Глава IV: Flashback

Темнота сгущалась между обшарпанными домами, пропитывая воздух запахом перегоревшего масла и влажного бетона. Эмти шагал по разбитому тротуару, намеренно вдавливая каблуки в трещины асфальта — ему нравилось, как крошились края под его весом. В кармане толстовки лежала пачка купюр, и каждый их шелест отдавался в висках горячей волной.  Трое вышли из-за угла мусорного контейнера синхронно, будто ждали его.  — Эй, кореш, — самый рослый блокировал путь, расставив руки, как продавленный диван. — Поговорить надо.  Эмти остановился, но не отпрянул. Его пальцы сами сжались в кармане, ногти впились в ладонь.  — Видишь ли, тут проблема, — второй, с прыщами, похожими на россыпь битого стекла, крутил в руках нож-бабочку. — Мы типа патруль района. А ты… не местный.  Третий, тощий, как голодный шакал, зашёл сбоку, наступая на разлитую газировку. Пузырьки лопались под его кроссовками с фальшивыми галочками.  — Плата за проход — пятьсот койлов. Или… — он кивнул на нож.  Эмти медленно выдохнул. В ушах зазвенело.  — Или что? — его голос прозвучал тише обычного, но в нём дрожала сталь.  — Или мы тебя… э-э-э… — прыщавый замялся, не ожидая вопроса.  Удар пришёл неожиданно даже для самого Эмти. Его кулак врезался в горло рослого со звуком ломающегося арбуза. Тот захрипел, схватился за шею и рухнул на колени.  — Сука! — прыщавый взвизгнул, роняя нож.  Эмти уже не сдерживался. Всё тело горело, как короткое замыкание. Он поймал второго за волосы и с размаху всадил его лицом в стену. Нос хрустнул, оставив на кирпиче кровавый веер.  — Вызывайте полицию! — зарычал он, выдирая из мусора ржавую трубу. — Вызывайте, блядь!  Тощий уже бежал, спотыкаясь о собственные ноги. Прыщавый, истекая соплями и кровью, полз за ним, оставляя на асфальте влажный след.  Эмти размахнулся и вогнал трубу в ближайший контейнер. Металл завизжал, оставляя вмятину.  — Крысы…  Он пнул потерянный нож в канализационный сток, развернулся и пошёл прочь, не глядя на хрипящего рослого. Тот всё ещё сидел на кортах, пузырясь слюной.  Где-то впереди замигали синие огни. Эмти свернул в чёрный проход между гаражами, где даже луна не находила дороги.  «Завтра у Яписа серьёзное дело», — напомнил он себе, но мысли путались, как провода под напряжением.  Из кармана донёсся тихий звук — кот мяукнул в трубку оставленного на громкой связи телефона.  — Иду, ублюдок, — хрипло усмехнулся Эмти, ускоряя шаг.  Тень за ним растягивалась, как клякса, сливаясь с ночью. Утро в конторе Яписа встретило Эмти запахом перегара и пыли. Он шагнул через порог, нога скользнула по пустой бутылке из-под дешевого пива, валявшейся среди окурков. Потеряв равновесие, Эмти резко выбросил руку вперед, цепляясь за воздух. Пистолет в кармане ветровки, забытый на предохранитель после вчерашнего фургона, рванул с оглушительным грохотом. Гильза звонко упала на бетонный пол. Пуля пробила ржавую жесть потолка, оставив аккуратную дыру, из которой посыпалась серая труха. Пыль зависла в луче утреннего света, пробившегося через зарешеченное окно. В конторе воцарилась мертвая тишина. Охранники застыли, руки замерли у кобур. Япис, сидевший за столом и пересчитывавший пачку кредиток, медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по Эмти, по дыре в потолке, по бутылке… и вдруг его лицо исказилось немой судорогой. Из груди вырвался не смех, а что-то вроде хриплого карканья – глухого, надрывного, лишенного всякой веселости. — Ха… Ха-ха-ааргх! — Он схватился за живот, из глаз брызнули слезы, но не от смеха, а от какой-то животной, почти болезненной истерики. — И-идиот! Ты… ты чуть… себя не… ха-аргх! — Он давился, стуча кулаком по столу, пока охранники неуверенно переглядывались. — Бутылка! Пистолет! Потолок! Классика, блядь! Ха-ха-арргх! Истерика стихла так же внезапно, как и началась. Япис вытер лицо рукавом грязной рубахи, дыхание выравнивалось, но в глазах осталась ледяная, мокрым камнем, веселинка. Он швырнул на стол пачку денег, которую считал. — Раз уж ты так… энергично начинаешь день, Эмти, — голос стал низким, резким, как скребущийся по металлу нож, — держи задание. Тоже бодрое. Район «Золотые Вязы». Особняк №17. Там живет некто Секиро Филиппов. Бывший наш… дистрибьютор. Решил, что умнее всех. Спиздил партию кокаина на полмиллиона. Целую. И думает, что мы его не найдем. — Япис встал, подошел вплотную. От него пахло немытым хуем, табаком и чем-то химически-едким. — Найди его. Объясни, что так не делается. Наглядно. Пальцы. Оба хватательных. Чтобы впредь неповадно было. Пальцы — это как буквы алфавита, Эмти. Вырвешь пару — и человеку сложнее писать доносы. Понял? Эмти молча кивнул, подбирая с пола гильзу. Она была еще теплая. Пистолет он перезарядил с ледяными пальцами, поставил на предохранитель. Стыд от глупой ошибки сменился знакомым холодом в груди. Работа. «Золотые Вязы» были другим миром. Воздух пах свежескошенной травой и дорогими духами, а не мазутом и отчаянием. Тени от стройных кленов ложились на идеальный асфальт. Особняк №17 был не кричащим, но солидным: кирпич цвета охры, темные ставни, аккуратный газон. Дом успеха, дом предателя. Эмти обошел его с тыла. Высокий забор с кованными элементами, но калитка в сад закрыта на простой замок. Отмычка из набора, купленного когда-то из любопытства и спизженная из кармана Яписа, скользнула в скважину. Два щелчка — и калитка послушно открылась. Сад был тихим, ухоженным. Фонтанчик журчал где-то за розами. Эмти проскользнул к черному ходу. Дверь здесь была прочнее, но и ее замок сдался через минуту нервной возни. Внутри пахло воском, деревом и покоем. Паркет блестел. Дорогие, но не кричащие вещи: фарфоровая статуэтка на полке, старинный глобус. Эмти нашел кабинет. Большой дубовый стол, стеллажи с книгами, кожаное кресло. Идеальное место для разговора. Он потушил свет, встал в угол за тяжелой портьерой. И ждал. Часы на камине тикали громко, отмеряя секунды до неизбежного. В голове была пустота. Он сосредоточился на дыхании, на весе пистолета в руке. «Пальцы. Оба хватательных». Механика. Работа. Ключ щелкнул в замке парадной двери. Шаги по холлу. Уверенные, неспешные. Дверь кабинета открылась. Свет из прихожей выхватил силуэт мужчины средних лет в дорогом, но небрежно надетом кардигане. Он щелкнул выключателем… Эмти шагнул из-за портьеры. Пистолетный ствол уперся точно в висок, еще до того, как мужчина успел понять, что свет не зажегся. — Без движений, — голос Эмти звучал чужим, металлическим. — Руки на стол. Ладонями вниз. Мужчина вздрогнул, как от удара током. Он медленно, очень медленно поднял руки и прижал ладони к полированной поверхности стола. Его дыхание участилось. — Кто… кто вы? Что вам нужно? Деньги? Берите… — голос дрожал, но Эмти узнал его. Узнал сразу, как только тот заговорил без паники, с той самой характерной, чуть хрипловатой интонацией. Бывший преподаватель социальной философии в том самом университете, где Эмти когда-то пытался быть другим. Учитель. Тот самый, который… — Эмти? — шепотом выдавил из себя Филиппов, медленно поворачивая голову, пытаясь разглядеть лицо в полутьме. Пистолет жестко прижался к виску, заставляя его замереть. — Эмти Тотосиодо? Боже… Это… это ты? Голос… Я узнал голос! Эмти не отвечал. Мир сузился до точки на затылке перед дулом. Но что-то внутри, ледяное и твердое, вдруг дало трещину. Запах кабинета смешался с другим запахом — пыльных университетских коридоров, старой бумаги и… грушевого самогона. *Холодный ноябрь. Подвал общаги. Тусклая лампочка. На столе — пластиковая бутылка с мутноватой жидкостью и две граненых стопки. Эмти, первокурсник, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей над безнадежным курсовым по Гоббсу. Секиро, молодой еще преподаватель, с усталыми, но живыми глазами.* *— Ну, Эмти, — вздохнул Филиппов, наливая стопки, — твои рассуждения о «войне всех против всех»… они оригинальны. До безобразия. До полной неадекватности заданию. — Он чокнулся стопкой с Эмти. — Но черт побери, в них есть своя правда. Выпьем за твою… уникальность?* *Грушевый самогон обжег горло, согревая изнутри. Эмти закашлялся. Филиппов усмехнулся.* *— Тяжело? Жизнь тяжелее, парень. Вот смотри… — Он достал из папки зачетку Эмти. — Философия — «неуд». Опять. Четвертая попытка. Декан уже на стене чешется. — Он посмотрел Эмти прямо в глаза. — Я тебе дам один шанс. Один. Завтра в десять, кабинет 304. Пустой. На столе будет лежать билет и… правильные ответы. На пять минут. Потом я зайду. Ты понял?* *Эмти кивнул, онемев. Благодарность смешалась со стыдом и диким облегчением.* *— Зачем? — выдавил он.* *Филиппов налил еще. Его лицо стало серьезным.* *— Потому что вижу — ты не тупица. Ты просто… потерянный. И потому что иногда правила существуют, чтобы их нарушали. Во имя чего-то более важного. Выпьем за бунт, Эмти. Маленький, тихий бунт против системы.* Пистолет все так же давил на висок Секиро. Но рука Эмти дрожала. Дрожала впервые за долгие месяцы. Внутри бушевал ураган. Учитель. Тот, кто протянул руку. Кто увидел в нем не тупицу, а потерянного. Кто рискнул ради него. И вот он стоит здесь, с пистолетом, чтобы сломать ему руки. По приказу Яписа. Ради денег? Ради иллюзии цели? Ради кота, ждущего дома? — Эмти… сынок… — Филиппов говорил шепотом, слезы текли по его щекам, смешиваясь с потом у виска. — Не делай этого… Ты же не убийца… Я помню тебя… Помню твои глаза на той защите, когда ты наконец-то сдал… Помнишь самогон? Груши? Ты сказал, он пахнет надеждой… Не убивай эту надежду в себе… Пожалуйста… Возьми деньги… Все, что есть… Уходи… Забудь этих ублюдков… Каждая его фраза била, как молот. Эмти смотрел в пустоту за окном, в идеальный вечерний сад. Его взгляд стал стеклянным, отрешенным. Дилемма разрывала его на части. Предать Яписа — смерть. Предать себя, того парня из подвала, выпивавшего за «маленький бунт» — другая смерть. Медленная. Что тяжелее? Что важнее? Кто он теперь? Менеджер? Гангстер? Никто? — Я… — Эмти попытался что-то сказать, но голос сорвался. Он отвел ствол на сантиметр от виска Филиппова. Его рука опустилась. — Уходи… — прохрипел он. — Прямо сейчас… Беги… далеко… Надежда мелькнула в глазах учителя. Он начал медленно, очень медленно отодвигать ладони от стола, чтобы развернуться… Тень отделилась от более глубокой тени в углу кабинета, за дверью, которую Эмти не заметил. Япис. Он вошел бесшумно, как призрак. В его руке был не «Глок», а длинный, тонкий пистолет с глушителем. Лицо было каменным, без тени истерики или усмешки. Только абсолютная, мертвая пустота. — Слабость, Эмти, — тихо произнес Япис. Голос был спокойным, как поверхность гроба. — Смертельная слабость. Он поднял руку. Филиппов только начал оборачиваться на новый голос, его глаза широко распахнулись от ужаса и непонимания. … Звук был негромким, хлюпающим, как лопнувший помидор. Но эффект — сокрушительным. Пуля вошла в правую височную кость Секиро чуть выше того места, куда секунду назад был приставлен ствол Эмти. На мгновение показалось, что голова учителя просто дёрнулась. Потом из аккуратной темной дырочки хлынула ярко-алая, почти алая струйка, смешанная с чем-то серовато-розовым. Она брызнула на полированную столешницу, на разложенные бумаги, на глянцевую обложку какой-то книги. Филиппов не упал сразу. Он медленно, как в замедленной съемке, начал оседать. Его тело сползло со стула на паркет с глухим стуком. Глаза были широко открыты, смотрели куда-то мимо Эмти, в потолок, с выражением глубочайшего изумления. Кровь растекалась из-под головы быстрее, образуя темное, блестящее озеро, отражающее свет из прихожей. Она подтекала к ногам Эмти, теплая и липкая. Запах меди и смерти мгновенно наполнил кабинет, перебивая запах воска и книг. Капли попали на фарфоровую слониху на полке, оставив алые подтеки на белоснежной глазури. Эмти замер. Весь мир сузился до этого растущего кровавого пятна, до остекленевших глаз учителя, до теплой липкости на его ботинках. Он не чувствовал своего тела. Только дикую, рвущуюся наружу пустоту и леденящий холод в самой глубине груди. Слезы подступили к горлу, жгучим комом, но он сжал челюсти до хруста, не давая им вырваться. Дрожь, с которой он боролся секунду назад, исчезла. Осталась только каменная скованность. Япис спокойно опустил пистолет с глушителем. Он подошел к столу, посмотрел на разбрызганные мозги и кровь на бумагах, потом поднял взгляд на Эмти. Его глаза были бездонными колодцами, в которых не отражалось ничего живого. — Вот видишь, — произнес он тихо, почти ласково, указывая глушителем на тело. — Он пытался писать свою историю. Не по нашим правилам. Посмотри, чем закончились его буквы. — Япис сделал паузу, его взгляд впился в Эмти, словно скальпелем резал душу. — Запомни этот момент, Эмти. Запомни запах. Запомни, как выглядит совесть, когда ее выстреливают в лоб. Она всегда пахнет медью и дерьмом. И она всегда проигрывает. Потому что в нашем мире, — он шагнул ближе, и запах табака смешался с запахом крови, — ты либо тень, либо мишень. И тень не может позволить себе свет. Никогда. Иначе ее заметят… и сотрут. Япис повернулся и вышел из кабинета так же бесшумно, как и появился, оставив Эмти наедине с трупом его прошлого, с растущей лужей крови и с невыплаканными слезами, которые теперь навсегда застыли у него внутри, превратившись в глыбу льда. Эмти посмотрел на свои руки. На них не было крови. Но он чувствовал, что она там есть. Навсегда. Он медленно опустился на колени перед телом учителя, не в силах оторвать взгляд от пустых, удивленных глаз. А за окном, в «Золотых Вязах», все так же мирно пели вечерние птицы.