Глава 1.

29.03.1985       Сегодня день рождения Билли. Моего… «парня». Забавно даже произносить это слово вслух — оно будто чужое, слишком гладкое для нашей истории, для всех тех углов и заусенцев, которыми мы цепляемся друг за друга. Полгода назад я бы только отмахнулась, если бы кто-то сказал, что всё повернётся именно так. Засмеялась бы в лицо, назвала бы это мерзкой шуткой, и совершенно искренне бы поверила, что между нами невозможно ничего, кроме взаимной неприязни и редких вспышек ярости.       Но после Снежного бала всё изменилось. Или, возможно, изменилась я. Иногда мне кажется, что это не «романтика», а просто попытка хоть когда-то не быть одной. И, как бы цинично это ни звучало, в таком виде — оно действительно лучше одиночества.        Хотя больших чудес от себя я не совершила: исправить Билли полностью мне так и не удалось. Да, он перестал задирать моих друзей — по крайней мере, старается — и почти не цепляет Макс. Для него это уже подвиг. Но на этом, пожалуй, список достижений заканчивается. Его тяга к показной браваде никуда не делась: он всё так же облокачивается на машину возле школы, демонстративно поправляет волосы и бросает девчонкам те свои самодовольные взгляды, будто собирает их вздохи в коллекцию.        Иногда мне кажется, что он делает это специально — чтобы я ревновала. Или чтобы убедиться, что мне вообще есть до него дело. По крайней мере, если мы однажды расстанемся, я не буду рыдать в подушку, как в дешёвых романах. Он — точно не тот, из-за кого я стану умирать. И мне даже немного стыдно за эту мысль, хотя она пугающе честная.       Он всё такой же вспыльчивый. Стоит кому-то не так взглянуть или произнести слово не тем тоном — и на его лице падает невидимая штора. Я видела это не раз: взгляд стекленеет, губы растягиваются в улыбке, но это не улыбка — это предупреждение. Затем следует резкое движение, смех, который звучит как что-то неправильно скрытое, как хрупкое стекло, которое вот-вот треснет. В такие моменты я думаю: может, у него правда какое-то расстройство? Или он просто слишком долго жил на пороховой бочке и привык взрываться при малейшей искре.        Но хуже всего — его ревность. Особенно к Стиву. Хотя после того, что случилось в туннелях, мы со Стивом почти не общались. И дело было даже не в неловкости — просто Билли ходил за мной хвостом, словно личный телохранитель с комплексами собственника.        Однажды зимой я отправилась в библиотеку — искать книги для проекта по ленточным червям. В библиотеке было тихо — так тихо, что мне показалось, будто я попала в другой город, где никто никого не знает. И там, за дальним столом, сидел Стив. Несколько книг, открытые тетради, сосредоточенный взгляд. Я подошла, поздоровалась — он поднял голову, и на его лице появилось выражение лёгкого, но искреннего удивления.        Мы разговорились так, будто прошли через годы дружбы, а не через тот чудовищный ад в туннелях. Было удивительно спокойно — сидеть рядом и чувствовать, что меня никто не держит под прицелом подозрений. Я смеялась, он что-то рассказывал — и вдруг на мгновение мне показалось, что весь этот хаос вокруг можно пережить. Если рядом есть кто-то, кто не требует от тебя ничего, кроме честного присутствия.        Естественно, этот момент длился недолго. Билли, каким-то образом узнавший, куда я пошла, появился в дверях. Он увидел нас — меня, наклонившуюся над книгой, и Стива, что рисовал что-то на полях. И тогда началось его привычное — эта его надменная манера говорить так, будто мы обязаны оправдываться: что мы, оказывается, «голубки», что нам «ещё только потрахаться здесь не хватало».        В тот момент во мне что-то оборвалось. Я встала и отвесила ему пощёчину — звонкую, почти символическую. Стив даже не успел моргнуть. Я развернулась и ушла, оставив их вдвоём. Мне было всё равно, что там за разборки последуют. Я устала.        Позже Билли появился у меня дома — с цветами, в смятой куртке, с глазами, полными какого-то беспомощного раскаяния, которое он плохо умел показывать. Умолял простить. Говорил, что сорвался. Что не хотел. Что просто… боится потерять.       Я сказала ему чётко: если хотя бы раз он обвинит меня в том, чего я не делала, или попытается контролировать — пусть идёт к чёрту. Или к своим девицам, перед которыми он так любит красоваться.        Он согласился. И с тех пор — удивительно — ни одного обвинения не было. Иногда у меня мелькала мысль, что он, вероятно, заметил мой пистолет, который до сих пор лежал в рюкзаке после всей той истории. Вряд ли это не произвело на него впечатления.        После той пощёчины он стал почти шёлковым. Слишком шёлковым. Будто боялся дотронуться до меня не так. Да, он всё ещё язвил, но тише. Подвозил меня домой, приносил цветы без повода, иногда говорил искренние комплименты — настолько редкие, что я даже не знала, куда их складывать внутри себя.        Только Хоппер обо всём этом, конечно, не знал. Если бы он хоть раз увидел нас вместе, отец бы точно снял кожу с него или с меня — трудно сказать. Поэтому мы держали это в секрете. У отца и так хватает поводов для волнений: Оди и Майк — это отдельная история, но о них позже.        И вот сегодня — его день рождения. Иногда мне кажется: если бы кто-то писал книгу о моей жизни, эту главу лучше было бы начинать с предупреждения.

***

       Четыре дня назад был мой день рождения. Семнадцать — странный возраст: вроде и взрослая, а внутри всё ещё живут детские ожидания, что утро начнётся с чуда. Но моё чудо всегда выглядело… нестандартно.        Отец вручал подарки по-своему — без лишних слов, просто положил на стол коробку, вторую, третью. А когда я открыла их, внутри оказались новые кожаные ботинки — плотные, блестящие, с тяжёлыми подошвами, такие, какие мне всегда нравились, хотя он этого никогда не спрашивал напрямую. Потом — пять книг. Толстых, с хрустящими страницами, пахнущих типографией и пылью архивов. И наконец — новый пистолет.        Да, звучит так, будто меня воспитывали в каком-то подпольном лагере спецподготовки. Но для обычной девочки? Конечно, странно. Для меня — идеально.        Я почти подпрыгивала от восторга, но делала вид, что просто «хорошо, спасибо». Хоппер — человек, который странно переносит чрезмерные эмоции, особенно мои и Оди.        Оди подарила мне открытку, которую сделала сама. На картонке — мы вдвоём, посреди огромного поля цветов, в нелепых праздничных колпаках, будто наивные персонажи какой-то детской сказки. И ещё — пять пар носков. Все в цветочном принте. Слишком яркие, слишком милые, слишком… не я. Но это была Оди, моя сестра, которую я полюбила сильнее, чем когда-либо думала, что могу. Поэтому носить носки пришлось. И, что забавно, со временем я даже привыкла.        Ближе к вечеру у моих окон что-то стукнуло. Камень. Разумеется. Сколько раз я говорила Билли не кидать камни в окно? Каждый раз он слушал, кивал, притворялся, что понял — и каждый раз делал по-своему.        Я выглянула — он стоял у машины, опираясь на дверь, как будто снимался в рекламе собственной самоуверенности. Пришлось спуститься и выйти к нему — иначе он бы кинул второй камень, а там уже и третий, если бы я не появилась вовремя.        Он протянул мне букет красных роз. Настолько красных, что казалось, они светятся в сумерках. Я встала на носочки, чтобы поцеловать его, и мысленно молилась, чтобы отец не выглянул из окна и не увидел всего этого романтического безумия.        Потом Билли залез в карман своей куртки и вытянул маленькую синюю коробочку, перевязанную тонкой розовой лентой. Боже, кто вообще дал ему это сочетание цветов? Оно было… милым. Слишком милым для человека, который разговаривает как гром среди ясного неба.        Я отдала ему обратно розы, потому что открыть коробочку одной рукой — та ещё задача. Развязала ленту, подняла крышку — и у меня на секунду просто отключился мозг.        Серебряное кольцо. С четырёхлистным клевером. И крошечными зелёными камнями, сияющими как утренний лёд под солнцем.        Я только вдохнула, но Билли уже опередил меня своим фирменным тоном: — Сильно не радуйся. Это просто кольцо, — буркнул он, будто я собиралась упасть в обморок от предложения выйти за него замуж. — Кто бы сомневался, — хмыкнула я.       Я надела кольцо на указательный палец — удивительно, но оно подошло идеально. Оно не было громким или пафосным, просто красивым. Тёплым. Выбранным для меня.       Я поцеловала его. Долго не смотрела ему в глаза — он смущался от этого сильнее, чем признавал. Мы немного поговорили, а затем я вернулась в дом через заднюю дверь, чтобы отец не заметил букет.       В комнате Оди я разложила цветы на кровати и показала ей кольцо. Она раскрыла глаза шире обычного и сказала: — Наверное, он не такой уж медный лоб.        Я тогда рассмеялась. Впервые за весь день — легко, по-настоящему.

***

       Но вот сегодня — день рождения Билли. Четыре дня назад был мой, и я ещё не успела как следует свыкнуться с тем странным, тёплым ощущением, что вызывает кольцо на моём пальце. А сегодня всё внимание — ему. Я долго думала, что подарить, чем по-настоящему удивить и сделать приятно. Нормального дня рождения у Билли не было, кажется, вечность: отец у него тот ещё подонок, и праздник в их доме — слово из какого-то чужого, недоступного мира.        Я перебирала в голове каждую нашу прогулку, каждую обронённую им фразу. Но ничего подходящего не всплывало… пока наконец не вспомнила то самое посещение магазина кожаных изделий. Мы тогда зашли просто посмотреть, убить время, но Билли вдруг застыл над витриной с браслетами. Взял один — тёмная кожа, холодная металлическая пряжка — и так долго держал его в руках, что я уже подумала, что он уснул стоя. А потом резко положил его обратно и вышел, словно испугался собственных мыслей.        Через пару дней я вернулась туда сама и купила этот браслет. Потратила половину всех своих сбережений — те, что Хоппер давал на карманные расходы. Но если что-то может сделать Билли хоть чуточку счастливее — я сделаю это, какой бы он ни был.       Вечером Билли подъехал к моему дому, и мы поехали в наш лесной домик. Сегодня четверг, друзья делают уроки — так что там никого.        Я подошла к двери, отогнула коврик, достала ключ и открыла. Внутри было темно и холодно, воздух пах сырой древесиной — будто домик всё это время терпеливо ждал нас.        Я щёлкнула обогреватель, и тонкое гудение потянулось по стенам. Он закрыл за собой дверь, отряхнул плечи, бросил взгляд на меня. — Замёрзла? — спросил он, с привычной насмешкой, но мягче обычного. — Немного. Тут как в холодильнике, — ответила я, разуваясь. — Ну, сейчас согреемся, — сказал он, подходя ближе.       Он стоял почти вплотную, и от него пахло табаком, ветром и чем-то знакомым — запахом, который почему-то всегда успокаивал. Я открыла сумку, достала маленькую коробку, перевязанную тонкой лентой, и протянула ему. — Это тебе. С днём рождения.        Он прищурился, будто не верил, что подарок — настоящий, потом медленно развязал ленту, открыл. Его лицо — обычно стальное, едва движущееся — дрогнуло. — Ты… реально запомнила, что я хотел? — Конечно, — ответила я просто.        Он ничего не сказал. Только шагнул вперёд и поцеловал меня — коротко, но так, будто этим поцелуем хотел сказать всё то, что никогда не говорил словами.        Он развернулся, пошёл к столу и достал из бумажного пакета пиццу и бутылку вина. — Наш королевский ужин, — объявил он гордо. — Без свечей? — спросила я, фыркнув. — Они были фиолетовые. Не стал позориться, — хмыкнул он.        Мы поужинали — тепло расползлось по телу то ли от вина, то ли от того, что впервые за долгое время я видела на его лице настоящее, не скрытое удовольствие. Мы болтали о том, кто из нас хуже справится с алгеброй, кто дольше терпит холод, и почему в этом году выпускаются со школы почти все знакомые.        Потом мы перебрались на диван. Я устроилась рядом, он обнял меня за плечи, и через минуту мы уже целовались — медленно, уверенно, будто между нами не было ни одной паузы. Вино сделало меня чуть смелее. Я бы сказала, необычайно смелее. И когда его губы коснулись моей шеи — легко, почти нерешительно — я поняла, что сижу слишком близко, чтобы оставаться спокойной.        Я встала, взяла его за руку. — Идём, — сказала я тихо.        Он поднял бровь. — Куда? — Потом увидишь.        Я повела его по коридору — в свою комнату, ту самую, где я когда-то ночевала чаще, чем дома. Внутри всё осталось прежним: старое покрывало, мягкий свет лампы, стопка книг на тумбочке.        Я закрыла дверь, обернулась. Билли сидел на краю кровати, смотрел на меня так, будто пытался понять, что я задумала. И в то же время улыбался — своей хищной, ленивой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги.        Я сняла кофту, бросила её в угол, не сводя с него взгляда. Осталась в майке и джинсах. Медленно подошла, устроилась у него на коленях, обвила его шею руками. Он вдохнул — будто воздух вдруг закончился — и притянул меня ближе. Его руки легли мне на талию. Я слышала только его дыхание и своё собственное сердце, стучавшее где-то в горле. Он чуть наклонился. Я закрыла глаза. И мы снова поцеловались — глубже, уверенно, без спешки, будто весь мир за стеной домика исчез. Я неуверенно возилась с пуговицами его рубашки, пальцы скользили и не слушались. Вино разлилось тёплой ленью по моим венам, делая каждое движение размытым и замедленным.        Билли тихо усмехнулся, наблюдая за моей борьбой. Его дыхание стало чуть глубже, грудь под тонкой тканью рубашки приподнималась. — Давай помогу, пьянчушка, — его голос прозвучал бархатно и насмешливо, пока его собственные пальцы, твёрдые и точные, легли поверх моих дрожащих рук.       Он ловко справился с оставшимися пуговицами, и рубашка расстегнулась, обнажив его торс и рельефный пресс. Его ладони скользнули под мою майку, касаясь горячей кожи на талии. — Теперь моя очередь, — он прошептал мне прямо в губы, его взгляд пылал обещанием и нетерпением.       Билли не стал медлить. Его пальцы подхватили край моей майки и одним плавным движением стянули её через голову. Ткань мягко упала на пол, оставив меня полностью обнажённой до пояса.        Он замер на мгновение, его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул по моей обнажённой груди. Воздух в комнате стал густым и горячим. — Боже, Чарли... — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, полный благоговения и жадности.        Его большая, шершавая ладонь медленно обвила одну из моих упругих грудей. Большой палец грубо провёл по затвердевшему соску, заставляя меня непроизвольно выгнуться. — Ты специально так... без всего?, — он прошипел, наклоняясь и прижимаясь горячими губами к моей шее, пока его другая рука сжимала вторую грудь. Его дыхание стало прерывистым, а в паху я почувствовала, как набухает и твердеет его член, упираясь в джинсы.        Билли не отрывал губ от моей шеи, оставляя влажные, горячие следы по пути к ключице. Его рука сжала грудь сильнее, пальцы впились в нежную кожу, и он издал низкий, одобрительный стон. — Ты так идеально помещаешься в моих руках, — он прошептал так, будто его голос был густым от желания.        Затем он резко наклонил меня назад, поддерживая за спину, и его рот накрыл мой сосок. Горячий, влажный язык обвил твёрдый бугорок, заставляя меня вздрогнуть и издать короткий, перехваченный вздох. Он сосал и покусывал сосок, а его свободная рука потянулась к молнии на моих джинсах.        Металл заскрипел, когда он медленно, неотрывно глядя мне в глаза, расстегнул штаны. Его пальцы скользнули внутрь, под тонкий хлопок трусиков, и он ощутил жар и влагу, уже собравшуюся между моих ног. — Вот чёрт, ты уже вся мокрая для меня, — он хрипло выдохнул, проводя указательным пальцем по щели, чувствуя, как она пульсирует от его прикосновения. Его собственное возбуждение стало невыносимым, напрягая швы джинсов.        Я почувствовала, как моё тело затряслось от нового ощущения, когда его палец скользнул по самой чувствительной точке. Мои пальцы впились в его распахнутую рубашку. — Билли... — мой голос прозвучал тихо и неуверенно, больше как вздох. Я чувствовала, как мои щёки пылают.        Он поднял на меня взгляд, его губы были влажными, а глаза — тёмными и дикими. Он видел моё сомнение. — Ты дрожишь, — он констатировал, его голос был низким, но нежным. Его большой палец медленно провёл по моим влажным губам снова, заставляя бёдра непроизвольно дёрнуться. — Я... Я никогда... — я не смогла договорить, отводя взгляд.        Билли мягко взял меня за подбородок и заставил посмотреть на себя. Его выражение лица смягчилось, смесь желания и чего-то почти защитного мелькнула в его глазах. — Я знаю, — он прошептал. — Я буду нежен. Обещаю.        Он медленно ввёл один палец внутрь меня, и я резко вдохнула, глаза расширились от нового, интимного ощущения наполненности. Мои ногти впились ему в плечи. — Просто дыши, Шарлотта, — он приказал шёпотом, наблюдая за моим лицом, пока его палец начинал медленные, осторожные движения внутри моего тела.       Он всегда произносил это слишком легко — «Шарлотта». Словно вытягивал меня наружу, обнажал, как будто видел что-то, что никому нельзя было видеть. Каждый раз, когда Билли так говорил, по спине пробегал неприятный холодок. Это имя — моё полное, настоящее — звучало слишком громко, слишком близко, будто он вторгался туда, куда никто не должен был лезть.        Я даже не помнила, когда в последний раз кто-то звал меня так. Наверное, в детстве. Может, мама, когда ругала. Может, кто-то в школе, когда читали списки. Даже сейчас учителя зовут меня Чарли. Но чтобы так… между нами… чтобы это звучало в тишине, прямо мне в лицо — нет.        И от этого было стыдно, странно, будто он берёт что-то слишком личное и крутит в руках как игрушку. Слово, которое должно было быть моим, он произносил как своё. Это странно, думать об этом, учитывая где сейчас находятся его руки и что он делает с моим телом.        И я ненавидела, что моё имя звучит красиво.        И ненавидела, что он знал, как этим задеть.       Я зажмурилась, пытаясь привыкнуть к странному ощущению его пальца внутри. Дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые вздохи. Тело напряглось, затем неохотно расслабилось под его настойчивыми, но аккуратными движениями. — Всё нормально? — мой шёпот прозвучал робко, почти стыдливо.        Билли прижал лоб к моей горячей щеке, его дыхание обжигало кожу. Он чувствовал, как мои внутренности сжимаются вокруг его пальца, горячие и бархатистые. — Всё идеально, — он прохрипел, добавляя второй палец, и я вскрикнула от нового ощущения растяжения. Его большой палец нашёл клитор, начав медленные круговые движения.        Я выгнула спину, пальцы впились в его волосы. Волна удовольствия накатила неожиданно и сильно, заставив меня издать тихий стон. — Билли, я... — я не знала, как описать то, что чувствую. — Просто чувствуй, — он приказал, ускоряя движения пальцев внутри меня. Его собственный член пульсировал в тесных джинсах, требуя освобождения. Он прикусил мою мочку уха. — Отдайся мне, Шарлотта.        Я ощутила, как моё тело начало поддаваться ритму его пальцев. Незнакомое напряжение нарастало внизу живота, заставляя бёдра непроизвольно двигаться навстречу его руке. Мои тихие стоны стали громче, потеряв остатки стеснения. — Я не могу... это слишком... — я задыхалась, пальцы сжимали его кудри.        Билли приподнялся, его глаза пылали триумфом и голодом. Он медленно вынул пальцы, блестящие от влаги, и провёл ими по своей рубашке. — Пора снять эти джинсы, — его голос звучал хрипло и властно. Он расстегнул свою ширинку, освобождая напряжённый, твёрдый член.        Я замерла, глядя на него широкими глазами. Сердце колотилось где-то в горле. — Билли, подожди... — прошептала я, но он уже накрыл меня своим телом, прижимая к матрасу. — Я же обещал быть нежным, — он прошептал мне в губы, проводя головкой члена по моим другим влажным губам. — Расслабься.        Он медленно, давая мне привыкнуть, начал входить в меня. Я вскрикнула от резкой боли, ногти впились ему в спину. — Дыши, Шарлотта, — он хрипло прошептал, замирая внутри и стирая слезу с моей щеки большим пальцем. — Сейчас пройдёт.       Боль постепенно отступила, сменившись новым, сковывающим ощущением полноты. Я пыталась перевести дух, пальцы разжали свою хватку на его спине. Я чувствовала каждое его сердцебиение через кожу, где мы были соединены. — Всё хорошо? — его шёпот был грубым, но сдержанным, полным заботы.        Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Он начал двигаться — медленно, осторожно, короткими толчками. Боль ушла, уступив место странному, глубокому давлению, которое начало разжигать во мне новый огонь. — О, Боже... — прошептала я, когда он углубился, и моё тело наконец ответило, мягко сжимая его.        Билли издал низкий стон, его лоб прижался к моему. Его бёдра начали двигаться быстрее, находя свой ритм. Скрип матраса сливался с тяжёлым дыханием. — Ты чувствуешь это? — он хрипло прошептал, одна рука сжимая моё бедро, а другая запуталась в моих волосах.        Я могла только кивать, глаза снова закрылись, на этот раз от нахлынувшего удовольствия. Мои ноги обвились вокруг его талии, притягивая его глубже. Мир сузился до этой тёмной комнаты, до его тела внутри меня, до его голоса, шепчущего моё имя. Билли ускорил движения, его бедра задавали всё более настойчивый ритм. Каждый толчок заставлял меня глубже вжиматься в матрас, тихие вздохи переросли в прерывистые стоны. Я чувствовала, как моё тело полностью раскрывается ему, принимая каждый сантиметр его члена. — Ты такая тугая... — он прохрипел, впиваясь губами в шею, оставляя влажный след. Его руки скользнули под мои бёдра, приподнимая меня ещё выше.        Я вскрикнула, когда он вошёл особенно глубоко. Незнакомое до этого напряжение внизу живота нарастало, грозя вот-вот вырваться наружу. Мои пальцы бессознательно царапали его спину, оставляя красные полосы. — Я не могу... Билли, я... — мой голос сорвался, когда волна наконец накрыла меня, заставляя всё тело затрястись в судорогах удовольствия.        Он почувствовал, как мои внутренности сжались вокруг него, и это стало последней каплей. С низким рыком он погрузился в меня до конца, его собственное семя вырвалось горячим потоком. Он обмяк на мне, его тяжёлое дыхание смешалось с моими прерывистыми вздохами.        Несколько минут мы лежали молча, прислушиваясь к затихающему стуку сердец. Билли мягко выскользнул из меня, перевернувшись на бок и притянув меня к себе. Его рука легла на мой влажный живот. Билли лежал, прижимая меня к себе, его пальцы лениво водили по моей потной коже. Комната пахла сексом и ночным воздухом, врывающимся в приоткрытое окно. Он чувствовал, как моё сердце постепенно успокаивается под его ладонью. — Ну что, именинник, — мой голос был хриплым и сонным, я прижалась лицом к его шее.        Он усмехнулся, его губы коснулись моего мокрого лба. Его член, всё ещё липкий, лежал на моём бедре. — Лучший подарок, — он проворчал, закусывая моё плечо, оставляя лёгкий след зубов.       Он провёл рукой по моему бедру, собирая капли с кожи. Его пальцы были грубыми, но движение — почти нежным. — Мой подарок, — он проворчал с оттенком собственнического удовлетворения, обвивая меня крепче.        Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Я закрыла глаза, прислушиваясь к стуку его сердца за своей спиной. В комнате пахло нашими телами, ночным воздухом и чем-то новым, что теперь навсегда связало нас. Билли не отпускал меня даже во сне, его руки крепко обвивались вокруг талии. Лунный свет пробивался сквозь занавески, выхватывая из темноты блеск высохшего пота на коже.        Он прижался лицом к моей шее, его дыхание было горячим и ровным. Во сне он что-то пробормотал, неразборчивое и грубоватое.        Я почувствовала, как между бёдер осталась липкая влага, напоминание о том, что случилось. Я придвинулась к нему ближе, ища тепла.        Его рука непроизвольно сжала моё бедро, будто даже во сне он не хотел отпускать. На его спине краснели тонкие царапины — следы страсти.        Тишину комнаты нарушал только наш синхронный ритм дыхания. Воздух был тяжёлым и насыщенным, пахнувшим кожей, сексом и молодостью.