Глава II. «Джимми и Кэти умрут на рассвете…»

- Что тебе сегодня попытаться стащить с работы? – высокий парень с огненно-рыжими волосами и уставшими зелеными глазами небрежно обувал знатно помотанный жизнью кроссовок. Шнуровка, которая держалась чуть ли не на соплях, не поддавалась, от чего рыжик издавал низкий гортанный рык, раздраженный этим. Сегодня словно все было против него. – Кэт? Он обернулся, услышав тихое хихиканье. Из-за чуть приоткрытой двери ванной на него пялилась плюшевая игрушка, представляющая из себя существо с телом человека, но с головой в виде белого облака. Парень обреченно улыбнулся. - Кэти, говори быстрее, я и так уже опаздываю, - он подошел к выглянувшей из-за двери маленькой рыжеволосой девочке и положил свою массивную руку ей на плечо. Девочка замялась. На секунду она задумчиво прижала руку к подбородку и постучала маленькой ножкой по полу. - Я… Я хочу… Я хочу снова те конфеты в виде Облачка! – Кэти посмотрела в глаза брату, снова упоминая своего любимого робота. – Генри, ты же принесешь мне их? Ну… Я могу попросить что-то не настолько дорогое! Например… Ну… Хотя бы жвачку. Генри тихо рассмеялся и обнял сестру. - В честь скорого дня рождения можно. Я… Скопил немного денег. Может, еще и на новую игрушку в виде Облачка хватит. Я знаю, как ты его любишь, милая. - Но тебя я люблю больше! - Конечно, - Генри неловко отпрянул, но Кэти схватила его за руку. Она внимательно взглянула на странную точку у него на руке. - Тебе снова вкололи лекарства? – девочка подняла глаза на брата. Генри замялся и тут же выдернул руку. Он неловко прижал ее к себе. - Просто комар, - тихо пробормотал Генри. - Ты перестал со мной играть, хотя раньше играл! И зрачки у тебя вчера были странные! То большие-большие, то совсем маленькие, как точки. А еще ты долго смотрел в стену, - Кэти настойчиво взглянула брату в лицо. – У тебя даже сейчас глаза красные! - Я… Это просто усталость, Кэти, - лицо Генри вдруг стало холодным. – Я пойду, возможно, задержусь до полуночи. Постарайся не слишком долго смотреть мультики и вовремя лечь спать. Еще свари себе макароны. Я обязательно принесу тебе подарок, милая… Кэти хотелось кричать. Девочка хотела рвануть вперед, впиться ногтями в ногу брата и молить, чтоб он сегодня остался дома, чтоб он не ходил на эту поганую работу. Ей не нужен подарок на день рождения, ей нужен он! Живой! Но маленькая Кэти лишь помахала Генри на прощание, смотря, как захлопывается дверь. Дальше все было как в тумане. Мультики, еда, сон, плюшевая игрушка, которая смотрела своим криво пришитым глазом прямо в душу… И резкий стук в дверь. Кэти, рисовавшая, как они с братом будут на шоу роботов, неловко подошла к двери. Это не братик, у него всегда были с собой ключи… Хотя вчера он пришел настолько странным, что не смог попасть с первого раза ключом в замочную скважину. Может, сегодня тоже самое? Кэти открыла. Перед ней стояли высокие темные фигуры в форме и без лиц. Они все склонились к девочке и зашептали: «Твоего брата больше нет».

***

Кэти резко подскочила на кровати. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди и рвануть прочь. Девочка неловко выдохнула и села, стараясь успокоиться. Она оглядела комнату. Мику не спала. Она, возможно, даже и не ложилась. Откинувшись на подушки и накрывшись почти с головой одеялом, девушка вела с кем-то переписку, чуть улыбаясь. Длинные темно-коричневые волосы ее спадали на пол, черный узенький глаз – наследство от мамы-японки – отражал в себе не только экран телефона, но и искреннее счастье, которое на лице одноглазой не так часто можно было увидеть. Кэти чуть подняла голову и посмотрела на Мишель. Девочка, у которой отсутствовала часть легкого, как всегда тяжело сопела. Ночью пуговицы ее пижамы расстегнулись и обнажили глубокий шрам на груди. Кэти поморщилась и отвернулась. Эмили и Белла спали на одной кровати, обнявшись. Ночью, сквозь сон, Кэти слышала, как малышку Беллу накрыл очередной приступ: она рыдала и просилась к бабушке и дедушке. Заткнулась она лишь после того, как обреченная Эмили, извиняясь и что-то бормоча, разрешила мелкой лечь рядом с собой. - Дебилизм, - фыркнула Кэти, садясь в кровати. - Что, завидно? – Мику оторвалась от телефона и взглянула своим единственным глазом на рыжую. - А чему тут завидовать? Развалились на одной кровати, как… Как… - Как два сломленных человека, нашедших утешение друг в друге? – Мику отложила телефон и тоже села, глядя в лицо Кэти. Девочка промолчала и отвернулась. Взгляд ее упал на пустую кровать в углу комнаты, застеленную нетронутой белой простыней. - Знаешь, Мику… Я очень виновата, - Кэти сжала руки в кулаки. - Перед богом мы все виновны, - одноглазая рассмеялась. - При чем тут бог?! Я перед Ду… Элизабет виновата. Это ведь… Я ее спровоцировала. И теперь из-за меня она наказана, - Кэти намотала рыжую прядь на палец. Она не решалась смотреть Мику в глаза, ну, точнее, в глаз и второе какое-то подобие зрительного органа. - Так что же ты вчера промолчала и позволила Кэтрин ее наказать? – Мику устало потянулась к своей повязке в виде цветка и стала завязывать ее вокруг головы, скрывая изувеченное око. - А что, не видно, что я ее боюсь?! - Дурочку? - Кэтрин! Белла во сне забормотала. Обе девушки чуть сбавили тон. - Кэтрин, - повторила Кэти. – Она же… Всех и все ненавидит. - Ну, я бы поспорила. Любовные романы она любит, - Мику пересела на кровать к Кэти. – Невозможно ненавидеть прям все. Любить все тоже нельзя. Мику взяла Кэти за щеки, заставив взглянуть себе в лицо. Никогда еще рыжая не видела японку… Настолько прекрасной. Даже такой ее недостаток, как отсутствие глаза, не так сильно виднелся сейчас, на фоне ее миловидного лица. Как же повезло Майклу… - Мику… Почему ты такая мудрая? – вдруг спросила Кэти, сама не понимая, как у нее созрел этот вопрос. Японка растерялась. Она неловко отпустила щеки девочки и отвернулась. - Знаешь, когда ты помнишь, как твоя собственная мать выбила тебе глаз шилом, начинаешь смотреть на все иначе. – Мику вздохнула. – Я не помню ее лица, не помню ее голоса… Но это блестящее шило я запомнила надолго. Было ли мне больно тогда? Я не помню. Но знаю точно: мне было противно. Человек, который должен был меня защищать, оказался самым страшным чудовищем в моей жизни. Кэти неловко сжала руку в кулак. А что она помнила о своих родителях? Только грязь, бутылки, нищету… Кэти помнила, как однажды, ползая по квартире в поисках еды, нашла какой-то маленький сверток. С одной стороны он был твердым и гладким, как кость, а с другой было что-то мягкое и рыжее, словно внутри была вата, но очень грязная. Маленькая Кэти тогда засунула его в рот, а он зашипел. Горькая пыль попала ей в горло. Огромное, скрюченное существо с волосами, что когда-то были подобны огню, а сейчас напоминали лишь сгоревший уголь, подошло к ней. Оно небрежно вытащило своим острым когтем это противное «что-то», а затем дало девочке пощечину, такую сильную, что малышка ударилась головой о батарею и пролежала без сознания. Проснулась она уже не на холодном полу, а на чем-то теплом, живом. Малышка тогда подняла взгляд и увидела перед собой настоящего ангела, выглядевшего в точности, как и она сама: рыжеволосый, зеленоглазый, нос подобен орлиному клюву... Это и был ее спаситель, ее герой Генри. Он спас ее, приласкал, а потом также внезапно исчез, как и появился… Почему. Почему так?! Кэти снова посмотрела на Мику и замерла. По ее вечно холодному лицу стекала слеза. Девочка неловко взяла японку за руку. С секунду обе молчали. Никто не решался нарушить такую хрупкую тишину. Затем Кэти обняла Мику. - Знаешь, а я пойду сейчас, возьму Джимми в охапку и извинюсь перед Элизабет! – Кэти решительно взглянула в единственный глаз Мику. - Ну конечно, как же без своего хахаля? - Он мне не хахаль! – Кэти тут же отстранилась и обижено надулась. - Конечно-конечно, я про Майкла раньше также говорила, - Мику хмыкнула. – Беги, пока монахини не проснулись. Только тихо, других не разбуди. Мику снова взялась за телефон. Кэти в последний раз обняла ее. - Ты совсем другая в отрыве от телефона, Мику… Ты… Очень красивая. И умная! – Мишель громко вздохнула, отрывая Кэти от речи. – Ну… Я пойду. Потом еще поговорим! Девочка, наспех переодевая пижаму на свою повседневную одежду - белую футболку и серые шорты – вылетела из комнаты. Мику неловко вернулась на свою кровать. - Потом еще поговорим… - тихо повторила она.

***

Джимми, который ночью неосознанно устроил с Майклом соревнование «кто громче храпит», проснулся от того, что кто-то очень уверенно тряс его. Всю ночь его в кошмарах мучила всякая дрянь: машина, метель, голоса родителей, дорожный знак… Очередной толчок в бок вывел мальчика из раздумий. Джимми раздраженно приподнялся и, нахмурившись, взглянул на ту, кто потревожила его покой. Кэти, успевшая собрать рыжие волосы в небрежный пучок, скрестила руки на груди. - И долго ты дрыхнуть собрался? Забыл, что обещал со мной устроить бег наперегонки? - Да-да… Выйди, хоть переодеться дай, - пробубнил Джимми, стряхивая с себя остатки сна. Кэти закатила глаза. Она вытащила из кармана свою кукольную расческу и стала пытаться расчесать колтуны в светло-коричневых волосах Джимми. - Как чучело выглядишь, честное слово! Вот примут тебя за чудовище – собьют, - Кэти дернула запутавшуюся прядь волос, отчего Джимми неосознанно поморщился. - По-твоему, мимо нашего захудалого места кто-то проедет? Кэт, я начинаю забывать, как выглядят машины, - Майкл, чья кровать находилась прямо рядом с кроватью Джимми, издал громкий храп, отвлекая детей от разговора. Кэти, испугавшись, что сейчас ее увидят, вылетела из комнаты, попутно швырнув другу в лицо его фиолетовую рубашку. Джимми устало вздохнул и оглядел комнату. Как обычно. Все как обычно. Парни засиделись до часу ночи, играя в «Ведьму» на раздевание, и теперь спали, как убитые. Джимми, поглощенный виной перед Элизабет, с остальными сидеть не стал. Он правда пытался заснуть, но постоянный хохот то и дело сбивал его. Как понял Джимми, в итоге Майкл, который больше всех бахвалился в том, что с легкостью победит, оказался в одних трусах первым, после него был Том и, как итог, победителем остался Джерри, хотя в стратегии игры он ни черта не смыслил и просто тянул первые попавшиеся карты. В отличие от Тома и Джерри, который не поленились переодеться в пижаму, Майкл лег спать в том, в чем был. Хотя, по правде, пижамы у Майкла и не было: он спал в том же, в чем ходил весь день, а вчерашняя ночь, похоже, была исключением. Одноглазый спал, скинув одеяло на пол. Его длинные, как у металлиста, черные волосы распластались по подушке, образовывая какое-то подобие нимба. Пустая глазница Майкла, возле которой виднелся глубокий белый шрам, была чуть приоткрыта, снова подчеркивая недостаток старшего. Протез у парня был, но почему-то он не носил его, отдавая предпочтение черной повязке. Джимми часто называл Майкла: «добрым одноглазым пиратом, который предпочтет вместо золотых монет конфеты». Тот не обижался, наоборот, приходил от этого прозвища в восторг и тут же пытался принять какую-нибудь пиратскую позу, которую видел в книге или в фильме. Из-за слишком добрых черт лица Майкла у него не особо выходило быть грозным и страшным, но дети все равно приходили в восторг, когда он так делал. Хотел бы Джимми быть таким же, как Майкл… Мальчик невольно стал разглядывать тело и позу спящего. Мускулы его чуть ли не святились от лучей солнца, что просачивалось сквозь щель в занавеске. Джимми снял свою пижамную футболку с изображением красной машины и взглянул на свою грудь. Нет, до Майкла ему явно было еще далеко. Одноглазый снова что-то забормотал во сне и перевернулся на бок, приняв в точности ту же позу, которую Джимми видел в каком-то журнале для взрослых, который Кэтрин так старательно прятала под крыльцо. Мальчик помнил, как однажды заметил, что монахиня странно копошиться, отодвигая доски старого, заплесневевшего порога приюта, а затем также быстро убегает. Любопытство взяло верх, Джимми подошел к спрятанному «кладу», отодвинул деревяшку и замер в шоке. Перед ним лежала целая стопка журналов с полураздетыми или полностью обнаженными мужчинами и женщинами. Чего греха таить, он даже полистал пару страниц одного из выпусков. Джимми чувствовал себя, как Ева, съевшая запретный плод. Взгляд одного мужчины с фото мальчик запомнил надолго: одновременно осуждающий, но и такой манящий… Мужчина словно говорил: «Не тем ты занимаешься в этой жизни, мальчик, приведи себя в форму, стань как я». Услышав голоса, Джимми тут же спрятал журнал назад. А на следующий день прошел ливень. Кэтрин громко материлась и бежала на улицу, Софи так и не поняла, зачем. С тех пор Джимми не видел тех журналов. Мальчик, поняв, что слишком долго пялится на Майкла, неловко отвернулся. В поле его зрения попал Том. У черноволосого мальчика была странная привычка скулить во сне, иногда даже издавая звуки, похожие на собачий лай. В свои первые дни в приюте Том часто рычал и вел себя, словно пес. Даже столовыми приборами не пользовался. Одевали его через силу, мыли тоже. Однажды Майкл даже сочинил историю о том, что в мальчика вселялся дух собаки Баскервили. Остальным детям понравилась эта шутка, они смеялись первое время… Пока однажды Мику не узнала о Томе нечто, что перевернуло ее мир. Японка не пояснила никому, кроме Майкла, что не так с мальчиком. Она просто строго-настрого запретила каждому сравнивать его с собакой, а тех, кто смел это делать, Мику, хоть и слабо, но била по заднице. Шутки вскоре прекратились, странное поведение Тома тоже, но никто так и не понял, что, собственно, не так было с этим парнем. Джимми обратил свой взор на Джерри. Тот, обняв подушку в виде баскетбольного мяча, мирно посапывал. Никогда не забывал о спорте. Непонятно, откуда у этого парнишки была настолько большая мотивация? Ради кого он вообще старался оставаться сильным? Джимми однажды увидел, как Джерри рисовал портрет Элизабет. Ради нее что ли? Ради этой светловолосой дурочки? Хотя… Элизабет и вправду была красива… Но не красивее Кэти! Джерри тогда увидел, как Джимми на него смотрит, засмущался, смял рисунок, а затем снова развернул, дорисовал Элизабет уродливые усы и толстые брови, после чего разорвал «художество» на мелкие кусочки и выкинул, но с какой печалью в глазах… Кэти тихо свистнула. Она не ушла, стояла в дверях. Девочка жестом указала на свою руку, словно на ней были часы, а затем повернулась и куда-то убежала. Джимми быстро натянул на себя рубашку, снял пижамные шорты, напялив свои джинсовые, затем влез рукой под кровать, нащупал своего потрепанного плюшевого медведя – подарок от покойной матери, затем тихо сполз на пол. В последний момент кровать издала предательский скрип. Майкл тут же сел. Он строго посмотрел на того, кто потревожил его сон. Пустая глазница пирата пялилась прямо на Джимми, который стоял ни живой, ни мертвый. - Доброе утро, а чего ты возишься в такую рань? – Майкл осмотрел здоровым глазом дрожащего перед ним мальчика. Заметив в волосах Джимми ту самую запутавшуюся игрушечную расческу, которую Кэти умудрилась забыть, он хмыкнул, поняв абсолютно все. Ну вот, почему Майкл отключал режим тугодума всегда так невовремя? - Значит, под покровом… Солнца решил сбежать со своей возлюбленной? – Пират тихо хихикнул, поднимая одеяло с пола и накрываясь им. - Что ты несешь?! Она не моя возлюбленная! Мы просто дружим, - лицо Джимми залилось краской, и мальчик отвернулся. - Конечно-конечно, Джимми, я тугодум, но я не тупой, - Майкл лениво потянулся. – Не волнуйся, не скажу я ей твой секрет. Она и так, вероятно, знает. Женщины – хитрые создания. Все всегда знают. Она мысли твои читает. - И что мне сделать, чтобы не читала? – Джимми нахмурился. - Сделать себе шапочку из фольги, не знаю, - Майкл пожал плечами, запустив руку в темные волосы и почесав затылок. - С такими советами тебе только теории про пришельцев на телевизоре выдвигать, - Джимми развернулся, чтоб уйти. - Ну, если хочешь произвести впечатление на нее, то… Нет, цветы ты ей уже дарил, с клумбы Кэтрин. Это было романтично, но… Разве это стоило того, что тебя потом выпороли? - Естественно, да! Ты еще спрашиваешь! – Джимми топнул ногой. Том что-то прогавкал во сне. Джимми неловко выдохнул и сбавил тон. – Майкл, тебе напомнить, какие ТЫ выкрутасы устраивал? Пират рассмеялся. - Эх, времена, я был подростком в пубертате… - Так ты и сейчас не далеко ушел, а ты уже совершеннолетний. - Режешь без ножа, братишка, - Майкл драматично прижал руку к груди. - Если на этом твои советы закончились, то позволь мне, пожалуйста, уйти, - Джимми медленно двинулся к двери. - Ты никогда не интересовался ее братом? – вдруг спросил Майкл. Джимми замер. В приюте действовало одно негласное правило: не спрашивать травмирующее прошлое друг друга. Узнавали все по слухам, иногда по каким-то репликам, а изредка, как это было с Томом, от монахинь. Джимми знал, что у Кэти был брат, но не знал даже его имени. Мальчик покачал головой. - Так спроси у нее о нем. Прояви интерес о ее прошлом. - Как-то это… Не вежливо? - Джимми, у нас тут монахиня свободно матерится, какая вежливость? Сочтя аргумент достойным, мальчик неловко почесал затылок. - Но прям в лоб спросить тоже как-то… - Так ты не сразу спрашивай, а когда будет подходящий момент. Вы столько этих утренних прогулок устраивали, а ты не додумался до сих пор? – Майкл хихикнул. - Я считал, что это грубо. Майкл обречено вздохнул и откинулся на подушку. - Вежливый ты наш… Что-то я не видел, чтоб ты стыдился, когда на Элизабет вину свою сваливал. - Да я почти пол ночи из-за этого заснуть не мог! В голову Джимми прилетела подушка Джерри. - Да заткнись ты, хватит вопить, поспать дай! – спортсмен заткнул уши руками. Вскоре он вновь отрубился. Джимми вздохнул. Он поднял подушку и положил ее рядом с Джерри. - Я виноват, Майкл, я знаю. Ты, наверное, думаешь, что мы с Кэти мрази? Майкл первое время молчал, затем захихикал. - Я думаю, что вы не шибко креативные дети, а Кэтрин – глупая курица, раз так легко поверила в такую небылицу. - А ситуация с лесом? Майкл неловко замолчал. - Мне… Тяжело судить насчет этого. Да, это было неправильно и ужасно, но… К черту. Просто знай мое мнение: это было ужасно, - он поманил к себе Джимми, а после потрепал его по волосам. – Интересоваться чьим-то прошлым не стыдно, мальчик мой, наоборот: общие травмы сближаю. - Как выбитые глаза сблизили вас с Мику? Майкл не ответил. Он лишь слабо улыбнулся и кивнул. - Ладно, беги, а то твоя подруга и в лес сбежать может, а там мы ее уши вряд ли найдем. Она же не Элизабет, на одном месте сидеть не будет… И обязательно сделай ей какой-нибудь комплимент. - Спасибо тебе, Майкл! - За что же? Я говорил базовые вещи. Джимми пожал плечами. Что можно сказать Майклу на этот вопрос? Мальчик прикусил язык, чтоб не начать восхвалять сидящего перед ним. Несомненно, Майкл прекрасен, особенно сейчас, в свете солнца, что старательно пробивался через тёмные, помотанные временем шторы, которые, наверное, никогда за всю историю приюта не стирали. Не было для Джимми никого прекраснее его взрослого друга, никого отважнее, никого… Такого же, как Майкл. - Просто за то, что ты наш любимый одноглазый пират, который любит конфеты, а не сокровища, - они вдвоем тихо рассмеялись. – Ладно, брат, пойду я, поговорим еще чуть позже. Джимми развернулся и вышел из комнаты. Шаги его громким эхом раздавались по коридорам монастыря. Майкл вздохнул и лег на спину, уставившись единственным глазом в потолок. - Странное у меня предчувствие, - сказал он сам себе. – Словно что-то плохое должно произойти. - Угу, сегодня какая-то очередная проверка знаний, - послышался заспанный голос Тома. – Точно все завалим. В этот раз была Кэтрин задания составляла… Майкл вздохнул, но ничего не ответил. Предчувствие не отпускало. Одноглазый перевернулся на бок. - Однозначно недосып, сегодня лягу спать пораньше, - решил он.

***

- Почему так долго? – Кэти, сидевшая на куче сваленных досок во дворе монастыря, строго взглянула на Джимми. – Я уж думала, что ты меня бросил и пошел назад спать. - Ну прости, с Майклом уже что ли поговорить нельзя? Он мне как брат, не забывай! – Джимми неловко отвернулся. Зеленые глаза Кэти напомнили мальчику взгляд его матери: такой же одновременно и нежный, и строгий. - Мику мне тоже сестра, но я с ней особо не распылялась! – Кэти демонстративно отвернулась и надула губы. - Ладно, простите, что я, ваш верный раб, задержался, ваше высочество, - вяло хмыкнул Джимми. - Я подумаю. Пошли, - Кэти спрыгнула с досок, стряхнула остатки щепок, гордо вздернула орлиный нос и пошла вперед. Джимми, привыкший к таким выпадам подруги, молча поплелся за ней, все еще сжимая в руках плюшевого медведя. - Снова ты с этой игрушкой! Как ребенок, ей богу! – ворчала рыжая, то и дела пиная попавшиеся на глаза камушки. - Я и есть ребенок, Кэт, мне одиннадцать, - вяло произнес мальчик, уворачиваясь от одного из камней, который пролетел над его ухом. - Почти двенадцать! Надо брать себя в руки! - Куда мы вообще идем? Мы абсолютно в другой стороне от нашего места. - Куда идем, туда и идем! – Кэти ускорила шаг. Мальчик неловко поспешил за ней. Путь их лежал через кусты еще не поспевшей ежевики. В голове Джимми был свеж тот момент, когда они с другими детьми наелись в позапрошлом году этих зеленых ягод, а потом кто-то лежал с больным желудком, а кто-то с диареей. Отделались только Майкл, Мику, Том и Элизабет: Майкл и Мику были слишком взрослыми и умными, ну, или же в детстве вытворили нечто подобное и теперь, наученные горьким опытом, решили подождать полного созревания. Том мог переварить все, что угодно. Такая мелочь, как недоспевшие ягоды, его абсолютно никак не взяла. Элизабет вообще ягоды не ела: у нее была на них аллергия. Однажды госпожа Кэтрин то ли специально, то ли просто проглядев, купила на день рождения девочки тортик. Правда он содержал ягодный джем. Несчастная Элизабет тогда посинела, хрипела, держась за горло, сползала на пол. Конечно, все обошлось, но с тех пор Дурочка тщательно проверяла состав каждого продукта. Это раздражало, но поделать с этим ничего не могли: все-таки, девчушка чуть не умерла, ее страх был вполне оправдан. Кэти выбралась из кустов, отделавшись лишь парой царапин на руках. Джимми, в свою очередь, разодрал локти, колени, губу и чуть не оцарапал щеки. Дальше дети прошли через небольшой ручеек. Кэти, опять же, просто перепрыгнула его. Джимми, решивший покрасоваться, взял разгон, наступил на скользкий камень и упал всем телом прямо в воду. Девочка первую секунду молчала, а затем громко захохотала, помогая другу встать. - Сегодня не твой день, Джи-джи, - Кэти стала отряхивать мальчишку от мокрой земли. - Я уже понял… Джимми взглянул на чудом не намокшего медведя. Игрушка словно тоже издевалась над ним, смотря своими пустыми чёрными глазками.   - Куда мы вообще идем? – снова спросил Джимми, не надеясь на ответ. Кэти молча схватила его за руку и снова потащила за собой. - Навестить ЕГО. - Кого «его»? Пока ты не объяснишь мне, я никуда не… - Джимми резко остановился. На небольшой полянке, в месте, где не росла трава, стояло нечто похожее на могилку. Тут было все по всем правилам кладбищ: цветочки, утыканные в землю, крест и ограждения, сделанные из палочек от эскимо, даже небольшая записочка, в которой почерком Кэти были выведены какие-то слова. Джимми неловко обернулся, ожидая объяснений от подруги. Та, в свою очередь, сорвал несколько полевых цветов, перевязала их травинкой и положила на импровизированную могилку. Сама девочка, не боясь запачкать одежду, села рядом. - Знакомься - Генри, - Кэти глазами указала на крест. - Твой… - Джимми замялся, ибо сперва подумал, что эта могила предназначалась для него. - Брат, верно, тот самый, - Кэти уткнулась лицом в колени. Джимми неловко сжал руки в кулаки. До него вдруг дошло, почему Кэти, когда ей предлагали мороженое, всегда выбирала эскимо – палочки. Она ненавидела этот вид мороженого, ненавидела, что когда оно подтаивало, то начинало стекать по рукам, образуя липкую смесь шоколада и молока, ненавидела, когда это все капало на футболку…  Но брала. Брала, чтоб сделать могилу для пропавшего без вести брата. Каждая палочка была заботливо отмыта от шоколада. Сколько же, интересно, заноз за все время всадила себе в пальцы Кэти, пока аккуратно ломала все деревяшки для этой оградки? - Он… Был важен тебе? – Джимми стукнул себя по лбу, поняв, как тупо прозвучал вопрос. Естественно, он был важен! Иначе бы у него не было могилы! Кэти посмотрела на друга, как на идиота. Первое время оба молчали. - Важен… Не то слово. Он был моим всем, - Кэти посмотрела в небо на проплывавшие мимо облака. – Знаешь, я своих родителей не помню. Мне был год, когда Генри меня забрал к себе. Я была худенькой, маленькой… Размером с две его ладони. Джимми невольно представил, каким, должно быть, громилой был этот Генри, но затем неловко откашлялся и продолжил слушать подругу. - Знаешь, а ведь в детстве я однажды чуть не проглотила окурок. Мерзкое ощущения, - Кэти легла на спину, уставившись на облако в виде кошки. – Все, что я помню из родительского дома: грязь, крики и бутылки. Повсюду. Я не знаю, как я умудрилась родиться здоровой и прожить до года. Брат рассказывал, что когда-то родители были… Адекватными? Мать наша, правда, наркотиками баловалась в юности… Не знаю, правда это, или нет. В какой-то момент ее… В психушку сослали? Вылечили. А потом она однажды пошла в больницу с Генри, звяканье шприцов услышала, и рванула прочь из больницы, дабы дозу найти. Наркоманов невозможно исправить. Кэти на мгновение задумалась. - Отец мой, по рассказам брата, тоже когда-то порядочным был, а как с мамой это произошло, первое время пытался ее вытащить… Потом она и его подсадила. Правильно говорят: тонешь сам – топи другого. Наркоманы так и делают, а знаешь, почему? Потому что стыдно им. Стыдно, что свою жизнь губят, а одни уходить на тот свет не хотят. Мне это тоже Генри сказал. - Мудрецом был твой Генри… - Джимми неловко почесал затылок. – А как он… - Пропал? Да черт его знает… Может, он вообще сбежал со своей девушкой, бросив меня… Хотя нет, я не верю! Мисти приходила к нам! Она была хорошей! И спорт любила. Мисти мне игрушку починила просто за два действия. Генри с тем механизмом месяц возился! - А может, эта девушка его… - Нет, не могла она его убить! Она тоже пропала в тот день, я по новостям слышала. - Я хотел сказать «к себе забрала», но ты… Мыслишь более радикально, - Джимми неловко кашлянул. Кэти осуждающе взглянула на него, а затем продолжила рассказ. - Помню, как ползала в старых, грязных ползунках, найденных, вероятно, где-то на помойке. Есть было вообще нечего. Мне даже смесей никаких не давали. Все, что находила, то в рот. Удивительно, как я умудрилась не проглотить осколок стекла. Отца я вообще не запомнила, а мать… это была огромная темная фигура с грязными волосами, в которых с трудом узнавался рыжий цвет. Однажды она ударила меня. Девочку, которой был годик. Я отлетела и ударилась головой о батарею. Боль была жуткая. Даже сейчас помню, а прошло десять лет. Но знаешь, когда я познала, что такое Рай? Джимми прижал медведя к груди и покачал головой. - Когда проснулась в объятиях брата. То есть… Я не знала тогда, что у меня есть брат. Представь меня: маленькое, беззащитное создание с разбитой головой, которое так отчаянно прижимается к его мускулистой груди… Вот это был Рай. Он обращался со мной, как с фарфоровой куклой, которая может сломаться от одного неверного движения. Боялся… Как мне нравилось, когда он боится. Генри… - Кэти перекатилась на бок и взглянула Джимми в лицо. – Его квартира была маленькой, однокомнатной… Он отдал мне свою кровать, а сам спал на раскладушке. Но я все равно бегала к нему, ложилась рядом, словно маленький птенец, который ищет заботы у мамы-курицы… Генри работал на трех работах одновременно: он был и уборщиком, и охранником, и кассиром. Жили мы от зарплаты до зарплаты, но… Я была счастлива рядом с ним. Мне нравилось кататься на его плечах, нравилось ходить с ним на работу и играть с роботами, я любила его девушку…  А потом Генри изменился. Кэти сделала паузу. Девочка сорвала одуванчик, что рос рядом, и дунула. Белые пушинки полетели прямо в лицо Джимми. Мальчик тут же стал отряхиваться. Кэти не обратила на это никакого внимания. Она задумчиво смотрела на стебель в своих руках. - Глаза у брата стали какие-то странные: то совсем крохотные черные точечки, то большие-большие круги. Они не блестели, наоборот, были мутные. Генри странно смотрел на меня, словно не видел… А еще он стал бледным, как смерть, постоянно чесался… На руках у него появлялись странные пятнышки и болячки. Раньше Генри пах потом… Он был спортсменом, часто тренировался. Потом же братик… завоняло от него неприятной химией. Поведение было странное: то он спал, что его было не разбудить, то очень быстро бегал и смеялся громко-громко. Генри дрожал, даже когда в комнате было жарко, у него не получалось держать ложку или чашку: руки тряслись. Он кричал без причины, перестал со мной играть… Забывал меня. На тумбочке у братика появлялись странные таблетки, зажигалки… Он… Кэти вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Джимми вздрогнул. Мальчик неуверенно положил руки ей на плечи. Он ненавидел, когда подруга плакала: лицо ее тогда приобретало красный оттенок, из-за чего почти полностью сливалось с волосами, делая голову Кэти похожей на помидор.  - Это я виновата. Я должна была просить меньше! Не нужен мне был подарок на день рождения, мне ОН нужен был! Я сделала что-то не так… Я… - Кэти, - Джимми взял ее за руку. – Ты абсолютно ни в чем не виновна. Девочка медленно повернулась. В уголках ее глаз блестели слезы. - Его ведь так и не нашли… А вдруг он где-то там, холодный и мертвый? Совсем несчастный! – Кэти снова зарыдала. – Однажды он принимал ванну и уронил тостер в воду… Я не знаю, как в ванной оказался тостер, да еще и включенный в розетку, но Генри потом громко ругался, ведь тостер сломался и «ничего не произошло» … А однажды я вернулась из магазина и увидела порванную веревку и сломанную табуретку. Генри тоже громко ругался из-за чего-то… Вечно ему не везет. Он такой растяпа… - Мне кажется, он хотел покончить жизнь самоубийством, но… - Не правда! Он НЕ мог так поступить! Со мной тем более! – Кэти вдруг подскочила. Она была вне себя от ярости. – Он любил жизнь, любил меня! - Я думаю, он был наркоманом, - вдруг сказал Джимми. Кэти замерла. Ее губы сжались в тонкую линию. Казалось, девочка сейчас наброситься на него с кулаками. - Сама подумай: глаза, руки, поведение… Ты ведь и сама все осознаешь, но отрицаешь! Кэти молча отвернулась. Зеленые, покрасневшие от слез глаза ее уставились прямо на могилку. - Да. Это так, - Кэти прижала руку к щеке. – Я знала, что у него проблемы, знала, что они с Мисти на грани разрыва, знала, как он устает… Но для меня он был героем. И я… Хочу винить всех вокруг, но не его самого. Знаешь, Джимми, возможно его жизнь стала бы легче, если бы меня в ней не было. Он стремился вырастить хорошее создание… И где я теперь? Я стерва, Джимми! Я правда не понимаю, почему ты до сих пор общаешься со мной. Сколько всего я вытворила. Я сама себя ненавижу! А Генри, если бы узнал про ту же ситуацию с Элизабет… Разочаровался бы во мне. - Кэти… - Но я не могу иначе! Приют… Это либо ты, либо тебя. Что, если бы я показала слабость в первый же день своего пребывания тут? Да меня бы заклевали, как птицы клюют самого слабого птенца! Я ведь не такая, Джимми! Я психологом быть хочу, знаешь? Людям помогать… Слушать их проблемы… Я хочу, чтоб мне доверяли! – Кэти снова взглянула в небо, словно ища там ответы на свои мысли. – Если не психологом… То, может, хотя бы матерью? Я не хочу, чтоб мои дети когда-нибудь прошли через тоже, что и я. Джимми молча уставился на могильный крест. - Ты ненавидела своих родителей? - Все проще, Джим, я их почти не помню. Смысл мне испытывать ненависть к кому-то, чье лицо мне никогда не мерещилось даже в кошмарах? - Знаешь, а ведь я похоронил их обоих, - внезапность Джимми озадачила девочку. Она в шоке повернулась к другу. Джимми молча поднялся с земли. Ветер трепал его волосы, а карие глаза уставились в пустоту. Мальчик вдруг сорвал с себя рубашку, показывая, что помимо шрама на носу у него имеется еще несколько на боку. Конечно, Кэти уже много раз видела эти ранения, но никогда не смела спросить, откуда они. Приходилось довольствоваться лишь догадками, а их у нее было не так много, да и те нереалистичные: либо друга когда-то пырнули в бок ножом, либо он сражался с огромным зверем. - Я перестал верить в бога в тот момент, когда огромная фура, управляемая пьяным водителем, протаранила нашу машину, - Джимми вяло улыбнулся, словно рассказывал о погоде. – Знаешь, а я ведь по факту маменькин сынок… Был. Мальчик взял пушинку одуванчика, которая прилипла к его шортам, а затем, подняв ее высоко-высоко к небу, выпустил, отправив в свободный полет. - Я ненавижу зимы, ты знаешь, - Джимми взглянул на несколько росших неподалеку белых одуванчиков. Они напоминали мальчику сугробы. Холодные, точно такие же, как в проклятый день. – Тогда была метель. Сильная метель. Если вытянуть руку, то она вскоре бы скрылась за ветром и снегом. Мы ехали… Я не вспомню уже, куда и зачем. Как я понял тогда, какая-то там наша родственница срочно хотела, чтоб мы помогли ей с чем-то там. Конечно, можно было бы дождаться и более… Благоприятной погоды, но той женщине почему-то загорелось именно сегодня и именно сейчас. Я, маленький совсем, капризничал, не хотел вылезать из теплой постели… Джимми вдруг сел обратно на землю. Он внимательно посмотрел на своего плюшевого медведя. Черные глазки-бусинки, в которых отражался мальчик, теперь казались ему не пустыми и бездушными, а живыми, такими же добрыми, как у мамы. Улыбка игрушки была такой же теплой, как у отца… Этот медведь – тот, кто прошел с мальчиком через все страдания – был не просто какой-то безделушкой, а памятью. Памятью о том, что всего одно решение могло бы изменить будущее, все… Могло бы быть иначе! Все могло бы быть хорошо! - Мать моя – прекрасная женщина… Я помню ее взгляд, ее нежные руки… Знаешь, а у нее был ленивый глаз, но она никогда не стеснялась этого. Мы вместе смеялись, рисовали, пока отец был на работе… А вечером, собравшись за столом, говорили. О чем? Да обо всем! – Джимми махнул руками, изображая необъятное множество вещей. – О том, как папа - а он был журналистом - красиво выступил… О том, как моя мама вкусно готовит… А потом все вместе садились и смотрели разные фильмы. Я обожал «Один дома». Помню, как маму однажды спросил: «а если вы меня также где-то оставите?». Знаешь, что она мне тогда ответила? «Как же я тебя оставлю, мое сокровище». Я маленький был, не знал, что такое «сокровище» … Она мне сказала, что это всякие ценные вещи, которые люди закапывают, а потом находят. Я потом спросил: «мама, а где ты меня откопала?». Губы Кэти дрогнули. Она не знала, что испытывает к другу: сочувствие или, все-таки, зависть. Она бы тоже хотела РОДИТЕЛЕЙ. Не тех овощей, что были у нее, а настоящих, настоящих родителей! А Генри… Генри можно считать родителем? Девочка неоднократно слышала, что мать не та, что родила, а та, что воспитала… Неужели Генри был ее мамой? Или все-таки папой? А может, всем вместе? - Если бы я разболелся в тот день, мы бы не поехали никуда, - вдруг выпалил Джимми. – Вот почему люди не изобрели машину времени?! Я бы специально грифель от карандаша съел! Да хоть руку себе сломал! Все, лишь бы не садиться в эту проклятую красную машину… Мальчик выдохнул до того жалобно, что у Кэти защемило сердце. Девочка молча села рядом и погладила друга по спине. Джимми лишь молча стал натягивать фиолетовую рубашку назад. - Мама тогда поняла, что я медленно заболеваю… Потому, неизвестно, откуда, достала этого медведя и отдала мне. Моя милая мамочка. Она погладила меня по щеке и сказала, чтоб я попробовал поспать… А я не заснул. Они ехали, говорили о чем-то взрослом… Папа ворчал, что эта тетушка не могла подождать до завтра, обязательно надо к ней переться в такую погоду, а мама, смеясь, сравнивала его с котом какой-то ее подруги: тоже вечно недовольным. А потом… Свет фар, - Джимми замолчал. Ногти его почти намертво впились в игрушку. – Я не помню, что было дальше, но очнулся я от того, что какой-то осколок стекла впился мне в бок, прорвал куртку. Что-то темное и алое растекалось по моим ногам. Было больно, я заплакал и позвал маму, поднял голову… Она смотрела прямо на меня. Джимми замер. Глаза его медленно расширялись. - Она все-таки выжила? – Кэти уже знала ответ на свой вопрос, но все же… Ей хотелось, чтоб история была с хорошим концом. - Нет, - Джимми сказал это четко и холодно. Глаза его лишились бликов, стали пустыми, как у его медведя. - А как… Как же она тогда на тебя смотрела? - Через одно из передних окон машины торчал такой… Шест? Как эта штука называется? Ну, в общем, дорожные знаки на нее вешают. Почему-то она была острозаточенной на конце. Наверное, просто чья-то злая шутка, чтоб птицы не садились. Часть лица моей матери, а именно щека, глаз и бровь, висели на этом пике. Кровь капала прямо мне на колени. Я смотрел на эту картину в ужасе – ребенок, который никогда не знал боли и смерти, теперь видит, как самого дорогого человека в его жизни… Смяло и разорвало на куски, как какую-то… Какую-то бумажку! - А папа? - Папа… - Джимми вздохнул. - Ему перерезало какую-то там артерию куском стекла. Погиб от кровопотери. Так я и оказался абсолютно никому не нужным в этом мире. - А как же та родственница? Неужели она абсолютно не испытывает угрызений совести?! Это же она убила твоих родителей! - Она или не она… Все одно: они сами решили поехать. Частично это и они виновны в собственной смерти. А та тетушка… У нее своих голодных ртов полно, зачем ей еще какой-то там… Сирота. Кэти опустила голову. - Прости, что смеялась над тобой из-за того, что ты постоянно ходишь с этим медведем. - Я и не злился никогда, - Джимми обернулся к подруге. В уголках его глаз блестели слезы, но мальчик быстро их вытер. - Почему ты решил дружить именно со мной? Я в том плане… Ты хороший мальчик, Джимми. А я… Ты сам видел, что я вытворила вчера. Я виновата. Очень. Перед тобой за то, что втянула в это, перед Элизабет… Я ведь обиделась на нее, подумала, что она меня дурой обзывает… Это ведь я первая начала. Не знаю, почему-то… Мне захотелось, что ей было больно. Также, как когда-то больно было мне. Меня просто бесит, что она ведет себя так спокойно! Над ней смеются – она тоже смеется, ее бьют, а она улыбается! Нормальные дети так себя не ведут… Но с другой стороны… Я восхищаюсь ей. Правда. Хотела бы я быть… такой же дурочкой, как и она. - Чтоб быть, как Дурочка, надо родиться Дурочкой, - Джимми вяло улыбнулся. – Знаешь, если бы моя мама узнала, что я промышляю чем-то подобным… Она бы разочаровалась во мне. Ее маленькое сокровище никогда бы… Не издевалось ни над кем. - Мы плохие люди, Джимми? – вопрос Кэти прозвучал почти болезненно. Она помнила ситуацию с лесом, все смешки над Дурочкой, вчерашнюю историю... - Мы… - Джимми замялся. – Наверное… Хотел бы я просто оправдаться тем, что мы сломленные дети, но… Но нет! Мы мрази. - А если мы извинимся? Вот проснуться все – мы при всех подойдем и извинимся! – в голосе Кэти мелькнула надежда. – Это… Никак не исправит нашего положения, но… Так мы, может, станем хоть на немного лучше. Джимми слабо улыбнулся. - Может, хоть совесть давить не будет… Кэти… Нам надо было раньше рассказать друг другу… О наших жизнях до приюта. Может, тогда бы нас не сгрызали эти чувства одиночества, собственной никчемности и вины? Вины перед погибшими родными, перед друг другом, перед… Элизабет? Кэти не ответила. Она молча подошла к небольшой ямке рядом с могилкой и вытащила оттуда же таких же креста из палочек под эскимо, видимо, неудачные экземпляры. Девочка протянула их Джимми. - Как их звали? - Феликс и Элеонора, - пробормотал Джимми, понимая, к чему клонит подруга. Девочка вытащила из кармана фломастер, который успела стащить ранее, и аккуратно вывела имена на крестах. Она воткнула их рядом с «могилой» Генри. - Как думаешь, они позаботятся друг о друге на том свете? - Я сомневаюсь, что… - Джимми хотел сказать: «что мои родители заботились бы о наркомане», но промолчал. – Конечно. Они бы… Подружились. - Ты обещал устроить со мной бег на перегонки, - резко напомнила Кэти, потрепав друга по голове и поднимая его с земли. Джимми, поняв, что разговор о родителях, о брате и о прошлом окончен, слабо улыбнулся. - Сперва сопли, а потом смех? - Сделай вид, что этого разговора никогда не было! Не каждый день я рассказываю, как мой брат заменил мне родителей, знаешь ли. Джимми не ответил. Он позволил Кэти осалить себя, дал ей фору в пять секунд, а затем рванул за рыжей девчонкой. Через секунду оба уже катились по земле в овраг. Кэти запачкала свою белую футболку зеленью молодой летней травы, а Джимми, в свою очередь, окончательно содрал локти. С секунду двое детей лежали друг на друге, переваривая, что только что произошло, а потом засмеялись, искренне, по-детски, так, как должны смеяться их ровесники, у которых все в жизни было хорошо, которые не знали боли потерь и страха быть слабыми. Резко Джимми спохватился: медведя в его руках не оказалось. Мальчик быстро вскочил, оглядываясь в поисках игрушки. К его облегчению, медведь лежал неподалеку: он зацепился за ветку кустарника. Мальчик уж было потянулся к нему, но резкая боль в руке заставила его отпрянуть. Кошка. Черная, жирная кошка, появившаяся непонятно, когда, и непонятно, откуда. Чернушка шипела, выгибала спину и хвост. - Эй, ты чего? – Джимми растерялся. Он снова потянулся к игрушке, но кошка огрела его когтями по руке, от чего мальчик зашипел и вновь отпрянул. – Это мое! Кошка не ответила, хотя… Что она вообще могла ответить? Это кошка, у нее нет способности говорить, как у человека. - Что там такое? – Кэти тоже поднялась с земли. Девочка сузила глаза. С тех пор, как это животное выплюнуло ей в ботинок кусок собственной шерсти, девочка ее недолюбливала… Мягко сказать. – Пни ее, она и уйдет. Кошке такой тон не понравился. Она резко схватила плюшевого медведя зубами с силой, явно не свойственной для кошки, а затем развернулась и рванула прочь, при том еще так помахивая хвостом, словно зазывая ребят за собой. Первую секунду дети молча стояли, смотря вслед животному. Первым из ступора вырвался Джимми. Самое ценное сокровище в его жизни отобрала кошка! Мерзкая, жирная кошка! Мальчик дрожал от ярости, казалось, словно даже сосуды в его глазах полопались. - Отдай, отдай! – Джимми, забыв про подругу, рванул вперед с такой скоростью, с какой, кажется, ни Джерри, ни Майкл никогда не бежали. – Мерзкое животное! Ничтожный зверь! Кэти, не ожидавшая такого от друга, поспешила за ним. На удивление, как бы быстро дети не бежали, кошку нагнать они не могли: четыре черные лапы, уже натренированные временем, были намного быстрее их детских ног. Кошка перелетела через ручей так грациозно, словно дикая пантера. Джимми, в свою очередь, чуть снова не поскользнулся на камне, но вовремя успел восстановить равновесие. Не повезло уже Кэти, которая с размаху влетела в спину друга и уж было упала в воду, но мальчик вовремя поймал ее за руку. Он дернул девочку назад, на себя, чтоб та уж точно встала ровно и не упала, а после вновь припустился бегом за кошкой, которая остановилась перед кустами ежевики, словно специально поджидая ребят. - Еще и дразнит, сука черная! – прошипела Кэти, снимая с себя ботинок. Кошка, поняв, что замышляет девочка, юркнула в кусты. Джимми рванул за ней, абсолютно забыв про шипы. В этот момент ботинок его подруги уже летел, как она думала, в кошку, но попал прямо в голову парня. Джимми зашипел, схватился за затылок и обернулся к Кэти. В этот момент одна из веток ежевики хлестнула паренька по лицу, поцарапав губу. Джимми схватился за место, куда его хлестнула ветка, но не успел он прийти в себя, как снова заметил морду Чернушки. Кошка уже выбралась из кустов и сидела прямо напротив мальчика, все еще сжимая в зубах игрушку, держала она ее при этом так заботливо, за шкирку, словно это был ее котенок. Чернушка сузила глаза, словно насмехалась над ребятами. - Ах ты сволочь! – Джимми, забыв про боль, пошел на пролом через кусты, вырывая цепляющиеся за одежду шипастые ветки. Ладони мальчика были разодраны в кровь, казалось, словно он и вправду сражался с каким-то зверем и выбрался из схватки живым. Кэти, обув свой ботинок назад, неловко засеменила за Джимми по дороге, которую мальчик неосознанно проложил своей яростью. Почему-то кошка мчалась именно к тому месту, где всегда играли дети – заброшенной дороге. Конечно, «заброшенной» эту дорогу называли только жители приюта, и на то вполне были причины. Шла она из ниоткуда, и уходила также в никуда, буквально. Резко начиналась и также резко заканчивалась. Ходили слухи, что дорога должна была соединять два города: Брайар-Кросс и Витриоль, в котором и находился монастырь… Ну, то есть он находился за городом, но чисто формально к нему относился. Заложив асфальт на половину, люди резко передумали, развернулись и ушли, а уже сделанная часть дороги так и осталась гнить под тяжестью времени, ненужная абсолютно никому, ровно также, как и жители монастыря имени святой Розалинды не были нужны этому миру. В трещинах прорастали цветы, а с отвалившимися кусками каменного состава дети весело играли, представляя, что это либо мяч, либо материал для постройки всяких зданий из земли, песка и камней. По дороге свободно передвигались животные, Мику, например, однажды засняла, как мама-утка со своими детишками, покрякивая и переваливаясь с ноги на ногу, шла к озеру. Потом из ниоткуда появился огромный сокол, схватил одного из утят и скрылся. Мику тогда стояла в ступоре, не зная, в какой момент милая картина превратилась в трагедию. Для того, чтоб не нанести и так уже пострадавшей психике других жителей монастыря еще больший вред, девушка, на всякий случай, обрезала ту часть видео, где сокол улетал с утенком в когтях. Для Джимми и Кэти эта дорога была раздольем: на ней можно была устраивать бег на перегонки, выполнять акробатические трюки, которым их научила Эмили, да и просто играть. Конечно, сидеть на старом, потрескавшемся асфальте было прохладно, да и Кэтрин, которой было лишь бы обломать все веселье, иногда орала детям: «а ну встали быстро! Муравьи вам в зад залезут, кишки прогрызут и сдохните вы от кровопотери. Потом, лежа в кровати и умирая, меня вспоминать будете, говорить: «Вот была права наша старая монахиня (Кэтрин было всего лишь 36, но почему-то она все равно считала себя пожилой дамой) права, а мы, гады такие, ее не слушали, вот теперь и умираем!»», но для детей это все было не минусом, а еще добавкой к развлекаловке. Все фразы, сказанные Кэтрин, быстро становились в приюте фразеологизмами или разлетались на анекдоты. Одной из любимых игр Джимми и Кэти была: «передразни монахиню как можно обиднее», это они делать умели, потому выходили всегда победителями. Майкл по какой-то причине, которую не хотел оглашать другим, дороги побаивался, потому не смел лишний раз даже смотреть в ее сторону. Когда ему все-таки приходилось пересекать путь, например, чтоб сходить к озеру, колодцу или просто развеяться в лес, одноглазый делал глубокий вдох, зажмуривался и шел, как на казнь. Когда дорога была пересечена, а вместо асфальта под ногами оказывалась мягкая почва, вот тогда-то Майкл и открывал глаз. Он облегченно выдыхал, а потом начинал нервно хихикать, обхватив себя за плечи. Даже Мику, знающая его большую часть своей жизни, не понимала такого поведения. Да, она знала, что Майкл чудной, но никогда не думала, до какой степени. Другим детям ходить сюда старший не запрещал, но все-таки иногда наблюдал, строго сомкнув черные брови на переносице. Когда кто-то из детей отходил слишком далеко от монастыря, Майкл, как пес, срывался с места и орал: «назад, назад!», при том так отчаянно, словно вдалеке находился не город, не цивилизация, а огромная пропасть, кишащая монстрами и еще неизвестно, чем. Такое поведение всегда доброго и спокойного старшего пугало детей, но ослушаться они не смели: громила все равно нагнал бы их, схватил за шкирку, и потащил назад. Такое уже было однажды, когда Джерри поспорил с Томом, что сможет добежать до города за час и вернуться за столько же. Только мальчик взял разгон, только почувствовал запах свободы, только потерял из виду это старое, ненавистное здание монастыря… Как что-то большое и тяжелое сбило его с ног. Джерри, разодравший колени и локти, в ужасе повернулся. Майкл. Запыхавшийся пират, явно мчавшийся следом, тяжело дышал, переводя дух, но Джерри держал крепкой, почти мертвой хваткой. Он ничего не сказал, но на его лице было видно одно: ужас, почти первобытный ужас, как у зверя, загнанного в угол людьми. Майкл тогда просто молча взял Джерри на руки и пошел назад к приюту в полном молчании. Джерри и сам не решался спросить, что произошло тогда, просто смотрел в землю всю дорогу. А когда Майкл все-таки спустил его с рук, обнял одноглазого. Монахини так и нашли этих двоих: прижимающимися друг к другу так, словно ничего дороже больше в жизни их не было. Кэти снова сняла ботинок, не для того, чтоб метнуть в кошку, а чтоб вытряхнуть попавший туда камушек. Джимми, уже достаточно выдохшийся, но не потерявший решительность вернуть себе медведя, шел вперед. Изодранные о ветки руки болели, уставшие ноги ныли, но взгляд, полный ярости и ненависти, оставался прежним. Кошка, явно тоже уставшая, медленно поднималась по холмику, который как раз-таки и вел к дороге. Еще немного, и животное бы скрылось в лесу, а там уже плакала памятная вещь Джимми. Чернушка была уже на середине пути, когда мальчик вдруг выхватил ботинок из рук замешкавшейся Кэти и метнул его прямо в черное существо. Он не ожидал абсолютно ничего, кинул просто наотмашь, но… Попал. Кошка взвыла, выпустила медведя из зубов прямо по середине дороги. Ботинок угодил ей прямо по спине. Животное, скрючившись, скрылось в ближайших кустах, издав вой побежденного. Джимми, не ожидавший собственной победы, воодушевился. Кэти, растерянная и без ботинка, строго посмотрела на друга. Тот неловко улыбнулся, как бы тем самым извиняясь, а затем уже, забыв про боль, рванул к своему самому заветному сокровищу в жизни. Почти поднявшись на холм, мальчик споткнулся о кочку, растянулся на асфальте. Не вставая, Джимми сперва швырнул ботинок назад его владелице, а затем уже подполз к игрушке. Пальцы потянулись к потрепанному светло-коричневому меху. Мальчик слабо улыбнулся. Сейчас он вновь почувствует запах старой жизни, когда все было прекрасно, заглянув в глаза к медведю он вновь вспомнит маму, а впившись в мягкие лапки на ум придут руки папы… Эти мысли, полностью поглотившие разум мальчика, опьяняли сильнее любого алкоголя, сносили голову сильнее любых наркотиков. Не было Рая и Ада, не было этого монастыря, не было Бога… Был только Джимми, этот медведь и Кэти, больше никого мальчику было не надо. Рука мальчика коснулась медведя одновременно с чьей-то чужой рукой. Джимми вздрогнул. Сперва он принял эту худую, бледную женскую руку с черными ногтями, почему-то очень острыми, за руку Мику. Схожести правда были, но нет: у японки на мизинце была родинка, а ногти были короче и имели скорей черно-фиолетовый оттенок, нежели прям черный. Да и как Мику, которая, если судить по времени, должна все еще нежиться в кровати, смогла оказаться на этом месте в столь короткий срок, и дети издалека не увидели ее уже стоящей наверху? Не пряталась же девушка все это время в кустах? Джимми молча поднял голову, взглянув на владелицу руки. Перед ним стояла дама в монашеском одеянии, таком же, как у Софи и Кэтрин, только апостольник ее был чуть поврежден на концах. Мальчик, увидев незнакомку, неловко вскрикнул и отскочил назад, все еще оставаясь на асфальте. Красные глаза женщины внимательно осматривали Джимми, а затем переметнулись на не менее растерянную Кэти. Монахиня встала, подняв плюшевого медвежонка и отряхнув его. Голова женщины загородила все еще поднимающееся солнце, тем самым казалось, словно у нее нимб, как у святых на иконах. - Милая вещица, - сладким, как мед, голосом произнесла женщина, не обращая на детей внимания. - Это… Мое, - неловко пробормотал Джимми, поднимаясь с земли и не соизволив отряхнуться. - Так бери, ежели твое, - спокойно произнесла монахиня, протягивая игрушку назад. Мальчик неловко забрал свою вещь и отступил, поравнявшись с застывшей Кэти. Сейчас две пары любопытных глаз пялились на неизвестную женщину, которая, как кошка, появилась из неоткуда. Она была не пухлой, как Кэтрин, но и не худой, как Софи. Рост ее тоже был чем-то среднем между ростом Валькирии и Плаксы. Глаза не излучали злобы, но и тепла в них тоже не было. Странная женщина. - Тед, какая встреча! – слабо улыбнувшись, женщина сделала шаг к Джимми. - Я… Я не Тед, я Джимми, - мальчик неловко взял подругу за руку. Дети редко видели незнакомых людей, которые еще и хотели с ними взаимодействовать, отчего постоянно впадали в ступор, видя «чужого» взрослого. Монахиня не растерялась, она молча повернулась к Кэти. - О, а ты, должно быть, Беверли? – Женщина сделала шаг к детям, от чего двое, как по команде, неловко отступили назад. - Кэти… - неуверенно представилась девочка. Вся ее стервозность и бойкий характер мигом испарились. - Вот оно как, ну, вот и познакомились. Можете звать меня, как вам угодно, но я предпочитаю имя «Люси», - женщина мило улыбнулась. - Больная какая-то, - тихо прошептала Кэти на ухо другу. - Вы тут одни? – Люси мило улыбнулась, спрятав руки за спиной. Джимми уже открыл рот, чтоб ответить, но рыжая девочка быстро ущипнула его в бок. - Нет-нет! Вот туда ушел наш… Старший брат! Выгулять наших овчарок и бульдогов! Джимми приподнял бровь. Какая же это была глупая и неправдоподобная ложь. Кто серьезно поверит, что в этом захудалом месте, где дети с трудом сводят концы с концами, есть деньги, чтоб содержать еще и собак? - Ого, - монахиня сделала удивленное лицо. – А вы почему отбились от стаи, корги и чихуахуа? Кэти сжала руку друга почти до крови. Краем глаза она взглянула на Джимми, словно говоря: «она издевается над нами, да?!». - Мы… Не отбились, - неловко пробормотал Джимми. - Тогда почему пока кто-то спит в женской комнате, кто-то в мужской, кто-то в монашеской, а кто-то в подвале… - на последнее слово Люси сделала особый намек. – Вы бродите под открытым небом? Воцарилось неловкое молчание. - Мы… - Кэти не нашлась, что сказать. - Откуда вы знаете, что кто-то из наших спит в подвале? – вдруг спросил Джимми, посмотрев прямо в алые глаза монахине. Кэти спряталась за друга. Правда, почему ей не пришел этот вопрос на ум раньше? Не во всех относительно нормальных приютах, а монастырь имени святой Розалинды таким и считали, дети спят в подвалах. Дама перед ними явно знает куда больше. - Знаю, - пожала плечами Люси. – Я много чего знаю. Например то, что в юности Кэтрин снималась для порнографических журналов, а Софи когда-то не смогла сдержать язык за зубами и сказала то, что следовало бы умолчать и похоронить где-то внутри своего сознания. Дети, как испуганные котята, снова замерли. Они не знали, что их удивило больше: что Софи вообще способна говорить что-то кроме «бедные мои детки», или что на Кэтрин, скорей всего, был спрос. - А еще я знаю, что есть те, по кому вы очень грустите, - Люси драматично прижала руку к груди. – Кэти, милая, как думаешь, Генри был бы очень рад, узнав, что его «проект» … Сорвался? Бедняжка, его ведь на работе абсолютно ни во что не ставили, хотя его фотография, с огромными мешками под глазами и подписью «лучший сотрудник месяца», висела на самом видном месте. Сам владелец того торгового центра ее повесил… А чуть позже рядом с этой фотографией появился плакат с тем же уставшим лицом Генри, но с подписью: «пропал без вести». Хорошим, однако, мальчишкой был твой братец. Не каждый рискнет пожертвовать своим будущим и здоровьем ради ребенка, который даже не его. Может, поэтому он и подсел на иглу? Потому что не видел своего дальнейшего будущего? У него не было должного образования, не было достаточного количества денег… Даже та халупа, в которой вы жили, была не его. Когда-то он, наверное, и видел в тебе смысл своего существования… Но потом… Просто понял, что с тобой ему абсолютно ничего не светит, и проще уж просто откинуть всю ответственность. Девочка отпрянула. Глаза ее расширились, а колени задрожали. - Откуда вы… Знаете его? – Кэти стала пытаться найти в лице монахини ответ хоть на один свой вопрос. - Джимми, душенька, твоя бедная, несчастная мать несколько часов корчилась о боли, дабы принести тебя в этот свет, - проигнорировав вопрос Кэти, продолжила щебетать Люси. – Как она была рада смотреть, как ее маленький комочек пищит, прижимаясь всем телом к ее груди. Бедная Эвелин, правда верила, что ты вырастишь хорошим человеком… Отец твой тоже верил, что его малыш, такой милый, щекастый и беззащитный, добьется успехов в будущем и будет защищать слабых… Ну, мужчина, что с них взять? У всех мысли насчет собственных детей одинаковы – пусть будут сильными, добрыми и верными… - Что вы хотите? – грубо оборвал Джимми. Если эта женщина будет давить, то мальчик не выдержит: разрыдается прям здесь. Кем бы эта монахиня не была, он выстоит, не покажет слабости. – Нам нельзя разговаривать с незнакомыми взрослыми. - Мы же уже познакомились, не так ли? Вы раскрыли мне свои настоящие имена, я вам свое, справедливый обмен, - Люси ухмыльнулась, выпрямившись в полный рост и полностью загородив солнце. – Хочу я много чего, начиная от хорошего вина, заканчивая душой поистине невинного… - Можно мы пойдем? – тихо пробормотала Кэти. - Пойдете? Ох, я еще не закончила, подождите, пожалуйста, еще минутку, - Люси обошла детей и встала позади них, положив руки им на плечи, тем самым окончательно загородив путь к отступлению. - Кое-кто очень хочет навестить вас, так сказать, вспомнить былые времена, так сказать. Тонкие руки с острыми когтями невероятно сильно толкнули Джимми и Кэти вперед, прямо в центр дороги. Только сейчас дети заметили, что вокруг них сгущался странный, белый туман, которого раньше определенно не было. Кэти быстро обернулась, ища глазами странную женщину, но и сама Люси уже растворилась в этой белизне. Послышались шаги. Грубые, тяжелые шаги. Кэти быстро обернулась. Из тумана показалась высокая тень. - Майкл? – тихо произнесла девочка. Тень не остановилась, даже не замедлила шаг, просто продолжила свой путь, стуча тяжелой подошвой по старому асфальту. Это был он. Те же лохматые рыжие волосы, уставшие зеленые глаза, впалые щеки… Генри. Ее родной, прекрасный Генри. Кэти, недолго думая, рванула вперед, по ее щекам текли слезы. Джимми сперва хотел ее остановить, но не смог сдвинуться с места: Генри и вправду был огромен, а также походил скорей на ходячего мертвеца, нежели на живого человека. Девочка схватила брата за руку. Она не смела ничего сказать, только плакала и обнимала парня, но как только Кэти подняла голову, радость от встречи с любимым человеком сменилась страхом. Генри смотрел на нее с чистой ненавистью. В его глазах не было ни тепла, ни той былой жизни, что девочка когда-то могла наблюдать каждый вечер. Он резко дернулся, вырывая свою худощавую руку из объятий сестры, а затем продолжил путь, даже не обернувшись. Кэти стояла, молча провожая его взглядом. Слезы продолжали течь по ее щекам, но всхлипывать девочка не смела. Когда Генри окончательно растворился в тумане, Кэтти сползла на асфальт и закрыла лицо руками. - Как пусто становится, когда кто-то уходит, не попрощавшись, верно? – снова послышался приторно-сладкий голос с долей насмешки. – Когда рядом нет никого, кто мог бы защитить, кто мог бы просто быть… Твой брат исчез. Элизабет тоже чувствовала себя потерянной, брошенной. Как будто никто не заметит, если она исчезнет. Джимми услышал знакомый свист сзади. Отец. Он всегда засовывал два пальца в рот и издавал пронзительный свист, когда нужно было подозвать сына. Джимми знал: обернется – попадется в иллюзию, ловушку. Это не его родители, это неправильно… Но душа кричала, требовала увидеться с ними в последний раз. Нет. Надо отпустить мертвых. Он не позволит этому нечто, что выдает себя за монахиню, завладеть его разумом. - Скажи мне, Джимми, ты ведь знаешь, как это, когда мир переворачивается в одно мгновение, не правда ли? – голос продолжал насмехаться. - Когда дорога становится не просто дорогой, а чертой между «было» и «нет»? Твои родители… Они ушли слишком рано. Несправедливо. Ты был свидетелем чужой боли, мальчик мой. Но когда ты сам стал причиной боли, ты забыл, какого это? Тебе было плохо. Ты решил, что можешь причинять боль другим, несправедливо. Люси появилась вновь, вышла из тумана точно также, как когда-то вышел Генри, только в этот раз на руках ее сидела Чернушка с надменным видом. Кэти, дрожа, встала. - Если ты хочешь, чтоб мы извинились перед Элизабет, мы пойдем! Прям сейчас! – громко закричала девочка. Последнее ее слово эхом раздалось по всей территории. - Вы когда-нибудь слышали «Притчу о гвоздях и обидах»?  - красные глаза Люси сфокусировались на обоих детях. – Жил-был один очень вспыльчивый и несдержанный молодой человек. И вот однажды его отец дал ему мешочек с гвоздями и наказал каждый раз, когда он не сдержит своего гнева, вбить один гвоздь в столб забора. В первый день в столбе было несколько десятков гвоздей. На другой неделе он научился сдерживать свой гнев, и с каждым днём число забиваемых в столб гвоздей стало уменьшаться. Наконец пришёл день, когда он ни разу не потерял самообладания. Он рассказал об этом своему отцу и тот сказал, что на сей раз каждый день, когда сыну удастся сдержаться, он может вытащить из столба по одному гвоздю. Шло время, и пришёл день, когда он мог сообщить отцу о том, что в столбе не осталось ни одного гвоздя. Тогда отец взял сына за руку и подвёл к забору: «Ты неплохо справился, но ты видишь, сколько в столбе дыр? Он уже никогда не будет таким как прежде. Когда говоришь человеку что-нибудь злое, у него остаётся такой же шрам, как и эти дыры. И неважно, сколько раз после этого ты извинишься — шрам останется». Кэти встала с земли и молча подошла к другу. Теперь они стояли рядом, опустив головы. И вправду, сколько бы раз они не извинялись, шрамы Элизабет от этого не заживут. Дети взялись за руки, обоих посетила одна и та же мысль: отрезать себе язык, помыть его с мылом и больше никогда им не пользоваться. - Так что же нам сделать? – тихо спросил Джимми. Голос его почти сорвался на отчаянную мольбу. - Умереть. Дети быстро подняли головы, не ожидая такого ответа. Люси молча спустила кошку с рук. - Таким отбросам не место в этом мире, у вас нет будущего, - сухо говорила Люси, при этом ухмыляясь. – Вы думали, что ваши поступки не имеют цены? Ошибаетесь. Прощение… Это не для всех. Холодный воздух застыл, когда последняя прядь темных волос Люси исчезла. Не было ни хлопка, ни вихря, лишь пустота, словно монахини… И не существовало никогда. Джимми моргнул, его разум еще цеплялся за последние, жутко спокойные слова женщины. На мгновение он почувствовал себя легче, чем когда-либо, странное, почти невесомое ощущение. Кэти рядом вздрогнула, обхватив себя руками, словно воздух стал слишком резким. Именно тогда дети услышали это. Сперва – низкий, почти неслышимый гул, едва уловимый на безлюдной дороге. Медленно он нарастал, становясь глубже, переходя в рокот, который уже не мог быть далеким звуком. Туман медленно рассеивался. Взгляд Джимми неосознанно скользнул вдаль по серому, пыльному асфальту. Там, на горизонте, где дорога должна была оборваться, возникла точка. Яркая, агрессивная, красная. Словно капля крови на белом полотне неба. Джимми чувствовал, как холодная дрожь пробегает по его спине, но это не был страх. Это было узнавание. Незначительный, но абсолютно безошибочный изгиб крыла. Конкретная форма решетки радиатора, напоминающая оскаленную пасть. Именно такой капот, который он видел сотни раз на фотографиях в газетах, в полицейских отчетах. И этот оттенок красного – настолько глубокий, настолько безупречный, что он казался ненастоящим. Дыхание мальчика застряло в горле. Голова начала кружиться. Все вокруг потускнело, оставив только это красное, несущееся чудовище, поглощающее расстояние с пугающей скоростью. Это был не просто похожий автомобиль. Это был он. Автомобиль, на котором они с семьей выехали в тот злополучный день. Спустя годы, после бесконечных кошмаров, после всей боли, он снова был здесь. Невообразимое, невозможное. Та же марка. Та же модель. Тот самый кроваво-красный цвет, который навсегда отпечатался в его сознании. Цвет, который он винил в смерти родителей, в его собственной разбитой жизни. В последний, ужасающий момент, когда рев машины стал оглушительным, когда фары ослепили, а ветер от ее движения хлестнул по лицу, Джимми понял. Она несется на них. Не просто проезжает мимо. Мальчик хотел крикнуть Кэти, хотел оттолкнуть ее, но его ноги приросли к асфальту, а крик застрял в горле. Все, что он смог сделать, это расширить глаза, когда красный вихрь заполнил все его зрение, и звук разорвал мир на части. Красная машина, только что мчавшаяся с безумной скоростью, теперь стояла посреди дороги, из-под колес еще курился сизый дым. Водитель – молодой парень, который, кажется, только недавно получил права - судорожно откинулся на спинку сиденья. Его руки вцепились в руль, костяшки побелели. Глаза, широко распахнутые и полные ужаса, бессмысленно смотрели перед собой, туда, где на асфальте лежали две маленькие фигуры. "Что... что я сделал?" – прошептал он, но слова застряли в пересохшем горле. Его мозг, еще секунду назад ясный, вдруг ощущался как вата, словно кто-то выключил его в самый неподходящий. Он ехал по другой дороге, совершенно точно. Куда он, черт возьми, свернул? Почему? Как он оказался здесь? Паника душила его, не позволяя мыслить.

***

- Может, в лес убежали? – Майкл и Мику возвращались от ручья. Почему-то одноглазый думал, что друзья будут находиться именно там, но, не найдя ничего, кроме сделанных кем-то трех могил, решили вернуться. – Далеко они не уйдут, на такое способен только Джерри. Мику вдруг остановилась, сузила и без того узкий глаз и уставилась вдаль. - Что там такое? Машина? - Где? – Майкл проследил за взглядом девушки и замер. Красная машина с помятым бампером, тревожно мечущийся из стороны в сторону паренек, а на асфальте… Нет. Майкл сорвался на бег, сердце отчаянно колотилось в груди. Неприятное предчувствие сжало все внутри. Когда они добежали до места, увиденное заставило Мику вскрикнуть, а Майкла замереть. Кровь его похолодела. На дороге, неподвижно, лежало кровавое месиво, отдаленно напоминающее детей. Рядом замерла та красная машина, которую Майкл узнал – видел однажды в городе. Какие-то подростки гоняли на ней. Водитель тоже Майклу был знаком: этот паренек тыкал в него пальцем когда-то давно, когда совсем маленький мальчик с повязкой на глазу пел в переулке, привлекая внимание прохожих. - Я… Я… - взгляд парня был стеклянным, испуганным. Он в ужасе смотрел на подбежавших ребят. Майкл упал на колени рядом с Джимми, который растянулся на асфальте, неестественно растянувшись. Мальчик слабо застонал, его глаза были расфокусированы, но старшего он узнал. - Джимми! Джимми, ты слышишь меня? – голос Майкла дрожал. Он осторожно поднял голову мальчика и прижал ее к своему плечу. Под ладонью Майкл почувствовал липкое тепло. Невольно парень опустил взгляд на бок младшего и замер. В боку Джимми, точно в месте шрамов, торчали осколки стекла. - Больно… - прохрипел Джимми, губы его дрожали. - Тише, тише, братишка… Ты поправишься, все будет хорошо, - Майкл гладил младшего по волосам, стараясь говорить уверенно, хотя его собственный мир рушился. – Скоро приедут врачи, и боль уйдет. Обещаю, боль уйдет. Его взгляд метнулся к Кэти. Девочка лежала чуть дальше, ее личико было бледным, глаза полузакрыты, а из раны на затылке вытекала вся ее жизнь. Мику была рядом с ней, руки девушки дрожали, пытаясь найти пульс. - Майкл, она… - Мику не смогла договорить, лишь покачала головой. Слеза стекала по ее щеке. Майкл снова сосредоточил внимание на Джимми. Дыхание мальчика стало прерывистым, судорожным. Каждое слово Майкла казалось ложью. Старший прижал Джимми к себе, пытаясь своим теплом прогнать холод, который начал медленно сковывать тело его почти что брата. - Держись, Джимми, пожалуйста…. Пожалуйста… Просто… Все будет хорошо, слышишь? Ты сильный. Боль уйдет… Совсем скоро. Но боль не ушла. - Майкл… Ты… похож на ангела… Скажи Элизабет… Нам очень жаль, - последний хриплый вздох вырвался из груди мальчика, после чего его тело обмякло в руках Майкла. Глаза, которые секунду назад смотрели с болью и мольбой, теперь были пусты. Майкл прижал мертвое тело к себе, зажмурившись. Он чувствовал, как с каждым ударом его собственного сердца мир вокруг становится холоднее. На руках Майкла, в тишине наступившего утра, последние искорки жизни ушли навсегда. Остались лишь кроваво-красная машина, Мику, которая судорожно пыталась набрать номер скорой и полиции, но руки ее должали и не слушались, и сам одноглазый, сидевший сейчас с телом Джимми на руках и незнающий, что делать дальше.

***

Подоспевшие Софи и Кэтрин застыли, смотря на картину перед ними. В глазах более высокой из сестер отражался звериный ужас. Она прикрыла рот руками, не зная, кричать ей, или продолжить стоять так. Госпожа Кэтрин первой оценила ситуацию. Ее взгляд, обычно сосредоточенный и серьезный, холодно анализировал картину. Она смотрела на Майкла, который продолжал прижимать к себе Джимми, на Мику, которая, рыдая, держала маленькую Кэти за руку, на водителя, который все еще стоял в каком-то ауте, на помятую машину. На кровь. - Господи… - прошептала Софи. Ее лицо, обычно озаренное доброй улыбкой, исказилось гримасой боли и неверия. Последняя смерть в приюте произошла двадцать лет назад. Это был несчастный случай: девочка сорвалась с крыши. После трагедии Софи, будучи тогда шестнадцатилетним подростком, стала еще усерднее следить за братьями и сестрами, предотвращая любой несчастный случай. Как… Как она смогла упустить это? Как она смела забыть про безопасность? Кэтрин, не дрогнув, но с явным напряжением, отвела взгляд от водителя и повернулась к Майклу. - Не трогай их. Дождись приезда полиции. Майкл, обессиленный, поднял голову. Его лицо было испачкано кровью Джимми. - Они не дышат, - тихо прошептал он, понимая, что говорит очевидные вещи. Кэтрин кивнула. Она огляделась, ее взгляд скользнул по опустевшей дороге, по кустам, по деревьям. - Нужно что-то делать, пока не приехали власти. Не можем же мы их бросить здесь, на обочине, - произнесла она скорей себе. – Дети скоро выйдут, нельзя, чтоб они это увидели…, может, отнести их в подвал? - Но там Элизабет, - подала голос Софи, кусая ногти. - Элизабет… Да эту Элизабет… - Меня звали? – послышался невинный голосок сзади. Все присутствующие тут же обернулись. Элизабет стояла, держа на руках Чернушку. На голове ее красовался венок из полевых цветов. - Ты… Как выбралась?! – Кэтрин замерла. – Я же точно закрыла дверь на ключ! Элизабет не ответила. Девочка словно не замечала напряжения, не замечала машины, водителя… Крови на лице Майкла. - А что это вы тут делаете? – Элизабет заглянула за плечо Майкла, который всем своим телом старался спрятать от глаз девочки изувеченных детей. Она обомлела. Нет, Элизабет не видела картины полностью, но один лишь взгляд на руку Джимми, все еще сжимающую плюшевого медведя, заставил ее все понять. – Нет… Нет… Кошка спрыгнула с рук девочки и скрылась в ближайших кустах. Кто-то положил руку на плечо Элизабет. Люси. На лице монахини была мягкая, почти ласковая улыбка, которая ранее успокаивала девочку. - Элизабет, - прозвучал сладкий голос. – Ты здесь, дитя мое. Ты все видела, не так ли? Элизабет не слышала. Вернее, слышала, но слова не могли пробиться сквозь стену ужаса. Ее взгляд не был прикован ни к кому из присутствующих. Она просто смотрела вперед. Элизабет впервые увидела смерть. Боль она видела, страдания тоже, но смерть… - Я знаю, это страшно, милая, но иногда… Так должно быть. Чтобы понять… Элизабет не отвечала. Она молча развернулась и рванула прочь, скрывшись в здании приюта. Том, ворча и ища в корзине с чистым бельем свои носки, повернулся к ней. - Элка, Джимми не видела? Мне нужна… - Элизабет не слышала. Девочка шла, как в тумане. Даже Люси, которая чуть ли не кричала что-то в ухо Элизабет, казалась лишь далеким шумом. Зайдя в уборную, Ангелочек тут же рванула к раковине и принялась промывать глаза водой, словно стараясь смыть увиденное. Люси молча смотрела на девочку, скрестив руки на груди. Она абсолютно ни о чем не жалела. У тех детей не было будущего, не было амбиций и надежд. Они не достойны жизни… Ну, так считала Люси, а для нее самой ее мнение было превыше всего.

***

Элизабет не помнила, как прошли похороны. Были ли они вообще? Такое чувство, что два креста с черно-белыми изображениями Джимми и Кэти на них возникли сами собой. На месте, которое местные дети называли «кладбищем», красовался всегда лишь один старый, потрёпанный крест, который почти сломался от времени. На грязной, лежащей на земле табличке, было аккуратно выведено одно лишь имя: «Агнес». Никто не знал, кто эта девочка, как она погибла, но Софи, почему-то, слыша это имя даже в телевизоре, неловко отворачивалась, опускала голову, будто была в чем-то виновата, а затем и вовсе уходила в куда-то. Что же, во всяком случае, теперь у давно умершей девчушки были друзья. Она же… Позаботится о них, да? Что стало с тем водителем и его машиной? Никто не знал. Ни Софи, ни Кэтрин об этом не говорили. Даже Мику, умевшая узнавать все и всегда, в этот раз оказалась бессильна. Из потока мыслей Дурочку вырвал голос Майкла. Он пел. Пел Майкл всегда хорошо, даже когда-то состоял в церковном хоре до того, как у него сломался голос. После этого одноглазый забросил свою карьеру певца, но в редкие моменты иногда можно было вновь услышать то, как нежно парень растягивал некоторые строчки, словно это и вовсе пел не он, а ангел. Другие дети, молча сидевшие за обеденным столом, где сейчас пустовало два места, тут же обернулись к старшему, завороженные его голосом. Песня, которую пел Майкл, была его собственным сочинениям для какой-то жуткой истории, по факту она должна была внушать жуткое чувство, но сейчас песня эта стала объединением для детских сердец, переживающих утрату. Первой песню подхватила Мику, за ней Белла, а потом уже все остальные. Медленно, но верно, детские голоса стали сплетаться в один общий. «Тихие шаги, что смолкли вдруг, Две души расстались, замкнув круг. В этой скорбной мгле, где свечи плачут, Наши детские сердца молчат и прячут Горечь, что ложится на уста. Как же жизнь бывает не проста… О, Господь, прими их в свой покой, От дорог земных, от боли злой. Пусть их души, чистые, как свет, Обретут в чертогах Твоих ответ. Отпусти их в Рай, где нет разлук, Где не слышен злой и страшный стук. Солнечные игры, смех до слёз, Небо голубое, шелест роз. Маленькие тайны, сладкий сон, Почему прервался этот звон? Чей-то жребий, чья ли злая тень Оборвала их последний день?..» Снова послышался куплет. Элизабет, которая единственная не пела, а лишь открывала рот под голоса остальных, да и то вяло и незаметно, поморщилась и отвернулась, замолчав окончательно. Сцена перед ней почему-то казалась Дурочке до безумия странной и неловкой. «Мы стоим, не понимая, вновь, Где же правда, где Твоя любовь? Разве Ты не видишь наши слезы? Наши страхи, как в саду морозы? Одиноких душ, что рвутся прочь, В эту бесконечную, глухую ночь…» Снова припев. Эмили толкнула подругу в плечо, чтоб та тоже пела. Элизабет неловко продолжила открывать рот. «Спите, наши ангелы, спокойно спите. Нас, живых, быть может, защитите... От того, что прячется во тьме, От того, что ждёт и здесь, во сне...» Песня, наконец-то, закончилась. Элизабет облегченно выдохнула, а после вышла из-за стола и скрылась во дворе монастыря. Девочка молча села на гнилые доски и уставилась в пустоту. Она и сама не понимала, жалеет она умерших, или все-таки радуется, что они умерли? Нет, она не может так относится! Элизабет всегда считала себя хорошим человеком, да, со странностями, но человеком. Люси появилась вновь. Из ниоткуда, как кошка. Появилась так, словно всегда здесь и была. Она присела рядом с Элизабет. - Итак, Ангелочек, - снова полился мед в уши Элизабет. – Вот и исчезли те, кто портил тебе жизнь. Элизабет вздохнула. Присутствие Люси казалось ей странно естественным, словно она обязательно должна быть именно в такие моменты. - Да, - тихо прошептала девочка. – Они в земле… Навсегда. - Навсегда, - повторила Люси. В ее голосе не было ни жалости, ни сожаления. – И они не смогут причинить тебе боль. Никогда больше. Дурочка подняла на нее глаза, полные слез, которые вот-вот должны были хлынуть. - Но они мертвы, Люси! Они больше не смогут смеяться, не смогут играть, не смогут… - голос Элизабет оборвался. – Они словно просто… Пропали. Им было больно, Майкл сказал… - Больно? – Люси наклонила голову. Ее взгляд стал пронзительным, лишенным сочувствия. На пальцах она вертела какой-то крестик, почему-то знакомы Элизабет. Точно! Это крестик Кэти. У рыжей была привычка: грызть что-то, когда она нервничала, вот и этот крестик был со следами зубов в самом низу. Дурочка хотела обратить на это внимание монахини, но та продолжила говорить. – Разве не они причиняли боль тебе? Разве не они смеялись над твоими слезами? Разве не они заставляли тебя чувствовать себя ничтожной? Почему ты скорбишь, Элизабет? Зачем оплакивать тех, кто радовался твоим мучениям? - Я… Я не знаю, - Дурочка покачала головой, забыв про крестик. – Мне просто их жаль. Они ведь… Тоже были детьми, как и я. Они тоже… Ну, Джимми потерял родителей, а у Кэти брат пропал. Может, поэтому они были злыми? Может, им просто было страшно? - Страшно? – Люси холодно усмехнулась. – Быть злым – это выбор, Элизабет. Даже если он рожден страхом. Твой страх был настоящим, а их – оружием против тебя. Ты была жертвой, они – мучителями. Ты оплакиваешь руку, которая тебя била? Глаза, которые смотрели на тебя с презрением? - Но я не желала им смерти! – Элизабет вскочила и встала прямо перед Люси. – Да, я хотела, чтоб они прекратили. Чтоб оставили меня в покое. Но… Но не так! Я не хотела, чтоб они погибли. Лицо Люси стало жестким, но голос оставался спокойным. - Иногда, Ангелочек, единственный способ оставить тебя в покое – убить это зло. Они бы изменились, если бы остались живы? Ты думаешь, они раскаются и станут добрыми? Люди редко меняются сами. Иногда им нужен… Убедительный аргумент. Этот аргумент был дан. Теперь ты свободна. Разве это не самое главное? Элизабет сжалась, ее взгляд стал отчуждённым. Галлюцинация говорила мудрые вещи, но почему-то они казались… Неправильными. - Я не знаю, - тихо прошептала Дурочка, отворачиваясь. Голос Люси превратился в фоновый шум, в зловещий ропот, заглушенный криком собственной совести Дурочки. В ее маленьком мире что-то безвозвратно сломалось. Добро и зло вдруг стали неотличимы. Люси лишь наблюдала. Ее губы чуть тронула легкая улыбка. Она видела, как в невинных глаза девочки зажигается огонек пугающего знания. Знания о том, что есть цена, которую платит не только жертва. Цена, которую невозможно подсчитать. Монахиня поднялась. Она сделала шаг к Элизабет, а потом села на одно колено перед ней, зазывая в объятия. Недолго думая, девочка молча подбежала к ней и крепко прижалась своей щекой к щеке подруги. В голове Дурочки пронеслась лишь одна мысль: «Плевать на боль, плевать на смерти, плевать на всех. Пока со мной госпожа Люси… Мне будет по-настоящему хорошо».