Капитан Смерть, часть 1: Рожденная в одиночестве.

Свет... Это первое, что сохранилось в моих лабиринтах памяти. Не мягкое сияние утренней зари, которое согревает бока, а ослепительный, хирургически холодный всполох, разрезающий саму ткань небытия. Говорят, что пони рождаются из любви, но я... я была соткана. Я возникла из вихря искр и запаха магии, не имея прошлого, не имея даже имени. Перед моими глазами, которые еще не привыкли к яркости мира, стоял Он. Тогда я не знала, кто это. Пони? Божество? Для меня он был просто Центром Всего. Атакс. Мой названый отец. Он был величественен — примерно на половину выше любого обычного жеребца, которого я встречу позже. Его мощная фигура заслоняла собой всё, словно он сам был горизонтом. Я помню его копыта. Они были огромными, но касались меня с такой нежностью, будто я была сделана из тончайшего хрусталя. Он обнял меня, прижал к своей теплой груди, и я услышала мерный, тяжелый стук его сердца. В тот первый час я была счастлива. Я не знала слов, я не понимала сути вещей, но я чувствовала, что меня любят. Это было чистое, абсолютное тепло.

Но тишина длилась недолго...

Примерно через час реальность начала давать трещины. Боль пришла не сразу — сначала это было странное чувство невесомости, а потом... Представь, что твоё тело вдруг превращается в горячий воск. Я посмотрела вниз и в ужасе зашлась беззвучным криком: моя плоть буквально таяла. Я видела, как мои маленькие фиолетовые копыта рассыпаются в серую пыль, едва касаясь травы. Я подняла взгляд на Отца. В его глазах я не увидела божественного равнодушия. Нет. Там была такая бездонная, разрывающая душу грусть, смешанная со страхом и жгучим разочарованием... но не во мне. В самом себе... Мир вокруг замедлился. Я видела, как пыль от моих ног кружится в воздухе. Моя голова потяжелела, я начала падать в бездну боли, наблюдая за озадаченным, полным отчаяния взглядом Отца. А потом — темнота.

И резкий рывок назад.

Мгновение — и я снова стою на месте. Живая. Целая. Но ужас уже пустил корни в моем сердце. Я опешила, мои ноги подкосились, и я рухнула в траву, захлебываясь в рыданиях. Я не умела говорить, я была лишь крошечным жеребенком, который только что почувствовал, как его разбирают на части. Отец подошел ко мне. Его дыхание было тяжелым. Он положил копыто мне на рог, и я почувствовала, как по телу прошла волна странной, густой энергии. Боль утихла, сменившись тупым онемением. Только спустя годы я поняла: в тот момент он насильно, на чистой воле, стабилизировал мою разрушающуюся магию, сшивая мою плоть воедино своей силой. Так началась моя жизнь. Жизнь искусственного создания, чья природа была войной против самого мира. Моё детство было странным, кочевым и одиноким. Мы вечно были в пути, переходя из одних гор в другие, скрываясь в лесах, где деревья шептали на языках, которых я не знала. Отец был моим единственным миром. Он был моим учителем, моим защитником и моим единственным другом. Я помню один день — мы стояли на берегу высокогорного озера. Вода была настолько спокойной, что казалась зеркалом, упавшим с небес. Я подошла к кромке воды, чтобы напиться, и замерла. Из глубины на меня смотрело отражение. Пастельно-фиолетовая шерстка, аккуратная грива... Но глаза. Мои глаза были не такими, как у Отца. Белок левого глаза был черным, как беззвездная полночь, а сама радужка казалась слепой, подернутой белесой пеленой хаоса. — Папа... Я обернулась к нему, дрожа всем телом. — Что это? Почему я... такая? Атакс присел рядом. Несмотря на свои размеры, в тот момент он казался маленьким и хрупким. Он долго смотрел на моё отражение, прежде чем ответить. Его голос дрогнул: — Это твоё отражение, Литл. — Но глаз... Он сломан? Я коснулась своего века. — Почему я не похожа на тебя? Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше боли, чем во всем моем разложении. — Моя ошибка... Тихо произнес он, глядя куда-то вдаль. — Моя величайшая ошибка — то, как я тебя создал. Я не должен был обрекать тебя на это... Я хотел дать тебе жизнь, но не смог сделать её совершенной. Я не злилась. Я не понимала, на что злиться. Для ребенка «ошибка создания» звучала как что-то далекое и не имеющее значения. Важно было лишь то, что он здесь. Что он любит меня. Он учил меня читать, принося старые, пахнущие пылью книги. Он рассказывал мне о мире, о расах — о пегасах, земных пони, других расах, о торговцах и далеких городах. Он всегда добывал еду, словно вынимая её из самого воздуха. Но он никогда не позволял мне встречаться с другими. Когда я спрашивала о маме, Атакс всегда менялся в лице. Его глаза тускнели, он становился мрачным, как грозовое облако. Он рассказывал, какой прекрасной она была, какой доброй и светлой. Я верила ему. Я представляла себе, что я родилась как обычный жеребенок, от любящих родителей. Я не знала правды. Я не знала, что та, кого я считала матерью, умерла от старости еще до моего рождения. И что все эти годы Атакс просто боролся с невыносимым одиночеством. Он проиграл эту битву и решил бросить вызов самой природе, попытавшись воссоздать частичку своей любви... Меня. Я была не просто дочерью. Я была попыткой бога залечить рану в своем сердце, используя прах и магию. Годы шли, и боль становилась моей постоянной спутницей. Она жила где-то под кожей, зудя и напоминая о себе. Отец всегда был рядом, всегда помогал, всегда «подлечивал» меня своей силой. Я привыкла к этому. Я думала, что так будет всегда.

Всё изменилось, когда мне исполнилось двенадцать.

В тот день Отец пришел ко мне совсем другим. Он не был величественным богом. Он просто рухнул на колени передо мной и разрыдался. Я никогда не видела его таким — сломленным, уничтоженным. Его плечи сотрясались от рыданий, он хватал меня за копыта и кричал, захлебываясь слезами: — Прости меня! Литл, прости! Я не хотел, чтобы ты так страдала! Я не хотел такой судьбы для тебя! Я испугалась. Я не понимала, что делать, как его утешить. Я пыталась гладить его по голове, лепетала, что всё хорошо, что я его люблю... Но он вдруг затих. Он встал, и в его взгляде появилось нечто страшное — решимость человека, который делает последний, самый болезненный выбор. Он подошел ко мне вплотную. Его тяжелое копыто опустилось мне на рог. — Живи, Литл... Прошептал он. — Просто живи. В следующее мгновение мир взорвался. Острая, невыносимая боль прошила моё тело. Я увидела, как земля уходит из-под ног, как небо переворачивается... Последнее, что запечатлела моя память — это плачущее лицо Отца и моё собственное тело, падающее на камни.

Обезглавленное.

Когда я открыла глаза, мир был тихим. Слишком тихим. Отца не было. На том месте, где он стоял, теперь была пустота. Рядом со мной лежала тяжелая сумка. Дрожащими копытами я заглянула внутрь: еда, которой хватило бы на годы, одежда моего размера, и огромное количество мерцающих кристаллов. Там же лежала записка. Короткая, написанная его размашистым почерком. «Это валюта. Кристаллы нужны для обмена. Пони называют это торговлей. Найди поселение. Живи нормальной жизнью. Пожалуйста, живи». Я долго лежала на холодной земле, не в силах пошевелиться. В голове пульсировал один единственный вопрос: «Почему?». Неужели я была плохой дочкой? Неужели он устал меня чинить? Я пролежала так несколько дней, пока внутренняя боль не начала расти. Без его магической поддержки моя энтропия вырвалась наружу. Я почувствовала, как страх сковывает внутренности. Я взяла сумку, накинула плащ и пошла вперед. Просто вперед, куда глаза глядят. Но через несколько дней пути я упала. Боль была такой силы, что я не могла дышать. Каждый вздох разрывал мои легкие в клочья. Я в ужасе наблюдала, как мои собственные копыта медленно распадаются на серые волокна. Кожа исчезала, обнажая белизну костей. Кровь капала на землю и тут же испарялась, превращаясь в прах. Я отхаркивала кровью и кусками собственной плоти. Эти муки длились вечность. Я закрыла глаза, моля о том, чтобы на этот раз смерть была окончательной. Чтобы я просто исчезла.

Но я открыла глаза.

Я лежала на том же месте. Целая. Боли почти не было, лишь привычный зуд где-то глубоко в костном мозге. Я встала и снова пошла. За те несколько дней я разложилась и собралась заново больше десятка раз. С каждым разом я ненавидела себя всё сильнее. Я возненавидела свою суть, свою судьбу и этот мир, который заставлял меня возвращаться в ад жизни снова и снова. Я шла, пока не увидела деревню. К тому моменту мне уже было всё равно. Я просто хотела увидеть хоть кого-то живого. За всё время пути я не встретила ни одного зверя, ни одной птицы. Будто бы мир вокруг меня вымирал. Я дошла до окраины, но я была уже на полпути к очередному распаду. Одно копыто у меня отсутствовало, рог наполовину растворился в воздухе. Я увидела жеребца, который шел навстречу, и попыталась позвать его. — По... мо... гх... мой голос сорвался в хрип. Увидев меня, он закричал. В его глазах был такой первобытный ужас, какой бывает только при встрече с выходцем из могилы. Он бросил свою ношу и бросился прочь, вопя о «монстре».

А я просто упала в пыль и потеряла сознание.

Тьма... в которую я провалилась на пыльной дороге, была такой вязкой... В ней не было ни распада, ни жгучего стыда, ни криков перепуганных прохожих. Но моя природа — эта извращенная, зацикленная на самой себе жизнь — не позволяла мне долго наслаждаться покоем. Моё тело, ведомое инстинктом, который я ненавидела, вновь собрало себя из пепла и боли, пока я была в беспамятстве. Я открыла глаза в месте, которое пахло чистотой, сушеными травами и чем-то горько-медицинским. Я лежала на больничной койке. Простыни были грубыми, сероватыми, но после жестких камней и сырой земли они казались мне нежнее шелка. Моё копыто — теперь целое, покрытое мягкой фиолетовой шерсткой — лежало поверх одеяла. Я осторожно коснулась ткани. Ничего не произошло. Одеяло не рассыпалось в прах, не почернело. Моё проклятие было жадным — оно пожирало только меня, не трогая мир вокруг. За тонкой перегородкой слышались голоса. — Говорю тебе, это был демон! Доносился до меня дрожащий голос жеребца, того самого, что встретил меня на дороге. — У неё не было половины лица! Она рассыпалась прямо у меня на глазах, честное слово! — Перестань нести чепуху, Гровер. Ответил другой голос, спокойный и властный. — Ты просто переутомился на солнце. В палате лежит обычная кобылка. Да, она была в ужасном состоянии, истощена и изранена, но она — просто ребенок. Доктор осмотрел её: обычные ссадины, никакого «распада». Тебе привиделось. Я слушала это и чувствовала, как внутри меня шевелится ледяной ком. Гровер видел правду, но мир вокруг спешил замазать её ложью, потому что правда была слишком страшной. Я медленно сползла с кровати. Мои ноги были послушными, хотя в груди всё еще пульсировал знакомый зуд. Выйдя в коридор, я столкнулась с ним — бирюзовым единорогом в летах. От него пахло старыми книгами и уютом. Его очки в тонкой оправе блеснули, когда он удивленно поднял брови. — О, ты уже на ногах, юная леди? Он мягко улыбнулся. — Я — Староста этой деревни. Гровер принес тебя сюда. Мы нашли твою сумку... довольно необычное содержимое для такой маленькой путешественницы. Как ты себя чувствуешь? Я молчала, глядя на свои копыта. — Нормально... Наконец выдавила я. Голос прозвучал хрипло, как скрип старой двери. — Где я? — В безопасности. Ответил он. — Можешь оставаться здесь, пока не окрепнешь. Наши лекари говорят, что твоя магия ведет себя... странно, но в остальном ты здорова. Я кивнула, хотя знала, что слово «здорова» ко мне неприменимо. Я решила остаться. Мне так хотелось хоть на миг поверить, что я могу быть частью этого теплого, пахнущего хлебом мира. Но мой «стабилизатор» внутри окончательно вышел из строя. Через несколько дней скрывать очевидное стало невозможно. В тот вечер в мою палату зашел Староста и двое его стражей. Гровер был среди них; он держался позади, сжимая в копытах копье так сильно, что его суставы побелели. — Нам нужно поговорить... Серьезно сказал Староста. — Твои кристаллы... Мы показали их ювелиру... Проверить не украла ли ты их где-то, Это оказались не просто деньги, дитя. Это реликвии эпохи, которая давно прошла. Кто ты такая? Откуда у тебя это?... Я забилась в угол койки, чувствуя, как по щеке ползет знакомая, вязкая влага. Это не была слеза — это была черная метка моего начала. — Мой отец... Атакс... Прошептала я, и мой левый глаз затянуло мутной пленкой. — Он создал меня... Один из охранников, молодой и вспыльчивый жеребец, внезапно шагнул вперед. В его глазах читался не страх перед болью, а страх перед неизвестным. Он считал мои слова кощунством. — Атакс? Бог Хаоса? Ты лжешь, маленькая дрянь! Он грубо схватил меня за плечо, пытаясь вытащить на середину комнаты. — Такие, как ты, не рождаются от богов. Ты — просто ошибка, какой-то магический монстр! Я просто смотрела на него своими разными глазами, и этот взгляд, полный нечеловеческой тоски, напугал его больше любого оружия. — Пусти... Прохрипела я. — Пожалуйста, мне больно... Но он только сильнее сжал хватку. Паника — плохой советчик. Ему показалось, что я готовлю заклинание. Он дернул меня на себя, вложив в этот рывок всю свою ярость и непонимание. Раздался сухой, оглушительный хруст. Мир внезапно перестал существовать. Я не чувствовала боли. Это было похоже на то, как если бы кто-то просто закрыл книгу на середине предложения. Моя шея была сломана. Моё тело обмякло в его копытах, и он в ужасе отбросил меня от себя, как сломанную куклу. Я упала на пол. Тишина, воцарившаяся в комнате, была тяжелее горного хребта. — О боги... Выдохнул Староста, прижимая копыта к губам. — Что ты наделал... Она же просто кобылка...

Но я не была просто кобылкой.

На глазах у онемевших зрителей процесс начался. Моё тело не осталось лежать мертвым грузом. Оно начало стремительно, со свистом растворяться. Шерсть превращалась в серые хлопья, плоть таяла, обнажая белизну костей. Гровер закричал и бросился вон из комнаты, спотыкаясь о собственные копыта. А затем пепел начал закручиваться в воронку. Кости срастались со звуком, похожим на скрежет точильного камня. Мышцы сплетались заново, кожа натягивалась поверх ребер, возвращая мне мой прежний облик. Через минуту я снова лежала на полу. Целая. Я медленно поднялась, потирая шею, которая еще хранила фантомное ощущение перелома. Охранник, который убил меня, стоял на коленях. Его стошнило. Он смотрел на меня и видел не ребенка, а саму смерть, которая почему-то носила фиолетовую шкурку. Я не тронула его. Я даже не злилась. Я просто чувствовала бесконечную, выжигающую душу усталость. Староста смотрел на меня. Его очки сползли на кончик носа, и в его взгляде больше не было подозрения. Только жалость — глубокая, как океан. И это было хуже всего. — Теперь я вижу... Прошептал он. — Ты действительно Проклятое Дитя. Не монстр, нет... Но то, что заставляет тебя возвращаться... это не жизнь. Это что-то иное. Он подошел ко мне и, преодолевая дрожь в копытах, осторожно коснулся моей головы. Его прикосновение было теплым. Я не причинила ему вреда, и он это понял. Но он также понял, что я — трещина в их спокойном мире. — Мы не можем помочь тебе, Литл... Тихо сказал он. — Ни одно лекарство не исправит то, что сотворил бог. Но и выгнать тебя я не могу. Ты погибнешь... точнее, ты будешь умирать снова и снова на глазах у всего мира. Он выдохнул и посмотрел на меня с мольбой. — Я выделю тебе место. У нас есть старый дом, на окраине, или чердак в моем доме... Прошу тебя, живи там. Не выходи в деревню. Не показывайся на глаза детям. Если кто-то увидит твой распад... это разрушит их жизни. Живи в тени, дитя. А я... я попробую найти в свитках способ тебе помочь. Или хотя бы способ облегчить твою ношу. Я согласилась. У меня не было выбора. Я стала секретом, который деревня хранила за закрытыми дверями. Так началось моё затворничество. Мне отвели комнату на чердаке. Там было пыльно, пахло старой соломой и одиночеством. У меня было одно маленькое окно, из которого я видела верхушки деревьев и край неба. Дни сливались в бесконечную серую ленту. Я сидела у окна и наблюдала за жизнью, к которой мне не было доступа. Я видела, как жеребята играют в мяч, как взрослые пони влюбляются, ссорятся, строят дома. Они были настоящими. Они были смертными. А я... я была застывшим мгновением хаоса. Староста иногда приносил мне еду и книги. Он оставлял поднос у двери и быстро уходил. Я слышала его тяжелые вздохи за дверью. Он искренне хотел помочь, но каждый раз, глядя на меня, он видел напоминание о том, как несправедлив этот мир. В эти долгие ночи, когда боль распада становилась особенно острой, я перебирала кристаллы из сумки Отца. Я смотрела, как они сияют в лунном свете, и думала: «Зачем?». Зачем он оставил меня здесь? Чтобы я была свидетельницей чужого счастья? Я вспоминала его слезы. Его крики о прощении.

«Живи нормальной жизнью», — писал он.

Но на чердаке, в окружении пыли и тишины, я поняла одну важную вещь. Нормальная жизнь — это дар, который доступен только тем, кто может умереть. Для меня же жизнь была приговором. Атакс любил меня. Я знала это. Он любил меня так сильно, что пошел на преступление против мироздания, лишь бы не оставаться одному. Но его любовь стала моей тюрьмой. Он создал меня из тоски, и теперь я сама стала воплощением этой тоски. Я перестала плакать.

Слезы — это для живых.

Для тех, чья боль имеет финал. Моя же боль была вечной, а значит, к ней нужно было привыкнуть. Именно там, на том чердаке, маленький, напуганный жеребенок начал умирать по-настоящему. На его месте рождалось нечто иное. Существо, которое было воплощением самой смерти. Существо, которое понимало, что если смерть не приходит к тебе сама, ты должна стать её хозяином...