одри, ни тем более Анхея не должны знать. Никто. Обещай мне.       Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Я хотела понять, почему они поступили именно так, но не могла. Внутри что-то сжималось тугим узлом, который всё время кровоточил, крича: «Он лжёт. Он не был честен. Он всё ещё что-то скрывает». И всё же я проглотила это, решив, что сейчас нужно принять его слова, хотя бы на время. Я знала, что будет не легко.       — Обещаю, — прошептала я.       Он кивнул, прижался ко мне чуть ближе, и в этом прикосновении было больше силы и доверия, чем в любом слове.       Сердце билось бешено, грудь сжималась, дыхание стало прерывистым — я ощущала каждую частицу своего тела, каждую дрожь, каждое напряжение, которое он переносил на меня через прикосновения.       Его руки обвили меня крепче, держали так, словно пытались удержать не только меня, но и весь этот хрупкий мир, полный опасности. Я чувствовала его взгляд на себе — глубокий, настойчивый, пронизывающий насквозь, и внутри что-то рвалось: тревога, страх, недоверие, смешанные с неожиданным теплом и безопасностью.       Он медленно приблизился, и я почувствовала лёгкое прикосновение губ — сначала осторожное, почти боящееся, но оно пробило все стены, которые я строила внутри. Сердце сжалось от напряжения, а потом распахнулось от доверия, когда поцелуй стал увереннее, крепче, горячее. Я дрожала, ощущая его дыхание на губах, тепло тела, силу рук, которые не отпускали.       Когда он отстранился, лоб прижался к моему, и дыхания смешались. Сердце стучало в унисон с его, а внутри осталось странное спокойствие и полное ощущение безопасности, которое никогда раньше не испытывала. В этом простом прикосновении было всё: забота, доверие, обещание, что несмотря на опасность и секреты, он рядом.