Глава VI: Tornado

Холодный металл сиденья под левым бедром, вой ветра в щелях ржавого ангара автосервиса «Карбюратор», едкий запах солярки и старой резины. Эмти сидел в ожидании, уставившись в засаленную стену. Его тело гудело усталостью, накапливающейся как статический заряд. Механик с пауком на шее, кряхтя, вылез из-под днища «Доджа» — Готово. Двести пятьдесят к оплате  Эмти полез в карман. Пусто. Только гладкий пластик карты да холодный «Глок». Наличка кончилась после такси и круглосутки для кота. — Картой, — буркнул он. Механик фыркнул, будто Эмти предложил расплатиться перьями феникса: — Шутишь? Тут не булочную грабить! Камеры, следы… Только нал, дружок. Или проваливай. Время пошло. Досада, острая и знакомая, сжала виски. Эмти встал, продавленный диван скрипнул протестом. — Жди, сейчас вернусь. — Два часа работа, — механик ткнул пальцем в потолок, — а не прогулка. Торопись. Холодный ветер Автостроя ударил в лицо, пробирая до костей. Тусклые фонари через один отбрасывали прыгающие тени на разбитый асфальт. Ближайший банкомат маячил у заправки — островок жёлтого света в море тьмы. Ноги несли сами, мысли путались: кровь на паркете, пустые глаза учителя, ледяной взгляд Яписа… Усталость навалилась свинцовой плитой. Он рухнул в пластиковое кресло у банкомата, пока тот жужжал, отсчитывая купюры. Веки слиплись на секунду… провал. Грохот падающей металлической шторки банкомата вырвал его из небытия. Сердце колотилось как бешеное. Экран мигал: «Возьмите деньги». 250 койлов. Эмти провел ладонью по лицу, стирая липкий сон и боль в шее. *Два часа. блять* Он схватил пачку, сунул в задний карман джинс, резко развернулся — и замер. На краю светового круга, в глубокой щели между мусорным контейнером и слепой кирпичной стеной, стояла фигура. Курила. Короткие, жадные затяжки. Кончик сигареты вспыхивал в темноте кровавым угольком. Дым струйкой вырывался из-под… белоснежной балаклавы. И не просто балаклавы. Черный крест. Жирный, от правой щеки к левой щеки, от макушки до подбородка, будто перечеркивающий само лицо. А вместо прорезей для глаз — две овальные пластиковые ставни. Непрозрачные, голубые. Как у мертвой рыбы или слепой куклы. Они не смотрели, они просто «были», отражая тусклый свет фонаря плоскими, безжизненными бликами. Тень отбросила окурок. Он чиркнул по асфальту, рассыпав искры. Фигура шагнула в свет. Белоснежная водолазка, обтягивающая торс, была нарочито закатана вверх, оголяя нижнюю часть живота. Рельефный, сухой пресс лежал под кожей, как выточенный из мрамора — неестественно четкий в этом грязном месте. Серые, мешковатые джинсы из грубой ткани болтались на бедрах, резко контрастируя с ослепительной белизной безупречно чистых кроссовок. На левой руке — белая кожаная перчатка без пальцев. И на ней, чуть ниже костяшек, сверкал, будто маленькое солнце, желтый жетон ярости. — Откуда бабки, бро? — Голос из-под балаклавы был странным. Шипящим, механическим, будто пропущенным через дешевый синтезатор речи. Ни злобы, ни угрозы. Простой вопрос, как о погоде. Эмти ощутил знакомый стальной холод в груди, выжигающий остатки сна. Пальцы сами нашли рукоять «Глока» в кармане. — Не твое блядское дело, — ответил он ровно, глядя в голубые пластиковые ставни. — Иди нахуй. Желтый жетон «Ярости» на белой перчатке словно вздрогнул в свете фонаря. Рука двинулась плавно, почти гипнотизирующе, скользнула за спину — и вернулась с коротким, матово-черным пистолетом. Ствол нацелился прямо в центр груди Эмти. — Ошибаешься. Должно, — зашипел тот же голос. — Снимай бабки. Клади тут. Отходи. Не геройствуй, сероглазый. Жизнь — штука одна. Время сплющилось. Эмти видел всё: блик на матовом стволе, напряжение в пальце на спуске, мертвую неподвижность голубых пластин. Видел пар, клубящийся из-под балаклавы на морозе. Видел желтый жетон. Именно на этот жетон он и среагировал. Не на ствол, не на слова. Его правая рука, уже лежавшая на «Глоке», осталась в кармане. Левой — резким, как удар хлыста, движением снизу вверх — он выбил пистолет из руки нападавшего. Удар пришелся точно по нервному узлу на запястье. Пальцы в белой перчатке рефлекторно разжались. Пистолет полетел в сторону, звякнув об асфальт. Не давая опомниться, Эмти вложил весь вес тела в прямой удар правой ногой. Не в пах, не в грудь — прямо в оголенный пресс. Воздух вырвался из-под балаклавы с хриплым стоном. Фигура в белом согнулась пополам, как складной нож, и отлетела назад, тяжело рухнув на спину. Белые кроссовки судорожно дёрнулись в воздухе. Эмти стоял над ним, «Глок» уже в руке, направленный в центр черного креста на белой балаклаве. Дыхание ровное. Адреналин гнал кровь, но разум был кристально ясен. Он ждал контратаки, ножа, чего угодно… Но человек в белом просто лежал. Потом медленно, с явным усилием, приподнял голову. Голубые пластиковые ставни уставились на Эмти. Сквозь них видались голубые глаза. В них не было боли, страха. Было… чистое, безудержное изумление. Словно он увидел падающую звезду. И вдруг… он засмеялся. Звук был тем же шипящим механическим голосом, но с новой ноткой — искреннего, почти детского восторга и… уважения. — Ха… Ха-ха-ааршшш! — Звук напоминал перегрузку старого динамика. — Хорош! Оч-чень… хорош! С трудом поднявшись на локти, потом сев, он потер уязвленный пресс. Потом поднял руку в белой перчатке с жетоном ярости. Не для защиты. Для… рукопожатия? — Ривен, — произнес он, и в механический шип вкралась капля чего-то почти человеческого, теплого. — Ривен Кертосидо. Приятно познакомиться, голубоглазый ураган. Сильно бьешь. Респект и уважуха как говорится. Эмти не опустил «Глок». Он смотрел на протянутую руку, на сверкающий желтый жетон, на мертвенно-голубые пластины вместо глаз. В голове крутилось: «Псих? Или провокация?» Но что-то в этом абсурдном ритуале после попытки ограбления и нокаутирующего удара заставило его медленно, не отводя ствола, опустить пистолет. Он не пожал руку. — Эмти, — буркнул он. — Деньги мои. Убирайся. Ривен Кертосидо покачал головой, медленно поднимаясь. Он отряхнул мешковатые серые штаны, поправил балаклаву с черным крестом. — Деньги? — Он махнул рукой с жетоном, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Пфф. Пыль. Интереснее ты. Такая… чистая мощь. Контролируемая. Красота! Редко вижу. — Он нагнулся, подобрал свой пистолет, ловко провернул его вокруг указательного пальца и сунул за пояс водолазки, подчеркивая линию пресса. Голубые ставни снова уставились на Эмти. — Увидимся, Эмти. Очень надеюсь. Он развернулся и зашагал прочь, его белая фигура с черным крестом на лице быстро растворилась в черноте переулка, как призрачное видение. Только легкий шипящий посвист, похожий на затухающий радиосигнал, донесся оттуда. Эмти стоял, сжимая «Глок», глядя в пустоту, где только что стоял Ривен. На асфальте дымился окурок. Где-то вдали завыла сирена. Он сунул пистолет в карман, проверил деньги и побежал обратно к «Карбюратору». В голове, поверх усталости, крови учителя и ледяных слов Яписа, теперь горели два плоских, бездушных голубых пластиковых круга. И желтый жетон конечно же. Ривен Кертосидо. Еще одна непредсказуемая тень в его погружающемся во мрак мире. И она явно не собиралась оставаться в прошлом. Город дышал не воздухом, а выхлопными газами амбиций и разбитых надежд. Ривен Кертосидо стоял на крыше заброшенного склада в промзоне городка вблизи от Ютауна, не глядя на гниющие крыши ниже. Его взгляд был прикован к блокноту в белой перчатке. Не к цифрам или формулам – к эскизам. Изящные линии, переплетающиеся в абстрактные узоры, напоминающие молекулярные структуры, но с каплей сюрреализма. Он рисовал не наркотики. Он рисовал ощущения, которые они должны вызывать. Визуализацию кайфа. Три года назад. Аудитория №7. Университет Небесной Гавани. Запах пыли, мела и разочарования витал в воздухе. Профессор Хакума, человек с лицом высохшего пергамента, тыкал указкой в сложную формулу на доске. — …и таким образом, каталитическая гидрогенизация приводит к стабильности конечного продукта. Кертосидо! Повторите принцип! Ривен поднял голову. Не со страхом, а с легкой скукой. Его пальцы под партой перебирали краски в дорогом скетчбуке. — Принцип? — его голос был ровным, чуть монотонным. — Превращение хаотичной энергии в контролируемую красоту. Как искусство. Студенты захихикали. Хакума покраснел. — Это не искусство, Кертосидо! Это химия! Точная наука! Ваши каракули на полях экзаменационных работ – кощунство! Ривен лишь слегка наклонил голову. Его глаза – холодные, аналитические, как скальпель – скользнули по формуле. Он видел не реакцию. Он видел потенциал. Грубый, неэлегантный путь к тому, что можно сделать… красивым. И прибыльным. Университет учил его делать лекарства. Он мечтал варить нечто иное. Эликсиры трансформации сознания. Краски для души, наносимые изнутри. Легальный мир казался ему тусклым, лишенным эстетики страдания и экстаза. Он хотел творить в другой лаборатории. Диплом он получил с отличием. Бумага пахла формальностью. В тот же день он сжег все конспекты в бочке за общагой, наблюдая, как аккуратные строчки превращаются в пепел, уносимый ветром над грязными водами гавани. Он купил недорогой фотоаппарат. Не для пейзажей. Для фиксации текстуры упадка. Ржавчина, трещины в бетоне, отслоившаяся краска на старых вывесках – в этом был свой извращенный порядок, своя красота. И он искал клиентов. Тех, кто оценит его истинный талант не в аптеках, а на черном рынке чувств. Он заметил машину у «Ржавого Болта» – черный, полированный внедорожник с тонировкой, выглядевший как инопланетный корабль, приземлившийся в грязь. Линии кузова были агрессивны и совершенны. Ривен почувствовал импульс. Он достал фотоаппарат. Не скрываясь, он сделал несколько кадров: машина на фоне облупленной стены, в луже, отражающей неоновую вывеску. Искажение. Контраст. Красота власти в грязи. Дверь клуба распахнулась. Вышел Япис. Не главарь тогда еще, а восходящая тень – длинные грязно-черные волосы, глаза, как щели в броне, дешевые джинсы, но уже с тем самым хищным бесстрастием во взгляде. Он увидел Ривен с фотоаппаратом. Его рука мгновенно скользнула за пояс. — Эй, кретин! Чего щелкаешь? Ривен не испугался. Он опустил камеру, его взгляд скользнул по Япису, потом по машине, потом снова к Япису.  — Линии, — произнес Ривен своим ровным голосом. — Совершенство формы в несовершенном пространстве. Ваш транспорт… он диссонирует. Это интересно. Как химическая реакция в неподходящей среде. Непредсказуемая. Красивая. Япис замер. Ожидал страха, лести, агрессии. Услышал… эстетический анализ своего таза. Это было настолько нелепо, что даже его каменное лицо дрогнуло в подобии удивления. — Ты че, долбоеб? Наркоман штоле? — Кертосидо Ривен, — представился Ривен, игнорируя вопрос. Он достал визитку. Не обычную. Чисто-белый картон, на котором черной тушью был выведен лишь химический символ бензольного кольца и номер. — Химик. Специализация – синтез нестандартных соединений с заданными… сенсорными профилями. Ваша деятельность, как я понимаю, требует уникальных продуктов. Могу предложить решения. Более чистые. Более… выразительные. Эстетически выверенные. Япис взял визитку, не глядя. Его глаза сузились. — Докажи. — Лаборатория? — спросил Ривен. — Прямо здесь. Говори. Что варишь? Ривен не моргнул. Он начал говорить. Не на студенческом жаргоне. На языке точных формул, температур, давлений. Но говорил он о них как поэт – о «кристаллизации эйфории», о «температуре кипения отчаяния», о «катализаторах, ускоряющих падение в бездну». Он описал вещество, которого еще не существовало, но которое должно было существовать – визуально безупречное, дающее кайф, похожий на созерцание шедевра абстрактного искусства. Япис слушал молча. Непонимание в его глазах сменилось холодным интересом. Он понял не всю химию. Но он понял одержимость. И потенциал. — Ладно, чудила, — бросил Япис, сунув визитку в карман. — Завтра. Цех на Автострое, сектор «Гамма». Спросишь Яписа. Принесешь образец того… «шедевра». Не подойдёт – закопаю тебя вместе с твоей эстетикой. Подвал цеха «Гамма» был чистилищем. Вонь химикатов, гул вентиляции, страх в глазах подручных. Ривен работал не спеша. Его движения были точны, как у хирурга. Колбы, реторты, горелки – в его белых перчатках (уже тогда!) они выглядели инструментами художника. Он синтезировал не просто наркотик. Он создавал опыт. Кристаллы получились не просто чистыми. Они были… идеальными. Мелкие, игольчатые, переливающиеся всеми оттенками холодного голубого под светом лампы. Как осколки арктического льда. Япис взял кристалл, покрутил в пальцах. Потом кивнул одному из своих – тощему парню с лихорадочным блеском в глазах. Тот раскурил бонг с порошком Ривен. Эффект был мгновенным и… странным. Парень не забился в конвульсиях эйфории. Он замер. Его глаза расширились, наполнились не восторгом, а изумлением, будто он увидел невероятную картину. По его щеке медленно скатилась слеза. — Ч… что это? — прошептал он. — Это… красиво… Так… грустно… красиво… Япис наблюдал. Его каменное лицо оставалось непроницаемым. Он взял другой кристалл, рассмотрел его на свет. — Красиво, — констатировал он сухо. — А практично? Людям нужно не грустить красиво. Им нужно забыться. Или лететь. — Это первый аккорд, — ответил Ривен, не отрывая взгляда от своей работы. — Симфония требует развития. Я могу создать серию. От меланхоличного прелюдия… до финального акта чистого растворения. Каждый этап – уникальное ощущение. Уникальная… картина внутри. Эстетика падения, Япис. Разве это не ценнее тупого оглушения? Япис долго смотрел на голубые кристаллы. Потом на Ривен, на его безупречно чистую, даже здесь, в подвале, белую одежду (уже тогда он предпочитал светлое), на его холодные, лишенные страха глаза. — Ладно, художник, — бросил он. — Ты в игре. Вари свою симфонию. Но помни: фальшивая нота – и я отрублю тебе пальцы. Твои красивые, химические пальцы. А потом сожгу твою палитру. Со всеми красками… И ещё: заканчивай как нарик какой-то. Работая на Яписа, Ривен не просто варил наркотики. Он создавал бренд. Его продукты были узнаваемы по чистоте, странным, почти психоделическим эффектам и… упаковке. Минимализм. Белые пакетики с единственным символом – стилизованным оскалом, который он назвал «Гипертанил» Балаклава с черным крестом и голубыми ставнями – его лицо для мира. Крест – перечеркивание прошлого, обыденности. Голубые пластины – его холодное, аналитическое видение мира, скрытое от других. Оголенный пресс – не бравада. Демонстрация контроля. Контроля над телом, над реакциями, над веществом. Он видел в Яписе не босса, а… куратора. Дилера его искусства. А в темном мире наркобизнеса он нашел ту самую «неподходящую среду», где его химическая эстетика расцветала самым извращенным, самым совершенным образом. Он не бежал от мира. Он нашел свою галерею. И его выставка только начиналась. Встреча у банкомата с Эмти Тотосиодо, этим «голубоглазым ураганом», стала для него не столкновением, а… интригующим первым взглядом на возможный новый экспонат в коллекции хаоса. Спустя неделю синтеза «Гипертанила» Запах Гипертанила висел в лаборатории Ривен как тяжелый, сладковато-металлический туман. Не эйфория, а предвкушение. Он наблюдал, как последние кристаллы оседали в вакуумный контейнер – идеальные шестигранные призмы, переливающиеся глубоким индиго под УФ-лампой. «Симфония Растворения», финальный аккорд его последней серии. Япис заплатил щедро. Очень щедро. Деньги были не целью, а средством. Средством для жетона. О нем ходили легенды в самых глубоких слоях подполья. Не просто редкий металл или минерал. Нечто… иное. Пришедшее, как шептались, с метеоритным дождем над Шельфом Вечной Ночи. Ривен знал его под рабочим названием из рассекреченных военных архивов, купленных за баснословные суммы на черном форуме: Элемент Ксилон-7 (Ξ-7). Ключ к трансмутации материи на фундаментальном уровне. Ключ, который ему был необходим. Лаборатория, куда его привели, находилась не на Автострое. Глубже. В заброшенном геологическом бункере времен Холодной Войны, под старым карьером. Воздух пах озоном, пылью и чем-то… статичным, как перед грозой. Ривен, в своем безупречно белом костюме (водолазка, брюки, кроссовки), выглядел чуждым ангелом в этом царстве ржавых труб и мерцающих неоновых трубок. Продавец был не похож на дилера. Сухопарый старик в очках с толстыми линзами, за которыми скрывались глаза цвета мутного льда. Его пальцы, покрытые химическими ожогами, перебирали калибровочные инструменты. — Кертосидо. Ждали, — голос старика скрипел, как несмазанная шестерня. — Ксилон седьмой. Двадцать пять тысяч койлов. Нал. Без торга. Ривен молча положил на стол толстые пачки купюр. Старик даже не посчитал. Он достал из сейфа, защищенного биометрией и, казалось, полем силового отторжения, небольшой кейс из матового черного сплава. Внутри, на амортизирующем ложе, лежал тот жетон. Он был меньше, чем ожидал. Размер с шайбу для снюса. Материал – металлический. На обороте – сложнейшая микросхема, вплавленная прямо в поверхность, испещренная наноразмерными каналами, по которым пульсировал тусклый свет. — Функционал? — спросил Ривен, его механический голос звучал ровно, но под голубыми пластиковыми ставнях вспыхнул интерес. Старик усмехнулся, обнажив желтые зубы. — Пока примитивен. Фокус – земля, камень, песок, бетон. Текстура, плотность, форма. В общем твердые материалы и поверхности. Ксилон резонирует с гравитонами низкого порядка. Считай, делаешь грязь пластилином. Пока. — Он ткнул обожженным пальцем в жетон. — База заложена. Дальше – твой путь. Ксилон учится у носителя. Разовьешь – сможешь влиять на воздух, воду… кто знает? Но это потом. Сначала научись стену не рушить случайно. Он протянул Ривен еще один предмет – толстую брошюру в пластиковой обложке. «Технический Паспорт». На титуле – все тот же жетон и серийный номер. — Читай. Меры безопасности там… на любителя. И еще. — Старик достал из ящика простую белую кожаную перчатку без пальцев. — Без интерфейса – сожжешь руку до кости. Двадцать пять койлов. Ривен заплатил, не глядя. Он взял кейс с жетоном, техпаспорт и перчатку. Ощущение было… предгрозовым. Он вышел из бункера на поверхность, в удушливую ночь карьера. Луна, полная и холодная, освещала мертвые склоны. Ривен снял свою обычную белую перчатку. Надел базовую интерфейсную на левую руку. Она плотно облегла кожу, странно тепло проводящей. Затем он взял Жетон Ярости. Материал был прохладным, почти живым на ощупь. Он совместил его с круглым гнездом на тыльной стороне перчатки. Магнитный замок щелкнул с тихим гудением. И тут же волна прокатилась по его телу. Не эйфория в привычном смысле. Это был прилив абсолютной ясности, смешанной с холодной, нечеловеческой силой. Словно его нервная система подключили к реактору. Он почувствовал вибрацию земли под ногами, не как тряску, а как… текстуру. Грубую, зернистую, полную скрытых напряжений. Воздух вокруг заискрился невидимыми линиями силы. В голубых пластиковых ставнях мелькали цифры, схемы, диаграммы – интуитивное понимание пришло мгновенно, как знание родного языка. Техпаспорт в кармане вдруг стал не нужен. Жетон «говорил» с его подсознанием. Он поднял руку. Жетон на перчатке вспыхнул. Не просто светом.*Кислотно-зеленым пламенем, холодным и бездымным, лизавшим края оскала. Энергия пульсировала в его руке, требовала выхода. Ривен повернулся к ближайшему объекту – стене заброшенной административной постройки из шлакоблоков, покрытой трещинами и граффити. Он подошел вплотную. Без раздумий, движимый чистым инстинктом и потоком данных от жетона, он приложил указательный палец правой руки к грубой поверхности. Ожидал сопротивления. Вместо этого палец провалился внутрь стены, как в густую, вязкую жидкость. Ощущение было странным – не пустота, а плотная, податливая субстанция, словно разогретый воск или… натяжной потолок под пальцем. Он почувствовал каждый шлакоблок, каждый слой раствора, каждую трещину изнутри. Материал подчинялся. Ривен пожелал. Не физически надавил. Сфокусировал волю через жетон. И стена ответила. Место в конце стены потянулось внутрь здания! Не разрушаясь, не крошась. Будто гигантская невидимая рука надавила на гибкую мембрану изнутри. Шлакоблоки, раствор, старая краска – все деформировалось как единое целое, образовав идеально гладкую, блестящую в лунном свете **воронку** глубиной сантиметров тридцать. Края воронки были ровными, материал казался уплотненным, почти оплавленным на молекулярном уровне, но без следов тепла. Это было невозможно. Нелепо. И… совершенно эстетично. Ривен отдернул палец. Воронка осталась. Жетон погас, зеленое пламя схлынуло. Волна силы отступила, оставив легкую пульсацию в висках и… глубокое, холодное удовлетворение. Он посмотрел на свою перчатку, на жетон, мерцающий тусклым внутренним светом. Потом на воронку в стене – его первый «мазок» в новой реальности. — Интересно, — прошипел его механический голос, звучавший громче обычного в ночной тишине карьера. — Очень... перспективно Он развернулся и пошел прочь, оставляя за собой невозможную метку на стене заброшки. Его белый костюм светился в темноте, как призрак. Техпаспорт в кармане был теперь просто сувениром. Настоящее руководство было вживлено в его сознание и горело на его руке кислотно-зеленым пламенем потенции. Игра изменилась. Холст стал бесконечным. А его палитра... только что обрела цвет трансформации самой реальности.