Пролог. Ты в порядке?

Саша никогда не была уникальной. В классе её называли серой мышью, но сама она почти не обращала на это внимания. В её голове всё время жили другие миры — драконы, принцы, тайные общества и невероятные королевства. Там она всегда была героем: спасала мир, защищала слабых, побеждала зло. Сейчас же реальность была проще и обыденнее: урок окружающего мира. Наталья Николаевна стояла у доски, медленно водила мелом, рисуя горы и облака, и бубнила что-то про круговорот воды в природе. Сквозь жалюзи пробивалось тусклое осеннее солнце. В классе было тепло, почти жарко; на подоконниках стояли цветы, среди которых доживала свои последние дни иссыхающая герань. Все дети писали в тетрадках, создавая ровный шум пишущих ручек. Саша смотрела на свои линии: феи из «Винкс» оживали под кончиком карандаша. Линии были чёткими, рисунок красивый. — Эй, там, на галёрке, вы чем занимаетесь? Я тут объясняю, а они рисуют! — голос Натальи Николаевны прорезал пространство. Все взгляды устремились на Сашу. Раздался хохот. — Соколова, повтори, что я сказала. — Что-то про круговорот воды?.. — сказала Саша тихо. Класс снова взорвался смехом. Наталья Николаевна приподняла брови, затем резко взорвалась: — Ты вообще меня не слушаешь? Сегодня же буду жаловаться родителям! Ваше поколение совсем обнаглело! Меньшиков, повтори! Меньшиков робко встал: — Вы просили передать родителям справки о прививках… Он дрожал, словно сам забыл всё на свете. Наталья Николаевна продолжила отчитывать Сашу вплоть до спасительного звонка, словно глашатая, возвещающего о перемене. Со звонком начались и топот ног, беготня и разговоры со всех концов школы. Саша глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, когда к её парте подошёл Максим, местный задира. — Эй, Соколова! Чё ты там рисуешь? — он вырвал тетрадку из рук Саши и начал листать. — Давай посмотрим! Саша почувствовала прилив злости и страха. Но она встала, сжала кулаки: — Верни тетрадку! — голос дрожал, но был твёрдым. Максим удивлённо приподнял брови: — Ага, какая ты смелая… Посмотрим, как долго продержишься. Саша резко дернула тетрадку к себе. Максим дернул её обратно, и один из листов слегка порвался. Саша замерла, как будто это был не рисунок, а маленькая частичка её мира. —Чего ты сама свою тетрадку рвешь? —надменно проговорил Максим. В этот момент её взгляд упал на мальчика с конца класса. Он сидел, аккуратно поедая апельсин из своего ланч-бокса, и осторожно вытирал пальцы о пару сухих салфеток. Он был полностью сосредоточен на цитрусе — поворачивая дольки в руках, нюхая запах, пробуя на вкус. Каждое движение казалось медленным и осознанным, как будто он наслаждался маленькой радостью, не замечая ни шума, ни смеха. Внезапно он услышал, как Максим в очередной раз пытается кого-то задеть. — Положи тетрадь на место. Голос был мягкий, но твёрдый; в нём не было угрозы, не было насмешки. Он был похож на голос строгого родителя, поучающего своего ребёнка. Максим, недовольный, отступил, а его друзья поспешно ретировались, повторяя что-то про женихов и тесто. Мальчик аккуратно собрал листки с пола и вернул их Саше. — С-спасибо… — прошептала она, слегка прикрыв лицо. — Не благодари, — улыбнулся он. — Давно хотел поставить Макса на место. Ты в порядке? — протянул руку. Саша кивнула, немного смущённо. Она заметила, как легко и спокойно он стоял, почти расслабленно, но при этом каждая его маленькая деталь — аккуратно сложенные руки, уверенный взгляд, спокойный тон — показывала: он ценит справедливость и личные границы. Она сжала тетрадку чуть сильнее, почувствовала порванный лист — и странно, но это не так уж страшно. Кто-то видел это. Кто-то был рядом. И это уже значило больше, чем можно объяснить словами.