Глава I. «Откуда берутся друзья?»

Монастырь имени святой Розалинды – место, забытое даже богами, а они, к счастью или к сожалению, помнят все, начиная от твоего первого шага, заканчивая последним грехом. Стоял этот «приют» довольно далеко от города, но не прям в лесу. Редкие проезжающие то и дело с любопытством осматривали странное, словно заброшенное строение, гадая, как кто-то вообще может жить в этой дыре? Почему монастырь носил имя святой Розалинды никто не знал, ровно также, как и не знали, кто, собственно, такая эта святая Розалинда. Кто-то говорил, что это одна из монахинь, а кто-то вообще рассказывал о ней страшные истории, но они пугали скорей лишь только совсем маленьких деток. Иногда про монастырь вспоминали, приносили пожертвования и изредка даже приходили мистические «взрослые», которые хотели выбрать себе ребенка, но, смотря на контингент, говорили, что подумают, разворачивались и уходили. Почему-то никто из них так и не вернулся назад. Дети, которых тут было штук 9 и один уже выросший, но, почему-то, так и не покинувший это место парень, давно смирились с тем фактом, что они абсолютно не нужны никому в этом мире. Одна из монахинь, а их было всего две, все еще пыталась поселить в сердцах кого-то надежду, но выходило у нее так себе и со временем она смирилась: оставалась такой же доброй и понимающей, но уже без бликов вдохновения в глазах. Казалось, почти все дети здесь лишены надежды. Ключевое слово «почти». Среди всей этой толпы выделялась одна – светловолосая Элизабет. Девочкой она была неадекватной, но, вроде как, не по своей вине. Страдала она слуховыми и зрительными галлюцинациями то ли с рождения, то ли после того, как один из ее родителей метнул ей в голову стеклянную бутылку. Когда у нее начинался очередной приступ, Элизабет просто замолкала и пялилась в стену. Приходила девочка в себя только тогда, когда все кричали: «Смотрите, у придурковатой снова батарейки сели!», а после начинали навешивать ей подзатыльники и подсрачники. Монахиня госпожа Кэтрин, которую было принято называть «Валькирия», в такие моменты просто делала вид, что ничего не происходит. Только когда прибегала ее сестра Софи, Кэтрин делала вид, что пыталась остановить детей, но они, дряни такие, ее не слушали. За глаза Элизабет называли «тупицей», но поскольку говорить это в лицо было как-то грубо, дали ей нейтральное прозвище: «дурочка». Дурочка была худощавой, со светлыми, почти белыми волосами, заплетенными в два маленьких хвостика, в то время, как оставшаяся часть длинных светлых волос просто болталась сзади, и голубыми глазами. Носила она почти всегда одну и ту же одежду: белая рубашка и белая юбка. Колени Дурочки всегда были разбиты, ибо она всегда втягивалась в истории, в которые ей было лучше вообще не лезть, но несмотря на все ее приключения, девочка умудрялась сохранить одежду чистой. Даже монахиня Кетрин, которая вечно находила, к чему придраться, не знала, как подступиться к Элизабет, потому придиралась к ней за то, что не знала, за что можно предъявить. Дурочка не выделалась особыми талантами: она не умела собирать механизмы, как это делал Джимми; не умела вырезать поделки из бумаги, как Кэти; вместо пения у нее выходил скрип несмазанной двери, так что до Беллы она недотягивала; животные ее обходили стороной, так что звание «повелитель природы», как Том, она вряд ли бы получила; когда дело доходило до спорта, девочка всегда получала травмы, поэтому спортивная карьера, как Джерри, ей не светила; «шедевры искусства», как у Мишель, у Элизабет не выходили, потому ей пришлось забыть о карьере художника, но и в политику ей лезть, почему-то, не разрешили; писать стихи, как это делала Мику, у Дурочки тоже не выходило, так что и писателем она вряд ли бы стала; громила Майкл – самый старший из детей, которому было уже 19 – хоть и был немного глуповат, но мог на ходу придумать такую историю, от которой дух захватывало! Дурочка, в свою очередь, так не могла. Ее язык вскоре заплетался, и она повторяла бесконечное: «эээ…», «короче…». Даже просто хорошим другом, как Эмили, Элизабет вряд ли можно было назвать: она просто не понимала принципа дружбы. Для Дурочки все вокруг были братьями и сестрами, в общем-то, просто одна большая семья, так что узнав, что Майкл с Мику влюблены в друг друга, она долго стояла в ступоре и пыталась сложить два плюс два: как брат с сестрой могут встречаться? Конечно, как ей только не пытались объяснить, что Майкл и Мику не родные друг другу, Элизабет не понимала. Для нее вообще было дикостью «любить» кого-то. Почему-то Том и Эмили были сходу записаны в монастыре, как друзья Дурочки. В любом случае, так считали все, даже сама Дурочка, но двое ребят не шибко-то и хотели видеть ее в своей компании. Эмили жалела, потому не прогоняла Элизабет, когда та напрашивалась в игру, а Тому приходилось просто смириться: не хотелось портить себе настроение из-за какой-то наивной тупицы. Элизабет же, в свою очередь, жизнь в монастыре нравилась, хотя сомнительно, что ей было, с чем сравнивать: до приюта она жила в среде постоянных ссор и криков. Говорили, что отец Дурочки расчленил ее мать прямо у нее на глазах, а затем вызвал полицию, накидался таблетками и умер, обнимая девочку. Элизабет же все это отрицала, говоря, что просто пришли злые люди и забрали ее сюда, а мамочка и папочка живы, любят друг друга и ждут ее возвращения. Аргументы, что это не так, были, но разве переубедишь в этом ребенка? Особенно такого, как Дурочка? Первое время после прибывания Элизабет в приют дети ее боялись: она ночами бродила по коридорам монастыря, плакала и звала родителей. Выяснилось, что она лунатик, но слишком поздно: большая часть детей уже боялась спать по ночам. Роль играли также страшилки Майкла, который тот рассказывал остальным сироткам очень глубокой ночью, когда монахини уже спали. Дети были яро убеждены, что по ночам в Элизабет вселяется тот самый дух Розалинды и хочет отомстить за свою смерть, а на какой черт эта Розалинда звала маму и папу? Ну, Майкл не придумал. Сиротам также нравилось травить Элизабет по еще одной причине: она всегда выдавала новую реакцию на очередной подкол. То она смеялась, то она язвила в ответ, то наоборот, плакала и бежала жаловаться монахиням. Всегда было интересно, что же Дурочка выдаст в этот раз? Почему же госпожа Кэтрин невзлюбила Элизабет? Она просто считала девочку балластом, который мешает спокойной и размеренной жизни монастыря. Другие дети никогда не дергали Кэтрин, ибо та давно уже дала понять, что в Бога не верит, здесь просто ради сестры Софи и вообще не трогайте ее. Это понимали все… Кроме Дурочки. Почему-то вместо доброй госпожи Софи, девочка бежала к хмурой Кэтрин. Монахиню бесило, что эта больная шизофреничка смеет нарушать ее покой. - Она приносит с собой тьму. Это не болезнь, это испытание, которое я не просила! – однажды возмущалась Кэтрин сестре. Слова эти услышал тогда Майкл, и до боли жалко ему стало эту маленькую, никому не нужную птичку, запертую в этих стенах. Жалеть-то он ее жалел, но ничего, чтоб как-то сгладить ее существование, не делал: гладил по голове, да и уходил. Пожалуй, единственным настоящим «другом» для Элизабет была толстая, черная монастырская кошка Чернушка. Кошку здесь не сильно жаловали, но когда-то давно кто-то из раньше живших здесь детей ее приручил, вот с тех пор она и жила здесь. А что? Кормят, гладят, что еще надо для счастья кошке? Чернушку невозможно было нигде найти: она появлялась сама. Просто из неоткуда. В основном именно в моменты, когда Элизабет накрывал очередной приступ галлюцинаций. В какой-то момент девочка даже задумалась: а реальна ли эта кошка вообще? Но после того, как она однажды услышала от госпожи Кэтрин: «Не целуй ее, она вшивая! Не хватало тебе еще глистов заработать!», Элизабет поняла, что да, кошка реальна. Не поняла она лишь одного: кому из них двоих были адресованы эти слова? Ей или кошке? В общем, жизнь шла по строгому расписанию: пробуждение, завтрак, учеба, обед, травля над Элизабет (свободное время), ужин, сон. Да и было бы так всегда… Но если бы все было спокойно, то рассказывала бы я сейчас эту историю?

***

День начался как обычно: подъем, умывание, завтрак, учеба. Пожалуй, единственный инцидент, который произошел: Том метнул в Джимми куском хлеба. Тот разозлился и в ответ вылил на него свой чай. Том не растерялся и кинул ему в ответ кусок сыра, чтоб «закусил». А дальше двое мальчиков уже валялись на полу: Джимми впился в черные волосы Тома, а Том, в свою очередь, держал обидчика за воротник рубашки. Драку разрешил Майкл, с легкостью подняв обоих парней за шкирки и знатно встряхнув. Мальчики, поняв, что правда накосячили, стали быстро придумывать, что делать с растекающейся по полу лужей чая. Том сорвал с себя и без того мокрую футболку и яростно принялся оттирать пол. Когда он почти закончил, сзади него послышалось суровое покашливание. Том замер. Мальчик сглотнул, дрожа всем телом, затем медленно повернулся. К его облегчению, в дверях стояла госпожа Софи. Монахиня рассмеялась, потрепав Тома по волосам и что-то говоря о том, что мальчик вполне мог попросить у нее тряпку. Дальше мальчик, полностью красный от неловкости, продолжил трапезу, иногда ловя на себе насмешливые взгляды других детей, ибо Софи выдала ему… Розовую футболку. Она аргументировала это тем, что другой одежды тупо нет. Как бы да, она была права: вся остальная одежда с пожертвований годилась либо на тряпки, либо ее можно было спокойно выкинуть в помойку. Пожалуй, эта розовая футболочка – единственное, что имело относительно прилежный вид, но все равно Том расценил это, как унижение его мужского достоинства. Другие дети же отнеслись к драке с абсолютно ледяным спокойствием: отношения Тома и Джимми можно было расценить как «дружба/вражда», то есть никто и сам точно не знал, как они друг к другу относятся. Они могли спокойно играть вместе, а потом вдруг ни с того ни с сего начать бить друг другу рожи. Сказать честно, большинство детей вели себя так по отношению друг к другу… Кроме Элизабет. Она считала, что дружит со всеми. Сейчас за столом она была единственная, кто не смеялся над Томом. Она абсолютно спокойно болтала ножками и моргала, как ни в чем не бывало. По какой-то причине Тома это разозлило: «Прояви ты эмоцию! Засмейся надо мной, пожалей меня, хотя бы ухмыльнись!», но Дурочка осталась абсолютно спокойной. Дальше была учеба. Стоит сказать, в этот раз Элизабет даже ни разу не зависала, пялясь в пустоту. Кэти, сидевшая прямо за ней, обиженно фыркнула, сожалея, что в этот раз ей не удастся дать очередной подзатыльник Дурочке. Все же, бить за просто так было слишком даже для хулиганки. Кэти даже завидовала Элизабет: «Хорошо быть дурой! На тебя орут, ни во что не ставят, а тебе хоть бы хны… Оппонент тогда сразу заткнется. Какой смысл доказывать что-то идиотам?» Элизабет же, несмотря на то, что ее считали полной дурой, училась хорошо: ни разу за всю ее жизнь она не заваливала тестов, а темы остались в белобрысой голове Дурочки на долгие месяцы. Конечно, если бы Элизабет могла правильно использовать эти знания, то цены бы ей не было, но, зачастую, голову ее забивали побочные эффекты от лекарств, так что некоторую часть знаний приходилось засовывать в самый дальний уголок мозга, а там уж их судьба никого не волнует. После учебы всегда следовал обед, но за ним всегда следила госпожа Кэтрин. Конечно, Валькирия в основном сидела в дальнем углу столовой и что-то читала, абсолютно не следя за воспитанниками. Дети давно поняли, что это точно была не библия и явно не сборник анекдотов про Бога. Лицо госпожи Кетрин в моменты чтения этих загадочных книг всегда либо заливалось краской, либо она расплывалась в глупой улыбке, либо и то и другое. Когда моменты были совсем напряженные, монахиня нервно стучала ножками по полу, а когда все разрешалось, она радостно выдыхала, делала не долгую паузу, собиралась с мыслями и продолжала читать. Однажды Мику, которой пару раз удалось побывать в комнате монахинь по причине того, что в там хранились нитки с иголками, а помимо стихов девушка имела также страсть к шитью и созданию себе новых образов, потому эти предметы были ей необходимы, поделилась, что полка возле кровати Валькирии полностью заставлена любовными романами. Среди них были как те, что, вроде бы, неплохие, по типу тех самых про тихонь и школьных хулиганов, пара книг о любви между двумя мужчинами, одна книга про двух девушек, какая-то история про двух парней, которые замутили на необитаемом острове, а дальше шел откровенный шлак: девушка и три орка, эльфийка и гномы, девушка и самолет... А дальше Кэтрин заметила, что ее полку слишком странно осматривают, потому прогнала Мику, но та, в свою очередь, успела «украсть» у нее одну книгу. Был это какой-то глупенький роман про парня бизнесмена, босса мафии и вообще опасного типа и простую хрупкую студентку. Майкл и Мику разобрали этот роман вдоль и поперек, ни единого слова они не могли прочитать спокойно, не зайдясь в очередном приступе смеха. Особенно было весело наблюдать, как Майкл после строчки: «Он прикусил верхнюю губу и прорычал ее имя» попытался повторить данное движение, зашелся хохотом и плюнул прямо в лицо своей девушке. После этого он извинялся и умолял ее не злиться, но получил лишь пощечину и статус «козла». На следующий день, Мику, конечно, забыла о произошедшем и продолжила общаться с Майклом, как будто бы ничего не случилось, но тот уже усвоил урок и старался больше не косячить. Монахиня в ярости стукнула по столу, отвлекая детей от их еды. - В каком смысле она умерла?! – Кэтрин чуть ли не тряслась от ярости – концовка романа оказалась явно не такой, как она надеялась. – А как же тихая жизнь в Швейцарии? А ферма? А кролики?! Нет, ты не можешь умереть, Матрона! Да пустить автора, который все это придумал, на мыло! Валькирия в ярости метнула книгу. Та угодила прямо в голову Элизабет и упала в тарелку супа. Девочка растерянно моргнула, потерла ушибленный лоб и опустила глаза на предмет, что нанес ей увечье. На обложке был изображен потертый временем плюшевый медведь, на голове которого красовалась пилотка с красной звездой по середине. Медведь носил нелепые очки с разбитой линзой, одна из лап его была оторвана, а половина мордочки содрана. Там, где обычно у людей сердце, у медведя был красный распускающийся мак, явно означающий что-то, но Элизабет так и не поняла, что именно. На месте «ранений» вместо мяса и крови выглядывал белый синтепон. Плюшевый зверек, не смотря на свои увечья, мило улыбался и махал одной лапкой. Элизабет сузила глаза и с интересом прочитала название: «Снег на красных цветах». Резко Дурочка вспомнила, что книга лежит прямо в тарелке супа и все сильнее пропитывается мерзотным жиром. Она быстро вытащила книгу и встряхнула ее, умудрившись не заляпать и себя, и детей, сидящих рядом. Кэти хмыкнула, сейчас никого рядом не было, так что никто не мог наказать ее. - Элочка, а ты буквы разве знаешь? Ой, прости! Ты же, наверное, даже не понимаешь, что ты держишь в руках! – она толкнула Джимми в бок, чтоб тот ее поддержал, но не рассчитала силу и мальчик подавился куском картошки, которая и без того была жесткой и недоваренной, что есть ее было почти невозможно. Джимми закашлял, яростно хватаясь за горло и пытаясь либо выплюнуть злорадный кусок овоща, либо, раз уж на то пошло, проглотить. Кэти выдохнула, решив сперва закончить язвительную речь, а затем уже помочь другу, и продолжила. – Так вот, эта штучка называется книга. К-Н-И-Г-А. Ну, знаешь… Умные люди их часто читают… - А, так вот, почему я ни разу не видела тебя с ней в руках, - внезапно ответила Элизабет. Она не хотела никого обидеть, просто ляпнула первое, что пришло в голову. Кэти замерла, не зная, что сказать. Она и сама не поняла, зачем вдруг решила сказать такое Элизабет, ведь девочкой та была явно не глупой. Телевизор с яркими и дерганными мультика придурковатую никогда не интересовал. Она предпочитала сидеть в соседней комнате и читать, читать и читать… А что читать? Да все подряд: статьи из газет и журналов, афиши театров и цирков, которые зачем-то до сих пор посылали к ним в монастырь вместо пожертвований, какие-то второсортные книги современных авторов, где вообще непонятно, какой смысл был вложен. Джимми на заднем плане уже заходился нешуточными хрипами, но в этот раз эту чертову картошку помогали ему достать уже все дети: Том колотил его по спине, Майкл пытался пальцами залезть в глотку парню и протолкнуть несчастный овощ, но тот не позволил, жестами посылая громилу куда подальше, Эмили помогала просто морально… А остальные ели, как ни в чем не бывало. Элизабет молча развернулась и двинулась к выходу на улицу, предварительно припрятав книгу в щели между полом и лестницей – ее любимое место, в котором Дурочка всегда прятала котлеты для Чернушки или сладости, тайком украденные с кухни. Кэти сжала руки в кулаки и вдруг так ударила Джимми по спине, что картошка вылетела из его рта и прилетела в календарь на стене. Мальчик облегченно выдохнул и пикнул что-то очень похожее на «спасибо», но подруга не ответила. Она лишь задумчиво прижала руку к подбородку и вдруг ухмыльнулась, придумав кое-что. Остальные дети, сложив посуду в одну большую кучу, тоже стали выходить на улицу. Двор монастыря был самым спокойным местом: он всегда выглядел по-доброму. Здесь временно все забывали про ссоры и недопонимания и играли так, словно все были давними друзьями. Возраст здесь также забывался и все, даже громила Майкл, играли на равных. Развлеченья у детей были самые разнообразные: прятки, догонялки, слушанье стихов Мику и невиданные игры, которые они придумывали сами, все вместе. Раньше дети еще активно лазили по деревьям, но после того, как Джерри однажды свалился со старого дуба и вывихнул лодыжку, остальным запретили подобные развлечения. На самом деле насчет здоровья детей волновалась только Софи. Кетрин, в свою очередь, было абсолютно плевать: не убивают друг друга и ладно, а в остальном пусть хоть естественными отходами собак друг в друга кидаются, она просто поругает их за испачканную одежду и отправит мыться. Игры, придуманные детьми, были самыми разнообразными и характерными для каждого: Майкл предпочитал игры по ролям, Белла игры, где нужно использовать голос, Джерри считал, что игра не игра, если в ней нет подвижности. Но, на удивление, самой интересной игрой для ребят и даже для госпожи Софи оказалась игра, придуманная Элизабет. Суть была простая: каждый пишет задание на бумажках, начиная от самых безобидных по типу «спеть песенку», до самых безумных, например «дать поджопник Валькирии». Определялся выполняющий задания просто: Майкл имел при себе мячик-попрыгунчик, который был куплен в каком-то торговом автомате лет 10 назад, но с тех пор парень с ним не расставался и в случае, если тут терялся, одноглазый, будто маленький ребенок, рыскал по всей территории монастыря, заглядывал под каждый камень, тряс Мику, прося ему помочь, а потом успокаивался, нащупав игрушку в кармане брюк. Мячик этот кидался между участниками игры, так что никогда нельзя было точно определить, кто будет следующим. Пока игрушка передавалась кто-то, кто уже выполнил свое безумное задание в прошлом раунде, пел песню или читал стихи, а когда его голос замолкал, тот, в чьих руках оказался мяч, наигранно вздыхал и доставал записку с заданием и послушно шел его выполнять. Такие редкие моменты игр со всеми вместе были в радость для Элизабет: все улыбались, смеялись, веселились и в принципе забывали, кто кому сегодня подставил подножку, кто кого назвал «идиотом», а кто облился соком. - Элизабет, - послышался тихий голос сзади. Девочка, в этот момент рассматривавшая скворечник, который когда-то сколотил Том, отбив себе все пальцы молотком, проигнорировала голос. Сооружение, которое было создано для благой цели, а именно как домик для птичек, теперь стояло позади монастыря рядом с другим ненужным хламом: сломанным велосипедом, куклой, открой осталось только тело без рук, ног и головы, какими-то досками, которые настолько отсырели, что если из них и строить что-то, то только декорации для фильмов ужасов. Было тут и много-много других вещей, чей внешний вид настолько потрепался от времени, что их было почти не узнать. - Как же так, - подумала Элизабет. – Из этих вещей вышло бы много чего хорошего: велосипед можно починить, а потом начать бороздить на нем просторы нашего необъятного мира, который точно не ограничивается пределами этого монастыря, но он обречен стоять здесь и медленно ржаветь, так и не увидев то, что скрыто за этими стенами. Эта кукла могла бы хоть немного осчастливить ту же маленькую Беллу, но сейчас она лежит без конечностей, как расчленённое безумцем тело невинной жертвы. Она не принесет пользы, ей больше никогда никто не поиграет, поэтому бедняжка обречена лежать здесь и гнить, гнить от времени, также, как разлагаются трупы. Из этих досок вряд ли бы вышел элитный дворец, но из них можно было бы построить горку. Обычную горку. Или еще что… Так мало что ли вещей, которые можно сколотить из досок? Можно было бы построить будку для собаки, на территории монастыря как раз шляется одна. Может, это не такое важное сооружение, но оно бы осчастливило одну собаку, а глядя на счастливое животное… И остальные ЛЮДИ невольно бы улыбнулись. - Элизабет, - мягкая ручка коснулась плеча девочки, вырывая ее из мыслей. Она медленно повернулась. Эмили, неловко потупив зеленые глаза, отступила на шаг. - Прости, я, наверное, тебя отвлекла? – по какой-то причине Эмили всегда и за все извинялась, даже в случаях, где ее вины не было. Раньше она закатывалась в истерике, падала на колени и просила прощенье так долго, пока у нее не пропадал голос, сейчас же, спустя почти четыре года, ситуация стала чуть лучше, во всяком случае, она перестала калечить себя в очередном приступе истерики. В памяти Элизабет был свеж момент, когда Эмили, дабы «искупить вину» за разбитый стакан, потянулась к вилке и попыталась выколоть себе глаз. Конечно, ее тогда скрутили на полу, столовый прибор отобрали, а затем приняли решение, что один на один с острыми предметами девочку оставлять не стоит. Ну, и лучше поводить ее к психотерапевтам. Словом, Эмили никто никуда так и не повел, ибо Кэтрин сказала: «Че?! Мне еще и мотаться с ней туда-сюда придется? Вы цены на бензин видели вообще? Откуда у меня, рядовой монахини, такие деньги?! Перебесится и пройдет». Тем не менее, как только Валькирия узнавала, что вышел очередной любовный роман, да еще и с хорошим концом, у нее мигом появлялись и деньги, и силы ехать в город. А Эмили? Да, у нее все прошло. Правда только через четыре года, но прошло же, глаз себе вилкой выбить не пытается, а остальное кого волнует? – Мы… Снова хотим поиграть в твою… Игру. А без тебя играть не интересно. Элизабет молча заглянула за плечо подруги. Неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял Том, все еще в розовой футболке. Рядом, что-то чертя на земле ногой, покачивался Джерри. Белла и Мишель вместе напевали: «Элочка, Элочка, Слышишь? Сад зовет! Шепот в каждой веточке, В тайны нас ведет!» Майкл тоже стоял рядом. Он свистнул девочке и помахал рукой, зовя ее, после он повернулся к Мику, как бы спрашивая: «а ты будешь играть?», но та лишь покачала головой. Она перестала играть в эту игру с тех пор, как за один такой раунд она навешала Майклу две пощечины и обозвала «извращенцем», а началось все, вроде бы, с безобидного задания: «Спрячь этот камушек, что лежит в середине нашего круга, в такое место, где его никто не найдет». Записку эту написал то ли Джерри, то ли Белла, а может вообще госпожа Софи, не суть. Мику несколько раз перечитала задание, после чего замолчала и начала пялиться в записку своим единственным глазом, не зная, что делать. Майкл, заметив замешательство своей девушки, заглянул ей через плечо, а затем аккуратно наклонил к себе и зашептал на ухо: «Я знаю одну узкую, тесную, влажную пещерку, которая является самым укромным, как по мне, местом…», а дальше он не договорил, ибо Мику покраснела, и дала ему пощечину так сильно, что парень упал на землю. Она что-то закричала про «больного озабоченного типа, у которого только одно на уме», развернулась и быстро ушла. Оставшиеся дети растерянно заморгали, не понимая, что, собственно, было не так в формулировке Майкла. Как выяснилось, Майкл и правда имел в виду небольшое углубление в земле, из которого подземные воды выходили наружу и формировали небольшой ключ с, на удивление, слишком чистой и прозрачной водой. Мику он об этом рассказать не успел, и решил, что раз подвернулась такая возможность во время игры, то самое время. Девушка, конечно, проследовавшая тогда за своим благоверным, ибо ее очень смутила формулировка, когда он говорил детям: «Пойдем, я вам пещерку покажу!», очень смутилась, узнав правду. После возвращения в монастырь она неловко подошла к Майклу и извинилась за свои слова. Парень лишь приподнял бровь: «Ну естественно, я имел в виду эту… Ямку, из которой бежит ключ. Честно, я не знаю, как она по-научному называется. А ты о чем подумала? Что еще можно назвать пещ… Боже.», после этого ему прилетела вторая пощечина и статус «тугодума». - Да, пойдем играть! – Элизабет быстро повела толпу за собой. Мику тоже пошла, просто хотела глянуть, какие безумные вещи дети придумают на этот раз. Мишель принесла порезанную на тонкие полосы бумагу, Белла погрызенные и уже знатно сточенные карандаши, а Том старую коробку из-под обуви. Написав все задания, дети свернули их, закинули в коробку и перемешали. Мику попросили встать в середину их небольшого круга и, закрыв глаза (точнее только один глаз), провернутся вокруг своей оси несколько раз и выбрать первого «поющего». - А Джимми и Кэти будут играть? – Элизабет неловко огляделась, ища их глазами. - Да они точно опять что-то замышляют, - Том махнул рукой. – Захотят – придут. Не беспокойся ты насчет них, Элка. Давай уже начинать! Девочка молча кивнула, поняв, что и другие хотят поскорей приступить к игре, а не слушать ее нотации, потому жестом показала Мику, что можно начинать. Раскрутившись и несколько раз заехав своими длинными волосами Майклу по лицу, палец девушки указал на Беллу. Девочка радостно подпрыгнула, села в центр круга и затянула мелодию, которую когда-то у Мику в телефоне, а потом регулярно требовала включить ее снова. Мячик оказался в руках у Элизабет в момент, когда песня стихла. Девочка лишь улыбнулась, пожала плечами и засунула руку в коробку. Сузив глаза, она с трудом смогла расшифровать корявый почерк Тома, который зачем-то всем всегда пытался доказать, что амбидекстр, хотя никто и не требовал от него доказательств: пусть хоть ногой пишет, главное, чтоб расшифровать можно было. - Найди кошку, - в слух прочитала Элизабет. – Да где ж я ее сейчас найду? Может, она спит на каком-то дереве, или в лес ушла, или… Она не договорила. Дверь, ведущая из монастыря во двор, резко распахнулась. Валькирия, злая, словно дьявол, подошла к Элизабет и грубо схватила девочку за тонкую руку. Та испуганно пикнула и выронила записку. - Ты разбила мою вазу? – сузив глаза произнесла монахиня. - Какую вазу? – Дурочка и правда не знала, что за ваза и что у них в монастыре она вообще когда-либо была. Цветы обычно ставили в ведро, а если это маленький букетик, то в стакан. Да, не эстетично, но практично. – Я все время была здесь, ребята, скажите! Она в надежде повернулась к остальным, но те уже делали вид, что абсолютно не знакомы с Дурочкой: маленькая Белла спряталась за Мишель, Том сделал вид, что рассматривает муравьев на траве, Джерри, насвистывая, пинал маленький камушек, словно это был футбольный мячик, Эмили не придумала, каким «важным занятием» она хочет заняться, потому просто лежала на земле в позе поклонения богу и тихо шептала: «простите-простите-простите». Мику хотела ответить, но слова застряли у нее в горле, потому девушка просто молча отвернулась, уткнувшись в телефон. Только Майкл не потерял самообладания. Он не боялся ни Кэтрин, ни эту Валькирию, что стоит перед ним. Не затащит же чуть полная монахиня с пронзительными синими глазами его в подвал? А вот хрупкую маленькую девочку затащить вполне сможет. - Она все время была здесь, - сухо произнес Майкл. – Элизабет должна овладеть навыком телепортации, чтоб успеть прошмыгнуть к вам в комнату, дотянутся до верхней полки этого уродливого серванта, который вы, по какой-то невиданной причине, до сих пор не выкинули, а затем магическим образом прикоснуться к этой вазе, в которой, наверное, прах всей династии Рюриков хранится… Может, еще и несколько видов чумы. Я до этой полки не дотянусь, что говорить насчет Элизабет? Она ростом мне по грудь! Вы сами понимаете, какой бред несёте? Кэтрин сузила глаза. Да, в его словах была доля правды, но с другой стороны… - Это Дур… Элизабет сделала! Правда-правда! – послышался наигранно плаксивый голосок Кэти. – Я видела, как она тащит табурет в вашу спальню! Скажи же, Джимми? Оба хулигана показались из-за юбки Кэтрин. Кэти была подозрительно растрепанной и запыхавшейся, а Джимми подозрительно прижимал ко рту большой палец. Краем глаза Элизабет заметила неглубокий парез у мальчика. - Да… Да! Это она, правда! – Джимми неуверенно заерзал, но, получив одобрительный взгляд Кэти, собрался с мыслями и задрал голову, стараясь выглядеть увереннее. – А еще она хотела… Хотела… Сломать вашу полку, вот! - Да тут одни слова бредовее других, - Майкл сделал шаг вперед. – Вы на одежду этих лжецов хоть взгляните! Она в пыли вся! Откуда еще может быть пыль, как не с этого чертового серванта?! Кэтрин уже не слушала. Она грубо тащила Дурочку за собой, бормоча что-то о том, что не хочет разбираться, а просто хочет посидеть в тишине, чтоб никто из этих чертовых детишек ее не трогал. Девочка не кричала, не вырывалась, просто молча шла, потупив взгляд. Никто не помог. Опять. Хотя… По сравнению с прошлым разом есть прогресс: Майкл заступился. Так легко свалить вину на самого слабого. Почему. Почему так? Элизабет было обидно. Обидно до слез. Но она держалась. Знала: заплачет – получит новую порцию насмешек от Валькирии. Она помнила тот день, когда женщина, словно бешеная собака, сажала ее в угол, держа за шею. - Плачешь, да? – псина ухмылялась та огромная псина. – Поэтому ты сейчас одна. Никто не терпит плакс и нытиков. И тебя никто терпеть не будет, милая, милая Дурочка… Из воспоминаний Элизабет вытряхнула резкая боль в подбородке: ее столкнули с лестницы, девочка приземлилась прямо на бетонной пол. - Подумай над своим поведением, - массивная дверь подвала захлопнулась, оставляя Дурочку в темноте. Подвал в монастыре был таким же мистическим местом, что и сад, только если во втором все резко становились друзьями, то подвал имел репутацию второго морга. Сюда часто отправляли «ненужные» вещи, которые мозолили глаза. Да, для это еще был задний двор, но там обычно оставляли то, что можно переработать или хоть как-то починить, а здесь, в свою очередь, все было раздолбано безвозвратно. Здесь было хлама побольше: стеллажи, на которые нельзя было даже дышать – они бы тут же развалились, тумбочки, у части из которых отсутствовали ножки, а ящики почти не открывались, игрушки, от которых было одно название и уже не разберешь, заяц это был раньше, котенок или вообще носорог. Хранились здесь также разнообразные ящики с инструментами, один раз даже удалось найти неработающую дрель. В углу подвала стояли подозрительные ящики. В прошлый раз, когда Дурочка была заперта здесь, она попыталась расковырять один такой ломом, который также обнаружила под одним из стеллажей. Из ящика выпала какая-то странная бутылка. Девочка тогда подняла ее и прочитала название: "Kellergeist Rot". Вино. По бутылке резко побежал паучок, перепрыгнув на ладонь Элизабет. Девочка молча спрятала бутылку в тот ящик, откуда ее и достала, затем посадила паучка на стену, помахала ему ладонью на прощанье и продолжила исследовать подвал. С того момента прошло уже месяца два, интересно, паучок еще жив? А помнит ли он добрую девочку, что отпустила его? Элизабет с трудом поднялась, но тут же снова села на пол, испустив болезненный вздох: помимо подбородка она ударилась также грудью и коленями. Девочка, для которой сейчас единственным источником света была небольшая щелочка между полом и дверью, подползла к стоящей в углу комнатки полуразвалившейся тумбочке, после чего дернула верхний ящик. Тот не поддался. Элизабет дернула сильнее. Снова тоже. Девочка вздохнула и вдруг так сильно рванула этот треклятый ящик на себя, что он почти вылетел, но последняя проржавевшая петелька все равно смогла его удержать. Элизабет вытащила небольшой, размером с указательный палец, фонарик, который когда-то попался ей в кукурузных хлопьях. После прошлого раза, когда ее закинули в этот пыльный подвал, который кишел пауками и, наверное, демонами, девочка решила, что непредусмотрительно находится в таком месте без света, вот и пронесла эту игрушку с собой. Дурочка с трудом поднялась отряхнула разбитую коленку и начала медленно подниматься по лестнице, ахая от боли на каждой ступеньке. На последней девочка все же собралась с силами и встала прямо, игнорируя боль, после чего застучала кулаком по двери. - Вы… - она закашлялась, придавая голосу более невинное и детское звучание. – Выпустите меня! Тут темно, страшно! Я боюсь темноты! - Элизабет хорошо умела парадировать голос ребенка, который раскаялся за все грехи мира, и теперь молит об искуплении, при этом на лице ее не было ни страха, ни обиды, ни даже намека на слезы. – А еще тут пауки! Вдруг они ядовитые?! Я… Мне страшно одной! Я больше так не буду, честно! Сзади девочки послышалось недовольное, но такое знакомое звонкое «мяу». Элизабет быстро обернулась, посвятив фонариком в ту сторону. Чернушка, которую из-за слабой мощности фонарика было почти не разглядеть на фоне тьмы и пыли, склонив голову на бок, пялилась на девочку, лениво помахивая пушистым хвостом. В ярко-зеленых глазах ее читался немой вопрос: «Чего орешь, дурочка? Спать мешаешь». - Чернушечка… - Элизабет быстро сбежала с лестницы и взяла кошку на руки. – Бедненькая! Тебя тоже тут заперли? Кошка спокойно посмотрела в глаза девочке, словно отвечая: «Меня не запирали, я сама решила тут остаться, а ты своими криками рушишь мне все сонное царство». Дурочка, конечно, ее не поняла, потому продолжила жалеть. Если бы у Чернушки была рука и грамотная речь, она бы однозначно ударила себя по лицу и произнесла бы: «Элизабет, какая же ты идиотка…». - Бедное, бедное маленькое дитя, - вдруг послышался из темноты приторно-сладкий женский голос. Девочка вздрогнула, чуть не выронив фонарик. Кошка тоже навострила уже и насторожилась. Элизабет ничего не сказала, просто стала быстро озираться вокруг, делая небольшие шажки спиной к двери. Чернушка вдруг вырвалась из ее рук, ударив девочку мощными задними лапами в грудь, и скрылась в темноте. Виднелись только два ее зеленых глаза. - Чернушка! Не бросай меня! – Элизабет быстро встряхнула фонарик, потому что по какой-то причине ей казалось, что от это действия он начинает светить ярче, после чего направила фонарик в сторону, где виднелись глаза кошки. Животное сидело рядом с теми самыми ящиками, вылизывая лапу. - Чернушка, ну что с тобой такое! – Элизабет сделала шаг вперед, но нога ее запнулась о что-то. Это оказалась одна из досок того ящика, разломанная, словно зверь какой переломил ее на пополам своими когтями. Девочка замерла. Она молча освятила фонариком путь перед собой. Ящик, который она в прошлом месяце открыла, теперь был разбит, будто его скинули с высоты. Элизабет подняла один из обломков и перевернула. Следы когтей. Из темноты раздался смех, заставивший Элизабет выронить находку. Она быстро направила фонарик в сторону звука. Девочка обнаружила нечто, похожее на трон, собранный из ящиков, тумбочек и полок, хотя странно, в прошлый раз этого не было. Другие дети бы тоже вряд ли смогли соорудить подобное: в подвале кроме Элизабет никого не запирали, а по доброй воле сюда бы даже Майкл не сунулся. В ее поле зрения вдруг попала бледная, тонкая рука с черными острыми ногтями, даже, можно сказать, когтями. Девочка тут же направила фонарик на лицо владельца этой руки. На «троне» восседала женщина лет тридцати, одетая в ту же одежду, что и госпожа Софи с госпожой Кэтрин. Единственное их отличие было в том, что крест на груди был не золотистым, а ярко-красным. На рукавах также красовались алые кресты, апостольник доходил женщине до поясницы, но был поврежден на концах, словно его кто-то поджог. Платье монахини в принципе ничем не отличалось от платья той же Софи, оно даже выглядело намного аккуратнее. Привлекло внимание Элизабет также то, что из-под апостольника у женщины пробивалась черная челка, чего она никогда не видела ни у кого из монахинь. Она определяла их цвет волос всегда по цвету бровей. Девочка нерешительно заглянула в лицо незнакомки. Оно было бледным, как у вампиров, но почему-то не пугающим, наоборот, приятным. Под левым глазом у нее красовалась небольшая черная родинка, а сами глаза были… Такими же алыми, как и ее крестик. Нет, не бывает у людей алых глаз… А у тех людей из галлюцинаций, которые регулярно видела Элизабет, бывают! Значит, это очередной глюк… Какая жалость. Но на что она надеялась? Таких прекрасных существ нет ни в природе, нигде на белом свете. К этой женщине почему-то хотелось потянуться, обнять ее за талию, уткнуться носом в грудь и не отпускать, не отпускать и не отпускать. Она словно была готова выслушать, не перебивая и не говоря девочке: «Ты сама виновата!», эта галлюцинация могла бы стать… Другом. Женщина, закинув ногу на подлокотник «трона», который представлял из себя покосившуюся книжную полку, из неоткуда достала ту самую бутылку "Kellergeist Rot", своим острым ногтем с легкостью и беззвучностью вытащила пробку и сделала большой глоток, после чего указала пузырьком на девочку. - Ты очень удачливая, ангелочек, ты знаешь об этом? При таком падении ты могла бы сломать себе шею и больше не проснуться, - монахиня глянула на кошку. Та махнула хвостом в знак одобрения. Девочка этот голос, такой приторно-сладкий… Но для Элизабет он был на вкус, как шоколадка, обмазанная медом и облепленная самым засахаренным мармеладом. Она неловко сделала шаг назад, затем снова повернулась к двери, взошла по лестнице и снова принялась долбить по жалкой деревяшке. Лучший способ избавиться от галлюцинации – игнорировать ее. - Знаешь, а ты довольно умело парадируешь плач, - продолжила женщина, делая очередной большой глоток из бутылки. – Лично я бы сжалилась… Вино это, кстати, дерьмище полное. - Ты можешь заткнуться?! – девочка топнула ногой и повернулась к монахине. Та даже растерялась. С секунду они вдвоем смотрели друг на друга. - Ты знаешь, что нельзя так общаться с незнакомыми взрослыми? – монахиня отставила бутылку в сторону, слезла с «трона» и медленно двинулась к Элизабет, но у подножия лестницы остановилась, оперлась на стену и скрестила руки на груди. - А почему вы мне не знакомы? – девочка приподняла бровь. – Вы же моя галлюцинация. - Галлю… цинация? – монахиня растерянно повернулась к кошке. Чернушка молча подняла лапу и сделала жест, словно крутит пальцем у веска. – Ах, вот оно что! Монахиня вдруг рассмеялась, громко и истерично, колотя кулаком по ближайшей стене. Элизабет растерянно обернулась. - Почему вы смеетесь? Прекратите! Хватит! – девочка затопала ногами. - Знаешь, ты похожа на ангела… Буду звать тебя Ангелочек, - женщина хмыкнула. – Такая же наивная и беленькая… Даже по внешности подходишь. - Что вы имеете в виду? – Ангелочек вздрогнула, услышав смех Джимми и Кэти за дверью. Ее глаз тут же припал к замочной скважине. - Знаешь, Дурочка, - нараспев произнесла Кэти, опираясь на дверь. – Мне не шибко понравилось, что ты назвала меня идиоткой, вот я и решила немного тебя наказать за это… Ты не волнуйся, посидишь тут… Часик или два, пропустишь полдник, а к ужину может и выпустят. - Сука, - тихо произнесла себе под нос Элизабет. – Друзья вытащат меня отсюда! - Друзья? А у тебя они есть? – послышался надменный голос Джимми, а после он и его подружка расхохотались. Задиры дали друг другу пять, а после развернулись и, громко напевая какую-то песню, пошли прочь. Вскоре и их голоса затихли. Элизабет опустила голову. Никто не придет. Она спустилась с лестницы и, не заботясь о чистоте своей белой юбки, села на пол, уставившись на свои разбитые колени. Чернушка тут же пристроилась рядом с девочкой. Монахиня, в свою очередь, не сдвинулась с места. - Друзья придут за мной… Правда-правда, - произнесла Дурочка, обнимая кошку. - Друзья? А, та извинялка, которая общается с тобой из жалости, и еще тот паренек, который на регулярной основе смотрит на тебя так, словно ты мусорку на голову надела? Да, согласна, таких людей вполне можно считать друзьями, - с явным сарказмом произнесла женщина. – Тебе самой не смешно, Ангелочек? - Не говори так, мы семья! – Элизабет строго взглянула на монахиню. - В семье не без урода, знаешь ли. А в этой семье уродом считают тебя, - женщина приблизилась к девочке. Но рядом не села. Просто остановилась на расстоянии вытянутой руки. – Они могут назвать твой любимый цвет? Какие игрушки тебе нравятся? Они… хоть что-то знают о тебе? А ты? Что ТЫ знаешь о них? Они даже не знают, почему ты попала в приют, и ориентируются лишь на слухи, а ты, в свою очередь, знаешь, как остальные попали в это забытое богом место? И определись уже, как ты хочешь ко мне обращаться? На «ты» или все-таки на «вы»? Элизабет неловко запнулась. - Галлюцинация, знаешь… Мы могли бы стать друзьями, - Ангелок вдруг с какой-то надеждой посмотрела на монахиню. Та даже закашлялась от неожиданности, но лицо сохранила. - «Мы могли бы стать редкой разновидностью африканских танцующих слонов, но не стали», - процитировала женщина какую-то книгу. Увидев замешательство на лице своего ангелочка, она рассмеялась. – Деточка, скажи честно, ты дурочка? - Да, это мое прозвище, - Элизабет невозмутимо моргнула. Монахиня расхохоталась пуще прежнего, стуча ножкой по полу. Ангелочку даже стала неловко. - Как тебя зовут? Меня Элизабет. - А меня нет, - женщина посмотрела в глаза ангелочку. – Так спокойно назвала мне свое имя, словно не знаешь, что может случится. - А что может случится? Женщина хмыкнула и пристроилась рядом с девочкой, положив ей на плечо свою, на удивление, теплую руку. - Если демон знает твое имя, то и твою душу твою себе присвоить может, а такие души, как твоя, им очень нравятся. Они светлые и всегда тянутся к небу. Их интересно ломать… - заметив ужас в глазах девочки, монахиня ухмыльнулась. – Люси я, Люси. - Вы же тоже сейчас назвали свое имя! Вдруг демоны и вас... – Ангелочка снова перебил смех Люси. - Не бойся, дитя, демоны меня не тронут, - глаза ее блеснули. – Я же лишь твоя галлюцинация, забыла? - У галлюцинаций… Не такие теплые руки, - Элизабет взяла Люси за руку и прижала к своей щеке, наслаждаясь этим чудным мгновением. - А ты разве хоть раз прикасалась к ним? – женщина нежно погладила девочку по щеке, а затем убрала прядь волос с ее лица. - Нет, они не давались, - честно призналась Ангелочек. – Да и… Не хочется мне к ним прикасаться. Они напоминают мне тех, кого я хочу забыть. - Чем быстрее ты бежишь от своих страхов, тем сильнее они стремятся тебя догнать, - Люси хмыкнула. – Почему ты не дашь отпор этим… Я не могу назвать их людьми, а детьми тем более. Знаешь, если бы ты, милый Ангелочек, иногда говорила то, что думаешь, иногда даже в агрессивной манере, то твоя жизнь здесь была бы намного, намного лучше. Элизабет потупила взгляд. Она походила на крохотного, брошенного всем миром щеночка, который нашел утешение рядом с большой мудрой кошкой. - Я… Не умею говорить то, что у меня на уме. Всю жизнь меня учили быть удобной. «Не требуй к себе внимания, пока родители ругаются», «не плачь, ты действуешь мне на нервы», «принеси мне еще бутылку, а не принесешь, я…», - Элизабет запнулась. – Мне проще просто стерпеть, стать удобной… - И к чему это тебя привело? – Люси ухмыльнулась, положив голову девочки себе на плечо. – Ты сидишь, прижимаясь к собственной… Галлюцинации, а могла бы также плакаться на плечике у кого-то из своих друзьяшек. Но у тебя их нет. - Ты специально пытаешься меня задеть, да?! – Элизабет отстранилась. - Нет, я просто открываю тебе глаза на правду. Если бы ты хоть раз сказала той же рыжей бестии: «пошла ты к черту, безотцовщина», а для профилактики дала бы ей еще и пощечину, то ее планочка высокомерия резко бы опустилась, - Люси хмыкнула. – А пацаненок, увидев, как опустили его подружку, и сам бы замолчал. Хотя, с другой стороны, в условиях приюта, где у всех, даже у монахинь, нет родителей, такое говорить как-то самокритично. - Откуда ты знаешь, что у госпожи Софи и у госпожи Кэтрин нет родителей? - От хорошей жизни сюда не попадают, - Люси хмыкнула, положив руки себе на колени и поправив юбку. – Спроси у них как-нибудь на досуге. Хотя, Кэтрин, возможно, разозлиться, а Софи расплачется, годы идут, а ничего не меняется. Одна остается стервой, а вторая мямлей. - Но Софи защищала меня от Валькирии! - Валькирия? Хм, подходящее прозвище для Кэтрин. Но, тем не менее, где же твоя милая Софи сейчас, м? Почему она не бежит вызволять тебя, бедного невинного ребенка из этого подвала? Элизабет заткнула уши и уткнулась лицом в колени, обиженно всхлипнув. Правду от собственного глюка было слышать больнее всего. Люси молча погладила ее по волосам, давая ей успокоится. - Именно поэтому я одна до сих пор! Никому я тут не нужна, все меня ненавидят! – девочка обняла монахиню и уткнулась носом ей в плечо. Голос ее сорвался на плач, в этот раз настоящий. – А еще… Еще все что-то умеют, а я нет! Даже просто хорошим другом я быть не умею. Вот почему… Почему я одиночка. Люси молча слушала. На лице ее играла хищная ухмылка, которая тут же исчезла, когда Ангелочек взглянула ей в лицо. - Знаешь, где я плачь пародировать научилась? Дома еще, когда меня в шкафу запирали. Ну, мама в основном запирала, а папа выпускал, - Элизабет вытерла слезу кулаком. – Я раньше так много плакала, что потом слезы просто течь переставали, а как тогда мне привлечь к себе внимание и выдавить жалость? Вот я и научилась без слез плакать… Я и сама не знаю, как! Сейчас, когда я делаю это, я не чувствую ничего, абсолютно ничего. Я не плакала по-настоящему с восьми лет, и только сейчас, сейчас меня пробило. Люси, скажи, я плохая, да? Плохая, что манипулирую своей слабостью? - Конечно нет, Ангелочек. Ты сильная, ты умная, ты молодец. Не все дети могут выдержать то, что выдерживаешь ты сейчас, - монахиня улыбнулась. – Знаешь, а я согласна быть твоим другом. Я укажу тебе правильный путь, защищу от всех нападок этого мира… Но взамен ты должна кое-что сделать. - Я сделаю что угодно! – Элизабет схватила Люси за руку. – только не исчезай, как все остальные галлюцинации, пожалуйста! Я правда хочу поменяться! Может, лучше я не стану… Но мне просто хочется быть другом хоть для кого-то, чтоб понять, какого это. Что ты хочешь взамен? Хочешь, руку порежу? А хочешь, для тебя с кухни конфеты украду? А может, ты хочешь… Кошка громко мяукнула, приказывая Элизабет замолчать. Люси ткнула девочку пальцем в нос. - Милая, я не хочу, чтоб ты себе вредила, - монахиня встала и подошла к «трону». Она пнула его, от чего конструкция быстро развалилась, из чего величественного превратившись в груду мусора. Люси стала старательно рыскать в этой свалке. В сторону полетели винты, шурупы, Элизабет даже пришлось ловить одну из бутылок. Резко монахиня встала. - Вот! – она подошла к девочке и протянула ей что-то маленькое. Это оказалась подвеска, которую Элизабет сперва приняла за крестик. Схожести правда были, но этот «крест» не имел прямых и четких линий, они извивались, словно змеи или вены. Один из концов был неестественно загнуть, чуть ли не сломан, что создавало ощущение «неправильного», испорченного. Внутри подвески были натыканы красные, словно спелые яблоки, камни. Сперва Элизабет предположила, что это рубины, но поскольку драгоценных камней она никогда в жизни не видела, то решила, что это все-таки какая-то дешевая пластмасса. - Всего-лишь надень его. Это… Как символ нашей дружбы, - Люси ухмыльнулась, указывая на свой крест. – Есть же парные браслетики, кольца… А у нас будут кулоны, согласна? Ангелочек неловко сделала шаг к женщине и потянулась к крестику. Ее пальцы на мгновение соприкоснулись с пальцами монахини. - Я об этом не пожалею, да? - Нет, ты, конечно, можешь отказаться… -Люси, как и прочие галлюцинации, начала медленно растворяться в воздухе. - Нет-нет, подожди! Я согласна, - Элизабет выхватила крестик из ее рук и надела себе на шею. Что-то точно изменилось, но Ангелочек не особо поняла, что. На мгновение ей даже показалось, что цепочка, на которой висел крестик, как петля впилась ей в шею, начав душить, но стоило девочке встряхнуть головой, как она тут же смогла дышать нормально. Люси стояла тут же, ухмыляясь. - Вот так, милая, - она наклонилась к девочке и провела ей пальцем по щеке. – Теперь ты никуда от меня не денешься. Друзья не должны бросать друг друга, верно? - Элизабет! – дверь подвала распахнулась, на пороге стояла госпожа Софи. Она быстро слетела с лестницы и схватила девочку за плечи. Люси хмыкнула и молча отступила, но далеко не ушла. – Бедная, ты тут почти полчаса сидишь! Испугалась, наверное. Ты умница, даже не плакала… Если бы мне Майкл не сказал, я бы и не поняла, что тебя заперли. Замерзла небось? - Госпожа Софи! – Элизабет слабо оттолкнула ее. – Я в порядке, правда! И мне было ничуть не страшно! У меня тут Чернушка, и… - она взглянула на Люси, но та лишь молча прижала палец губам. – Чернушка. Она теплая, с ней всегда хорошо. А то, что вы поздно меня спасли… Это нормально. Я в порядке. - Ты мое солнышко… - Софи почесала кошку за ушком. – Пойдем, я тебя в обиду не дам. Пока у меня в комнатке посидишь, а то снова Кэтрин злая станет. Элизабет молча взяла монахиню за руку и пошла за ней, оглянувшись на Люси. Новая подруга молча следовала за Элизабет, не отступая ни на шаг. Когда их взгляды пересеклись, Люси мило улыбнулась. Не пошла за ними только кошка. Чернушка лениво зевнула и снова скрылась в подвале. Попасть в комнату Софи для детей было равносильно фразе: «попасть в Рай». Джерри тут был, когда вывихнул лодыжку, и в итоге его за все то время накормили таким количеством сладостей, сколько он не ел за всю жизнь. Белла тут оказалась тогда, когда только попала в монастырь маленькой, трехлетней девочкой. Она постоянно плакала и просилась к бабушке и дедушке, в итоге Софи ее укладывала рядом с собой на кровать, доставала красивую большую книгу со сказками, на каждой странице которой были такие цветастые картинки, что, казалось, из их нарисовало что-то потусторонние. Малышка Белла, слушая историю про девочку, что несла в мир добро, про короля, который спас свой народ и про куклу, что плясала на сцене, быстро засыпала, прижавшись всем телом к монахине. Каждому хоть раз удалось побывать в этом «Раю», даже Элизабет, но она совсем размыто помнит, что было тогда. Ну, то есть помнит, но лишь один день. Остальное время она либо спала с температурой, либо бредила. Девочка помнила, что они с Джимми и Кэти зимой пошли в лес, эти двое сказали ей ждать их у елки, а сами скрылись. Элизабет просидела под тем маленьким пушистым деревцем, наверное, два часа. Несмотря на холод она не смела уходить, ведь вдруг Джимми и Кэти вернуться и, не обнаружив ее, пойдут искать, а после заблудятся? Нашла Дурочку Мику, которая тут же созвала всех: и Майкла, и монахинь, и остальных детей. Девочка, посиневшая от холода, лежала в снегу, что-то бормоча в бреду. Ее схватили, притащили в монастырь, отогрели, уложили спать, но это не спасло Элизабет от воспаления легких. Тогда-то она и оказалась в этой комнатке. Из-за болезни Рождество девочка пропустила, и это ее очень расстроило: она любила этот праздник. Не из-за подарков, а просто потому, что в такие моменты все собирались за столом и искренне радовались, даже госпожа Кэтрин улыбалась. Софи, заметив печаль девочки, не пошла тогда за стол со всеми. Она осталась с больной. Включала ей всякие рождественские фильмы, по типу «Один дома», рассказывала, как они с сестрой однажды чуть не взорвали микроволновку, когда пытались приготовить кекс в кружке, а в конце сделала Элизабет горячий шоколад, такой вкусный, что казалось, словно его готовили сами ангелы. В качестве подарка девочка тогда получила заколку с мордочкой зайчика, которая приглянулась ей однажды в магазине, но она не решилась сказать об этом монахине. Этот день Элизабет поклялась запомнить на всю свою жизнь. Заколка, правда, в скором времени сломалась, но мордочка зайчика до сих пор валялась в подвале, в той же самой тумбочке, где и фонарик. Дверь комнаты Софи открылась. Элизабет зашла внутрь и вновь обомлела. Комнатка была небольшой, явно меньше, чем у Кэтрин, но госпоже Софи, вроде бы, хватало. Кровать была аккуратно застелена. На ней, среди двух декоративных подушек, сидел плюшевый желтоватый зайчик, явно помотанный временем. Игрушка была вся в заплатках, одно ухо зайца было короче другого, глазки-пуговки были разного цвета и размера, а мордочка словно была по нескольку раз перешита. Возможно, когда-то этот зверек был полностью белым. Но это было давно. В углу комнаты стоял старый шкаф, покрашенный розовой краской. В нем, видимо, и хранились всякие подарочки для детей. Стены в комнате тоже были розовые, но не яркие. Преобладали в основном нежные цвета. Также Элизабет заметила туалетный столик с большим старым зеркалом и маленькую прикроватную тумбочку, но на них решила не зацикливаться. Софи усадила Элизабет на кровать, как тогда, во время болезни. Люси тоже плюхнулась рядом. - Так непривычно, когда тебя не видят, - Люси хмыкнула. – Но, с другой стороны, ты можешь делать все, что угодно… Смотри. Она резко подошла к отвернувшейся Софи сзади и схватила ее за грудь. Монахиня вздрогнула и выронила мешочек с конфетами, в котором рылась до этого. Лицо ее неловко залилось краской. Элизабет в шоке уставилась на подругу, но Люси лишь рассмеялась. - Что? Наверное, просто совпадение. Я же твоя галлюцинация, помнишь? Как меня могут видеть и ощущать другие? Дурочка, посчитав слова подруги довольно убедительными, слезла с кровати и побежала помогать госпоже Софи собирать конфеты. - Вы в порядке? - Да, милая… В полном, - Софи неловко отвернулась. – Не знаю, что со мной сегодня. Элизабет промолчала. Нет, ну не может же Софи видеть Люси. Это, как минимум, странно. - Как тут все тошнотворно, - Люси провела ногтем по розовой стене. – В мое время здесь была кладовка…

***

С Софи Элизабет просидела вплоть до ужина. Монахиня обещала разобраться и с сестрой, и с задирами, но, почему-то, когда она это произносила, Люси начинала хохотать. Заметив, что на часах уже без десяти семь, Софи быстро повела Элизабет в столовую. - Ты никого не бойся, если что-то плохое будут говорить – сразу беги ко мне, хорошо? Ангелочек лишь кивнула, заходя в комнату. Все по-старому: Майкл о чем-то говорит с Мику, а та, в свою очередь, что-то печатает в телефоне, Белла спорит с Джерри, Том крутиться вокруг Эмили с Мишель, а Джимми и Кэти хохочут. Когда на пороге появилась Элизабет, смех тут же прекратился. Все уставились на девочку. Кто-то с ухмылкой, а кто-то с жалостью. Госпожа Кэтрин как раз в этот момент разносила ужин: пюре с какой-то пережаренной котлетой. Она тоже бросила на девочку быстрый взгляд и снова скрылась на кухне. Первой неловкое молчание нарушила Кэти. - Не долго же ты просидела, я надеялась, тебя на месяц запрут. Элизабет сжала руки в кулаки. - Ты просто промолчишь? – Люси наклонилась к Ангелочку, положив руки ей на плечи. – Снова перетерпишь такое отношение к себе? Она должна получить урок. Что тебе терять? Ты итак сегодня уже была наказана. Давай, покажи ей, что ты не грязь под ногтями. Так, как я тебя учила. - Я не уверена, что хочу, я… - Вперед, - сухо произнесла Люси. – Я не хочу дружить со слабачкой, не умеющей давать отпор. Элизабет молча подошла к Кэти. Вплотную. В глазах Ангелочка на мгновение проскользнул страх, но он быстро исчез, когда девочка увидела одобрительный взгляд Люси. Кэти приподняла бровь, не понимая, чего Дурочка от нее хочет. Резко Элизабет схватила обидчицу за волосы и опустила лицом в тарелку. Подержав ее так секунду, она снова подняла ее голову, а затем уже долбанула Кэти лицом о стол. Джимми застыл в шоке. Остальные дети тоже оторвались от своих дел и уставились на Элизабет. Кэти, чье лицо было теперь в жире от масла и пюре, растеряно заморгала, а потом заплакала, хватаясь за ушибленный лоб. - Ты что, больная?! – в словах девочки не было раздражения, только страх. - Заткнись, безотцовщина. Пошла ты к черту! – Элизабет снова хотела ее ударить ее головой о стол, но руку ей перехватила Кэтрин. Лицо монахини тоже было искажено. Не от ярости, от ужаса. Подушка для битья впервые за долгое время ответила, и не словами, действием. Люси молча захлопала в ладоши, показывая одобрение. - Ты… Ты что творишь?! – Кэтрин дала пощечину Элизабет. Та словно в себя пришла. Дурочка молча повернула голову. Джимми успокаивал плачущую подругу, с опаской поглядывая на ее обидчицу, Том смотрел на Элизабет с восхищением, Эмили – с сомнением, а Мишель с замешательством. Майкл слабо улыбался, толкая Мику в бок, та никак не отреагировала, но в уголках ее рта сияла слабая насмешка. Джерри и Белла все-таки сошлись в одном мнение: это было круто. Валькирия потащила девочку снова к этому чертовому подвалу. Люси молча пошла за ними, насвистывая какаю-то мелодию и махая указательным пальцем в такт. - Я бы могла сказать тебе, чтоб ты и эту мымру стукнула, но она больше тебя… Во всех смыслах. Драться с такими себе дороже, - монахиня ткнула Кэтрин в бок своим длинным ногтем. Та пикнула и растерянно огляделась, пытаясь понять, что только что произошло. – Может, хоть обзовешь ее как? Что тебе терять? - Нет, - тихо и твердо произнесла Элизабет. Люси молча подняла руки, мол: «сдаюсь-сдаюсь». Кэтрин в этот раз не скинула девочку с лестницы. Просто оставила ее на верхней ступеньке и захлопнула за ней дверь. Элизабет молча спустилась вниз и снова села на бетонный пол. Люси села рядом. - Не вижу вообще никаких эмоций на твоем лице, ты в порядке? – монахиня снова убрала прядь волос с лица девочка. - Госпожа Люси… - вдруг произнесла Ангелочек. – Я никогда никому не причиняла боль. Даже игрушки не ломала. Я никому ни разу не грубила… Я даже плохих слов пости не знаю. Но то, что произошло сегодня… Я не знаю, как это описать. Я словно… Получила одновременно и отвращение, и удовольствие. И самое смешное, что это отвращение от того, что я получила удовольствие. Мне понравилось стирать ухмылку с ее поганого лица, смотреть, как ее надменность превращается в ужас. Это как… Как… - Наркотик? – Люси прижала руку к щеке. - Не говори так! Это… Это разовая акция. Кэти правда заслуживала урока. Я… - Ангелочек замелась. – Я больше никогда не посмею никого ранить, правда! - Ну-ну… - заметив взгляд девочки, Люси вздрогнула. Чистые, невинные, как у ангелов, глаза смотрели ей прямо в душу, ища поддержки. – Конечно, ты большая молодец, малышка… Дверь снова открылась. Элизабет повернулась. Тут же ей в лицо прилетела подушка. Госпожа Софи стояла наверху, потупив взгляд. В руках ее были подушка и одеяло с кровати девочки. Кэтрин стояла тут же – она и кинула подушку. - Ты сегодня вела себя ужасно! – женщина скрестила руки на груди. – В качестве наказания ты будешь сегодня спать здесь! И… И без ужина останешься, вот! Кэтрин хотела захлопнуть дверь, но в последний момент, когда сестра отвернулась, Софи забросила в подвал яблоко. Элизабет первое время молчала, пялясь на фрукт перед собой. Из темноты выскочила Чернушка и принялась играть с яблоком, как с мячиком. Ангелочек нежно улыбнулась. Она на ощупь взяла тоненький матрас и расположила его на полу, затем отряхнула подушку от грязи и, соорудив импровизированную кровать», плюхнулась верхом. - Ну и плевать, наказали и ладно! – Элизабет жестом указала на место рядом с собой зовя Люси лечь рядом. – Зато тут со мной кошечка, а еще моя новая подруга… И целая комната в нашем распоряжении! Можем делать все, что хотим! Люси даже стало как-то неловко. Никогда еще она не видела, чтоб кто-то так оптимистично относился к своим неудачам. Монахиня молча села рядом с девочкой. - А еще я могу лечь пораньше, чтоб потом проснуться бодрее всех остальных, это же наоборот, одни плюсы - И тебе ничуть не обидно, что все сидят там, наверху, при свете, а ты тут одна? – Люси правда не понимала Элизабет. Другие дети бы плакали, истерили, а эта веселиться. - Ничуть, вот выбьет у них пробки – все истерить будут, а если истерят все, то и я начну. А так у меня есть фонарик, - Элизабет уставилась в потолок, давая глазам медленно привыкнуть к темноте. - А если не выбьет? - А если не выбьет – то хорошо, значит, им будет весело, и они довольные лягут спать. - Ты очень странная девочка, Элизабет, - Люси отвернулась. Красные глаза ее странно загорелись. – А Джимми и Кэти? Ты и им счастья желаешь? - Конечно, - девочка зевнула, переворачиваясь на бок, чтоб посмотреть на подругу. – Они скорей не вредные, они травмированные, как и все здесь. Их поведение – защитная реакция на этот мир. - Они ведут себя, как мелкие мудаки. - Я знаю, - Элизабет слабо улыбнулась, уже засыпая – в темноте Элизабет всегда засыпала почти сразу же, как ложилась под одеяло. – Они дети, Майкл говорит, что в детстве тоже был тем еще засранцем, но сейчас вырос, перебесился. Вот и они перебесятся. - А если не перебесятся? - Тогда это останется на их совести, - Элизабет взяла Люси за руку, успокаивая. - Ангелочек… Ты бы хотела, чтоб они умерли? – вдруг произнесла монахиня, странно сузив красные глаза. - Что?! – Элизабет тут же села, сжав руку Люси так, что монахиня пикнула. - Я не так выразилась, - монахиня толкнула Элизабет назад на матрас. – Я в смысле... Чтоб тебя никто не доставал? Чтоб они не трогали тебя. - А, так бы сразу и сказали, - Элизабет снова прикрыла глаза. – Было бы, конечно, славно. Я все понимаю, но даже меня это иногда раздражает. Люси ухмыльнулась, проведя ногтем по щеке Элизабет. - Спи, мой милый ангел, а завтра я со всем разберусь… Девочка и правда вскоре засопела, обнимая подушку. Монахиня облизнулась. Так хотелось укусить эту маленькую, светлую душу за щеку, или хотя бы скользнуть языком ей в рот и попробовать ее слюну… Но нет. Еще рано. Женщина медленно встала, облизывая пальцы. Она с трудом сдерживала себя. Чернушка, увидев состояние хозяйки, распушила хвост и загородила собой Элизабет, шипя на Люси. - Чернушка, мы же с тобой не звери какие, - Люси ткнула девочку в щеку, проверяя, точно ли та спит. Та лишь забормотала что-то непонятное. – Я не планирую разрывать ее на части… Пока что. У меня есть много идей поинтереснее. Кошка зашипела. За столько лет, сколько она знала свою хозяйку, она уже знала, что не имеет в виду ничего хорошего. - Останется в порядке твоя милая ухажерка, не волнуйся, - Люси подошла к груде хлама, из которого ранее вынула крестик, и выудила оттуда уже небольшую записную книгу с ручной. – А насчет остальных ничего не обещаю. Кошка сузила глаза, выслеживая каждый шаг хозяйки. - Мне нравится ее душа, такая светлая, невинная, - Люси облизнулась, как дикое животное. – Такие души всегда тянуться к свету. Их тяжело удержать при себе… Я сломаю ее. Сломаю, и присвою себе... - Мяу… Мяу-мяу? – тихо произнесла кошка. -Ну почему же сразу игрушка?! – женщина наклонилась к кошке. Алые глаза ее были безумно распахнуты, как у совы, что увидела мышь. – Намного лучше! Как моя прекрасная женушка. Игрушки ломают физически, а я сломаю ее лишь морально. - Мяу! - А кто сказал, что я трону ее до совершеннолетия? – Люси хмыкнула. – Конкретно ее – нет. - Ш-ш-ш! - Почему ты так цепляешься за местных жителей? Ты же тоже считаешь их ничтожествами без будущего. Вот тут кошка замолчала. Она села, опустив хвост на лапы. - На чьей ты стороне, Обскура? – Люси сузила глаза. – Ты БУДЕШЬ помогать мне? Кошка лишь мяукнула в знак согласия, а затем посмотрела на хозяйку в немом вопросе: «что ты будешь делать с их душами?». - Скажи, милая Обскура, - Люси села на обломки трона, чиркая что-то в блокноте. – Сколько ты видела душ сломленных взрослых? Кошка махнула хвостом, показывая, что видела бесчисленное количество. - А по-настоящему сломленных детей? Книжки не в счет, - Люси снова уставилась на подопечную, но та опустила хвост, не зная, что сказать. Дети для нее всегда были источниками странной надежды, которая даже в самой безвыходной ситуации была в них. – У этих детей нет будущего. Из них не вырастет гениев или знаменитостей. Так смысл их существования? Я лишь облегчу их страдания. Как в старые добрые. Помнишь? Обскура отвернулась, отказываясь вспоминать прошлое. - Обещаю, они не будут мучится. Я же не садистка какая, их милые души в безопасности со мной, - Люси мило, по ее мнению, улыбнулась, но кошка поежилась, увидев ряд белых, острых, как лезвие, зубов. – Да, это на самом деле лишь для пополнения моей коллекции… Но в ней они будут стоять на отдельной полочке. Сверху раздался детский смех. Люси вздохнула и растворилась в воздухе. Через секунду она уже вернулась. Свет во всем монастыре погас и, как ранее говорила Элизабет, сверху началась паника и истерика. - Восемь часов уже, а они еще не спят, я о них же и забочусь, - Люси хрустнула пальцами и снова села на свое место, продолжив чиркать что-то в блокноте. Чернушка запрыгнула к ней на колени и стала следить за каракулями, которые выводила монахиня. Разобрав, что это стихотворение, кошка строго взглянула на хозяйку. - Что? Я же не просто геноцид устрою. Все должно быть красиво, со вкусом, - услышав очередное «мяу» кошки, Люси нахмурилась. – Сама ты «перфекционистка с шилом в заднице»!

***

Закончила Люси стихотворение лишь под утро, звучало оно так: «Джимми и Кэти умрут на рассвете, А Тома свора собак загрызет. На Беллу же, потолок упадет, А Джерри, качаясь, свой путь изберет. Эмили в стены безумья бредет. Майкл и Мику- друзья навсегда, Оба умрут от моего же ножа. Мишель, ты красотка, с змеей поиграй, В яде подыхая, ты не рыдай! Что же, Элизабет, любовь ты моя, Со мною останешься ты здесь навсегда!» Посчитав, что вышло неплохо, Люси захлопнула блокнот. Она взглянула на мирно спящую Элизабет, и губы ее невольно дрогнули в нежной улыбке. Обратив свой взор на часы, которые, как некоторые думали, не работали, но по факту шли, просто не качая при этом маятником, женщина быстро изменилась в лице. Теперь она по-звериному скалилась. Она ткнула на спящую кошку у себя на коленях. - Обскура, шесть доходит. Скоро проснуться первые жертвы. Пора выдвигаться.