1. Чума и Холера.

Кому-то фольга и бутылка, Кому-то нужна монета. Кто-то зависит от кокса, Кто-то от человека. Наркотик бывает разный, Зависимость — точно та же. Ты скажешь «Я не зависим!» Поверь мне, зависим каждый.

***

Александра Смирнова.

Басы долбили так, что, казалось, вибрировали даже пломбы в зубах, а грудную клетку разрывало изнутри, словно кто-то решил использовать мои ребра вместо мембраны сабвуфера. Дешевые компьютерные колонки хрипели, захлебываясь на низких частотах какого-то кислотного техно, но никому до этого не было дела. Комната была забита телами. Они дергались, терлись друг о друга, потели и орали, создавая единую, безликую биомассу. Типичная студенческая вписка, бессмысленная и беспощадная. Здесь половина гостей даже не знала имени хозяина, а другая половина пришла только потому, что у старосты оказался номер барыги, который в честь посвящения сливал стафф с дисконтом для первашей. А сам хозяин, — кажется, его звали Паша? или Миша? — щуплый первокурсник с экономфака в растянутой майке «Nirvana», которую он явно купил в масс-маркете ради логотипа, даже не зная ни одной песни, уже как час вышел из чата. Его родители, святые люди, опрометчиво умотали на дачу закрывать сезон, так что теперь «Курт Кобейн» местного разлива мирно пускал слюни в обнимку с унитазом, наглухо забаррикадировав своим тщедушным телом единственный стратегически важный объект в квартире. И судя по звукам ударов в хлипкую фанеру, вперемешку с матам очереди страждущих, эту дверь скоро просто вынесут вместе с петлями и спящим хозяином. Вокруг царил стандартный набор зоопарка, от которого меня уже тошнило, но уйти было некуда. Ноги казались ватными, а лифт в этом доме, по закону вселенской подлости, не работал. Тащиться пешком девять этажей вниз, когда мир перед глазами плывет, а ступени меняют высоту, было выше моих сил. Я сидела на широком подоконнике, подтянув колено к груди, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и наблюдала за этим паноптикумом с высоты своего постамента. Стекло вибрировало, передавая холод мне в череп, но это даже отрезвляло. Немного. В углу две девочки-первокурсницы с размазанной тушью визжали чайками, пытаясь перекричать музыку. Одна из них, в слишком короткой для октября кожаной юбке, пролила вино прямо на липкий, прожженный в трех местах линолеум. Багровое пятно растекалось, похожее на венозную кровь, но пахло лишь химическим виноградом, спиртом и потерянной стипендией. — Бли-и-ин! — Взвизгнула вторая. — Это ж ламинат! Он щас вздуется, нас заставят платить! У меня денег только на проезд! — Да забей ты! Это линолеум, он советский, ему вообще похер! — Отмахнулась первая, едва не падая на каблуках, которые явно надела впервые в жизни. Она пьяно хихикнула, пытаясь удержать равновесие, ухватившись за штору. — Пашка все равно ничего не скажет! Он вообще в ванной сдох. Я в него шваброй тыкала — ноль реакции. — А он Пашка? — Ее подруга округлила глаза, судорожно проверяя, не попали ли брызги на её белые кроссовки. — Я думала, его Влад зовут… Или Вадим? Тот, который с эконома? — Ой, да какая разница? Главное, хата свободная и предков нет! — Первая девица махнула рукой, чуть не выплеснув остатки из пластикового стаканчика на обои. — Слышь, Ленка, сфоткай меня! Типа я такая… в моменте. Только фильтр какой-нибудь наложи, а то у меня лицо красное. — У тебя тушь потекла, — пискнула «Ленка», доставая айфон в розовом чехле и пытаясь поймать ракурс. — Ты похожа на панду. — Это сейчас модно, типа «утро после рейва». Ты не шаришь! — Она картинно откинула голову назад, едва не ударившись затылком о полку, и выпятила губы уточкой. — Давай быстрее, пока трек качает! Мне надо в сторис выложить, пусть Артем видит, как я тусуюсь! — Артем? Это который тебя в чс кинул? — Он меня не кинул, он взял паузу на «подумать»! — Девица возмущенно топнула ногой, чуть снова не разлив вино. — Отметь гео, кстати, типа мы в центре! — А если он поймет по ковру на стене? — Просто размой фон! И сделай так, чтоб ноги казались длиннее. И вспышку включи, чтоб глаза блестели! Ну?! — Да фоткаю я, фоткаю! Ой, у тебя тут бретелька лифчика торчит… Не секси. — Фоткай уже! Идиотки. Мне всего восемнадцать, почти как и им. У меня такой же студак в кармане куртки. Но глядя на них, я чувствовала себя столетней старухой, запертой в теле подростка. Их «проблемы» вызывали у меня лишь кривую усмешку, от которой трескалась губа. Рядом, на продавленном диване, парень с грязными дредами, которого я видела в универе пару раз, — кажется, социолог или культуролог, вечно стреляющий сигареты у крыльца, — с хирургической сосредоточенностью пытался скрутить косяк. Его руки тряслись так сильно, что драгоценный табак вперемешку с травой сыпался мимо, на протертые джинсы, но он продолжал свою миссию с упорством обреченного. Концентрация отчаяния на его лице была выше, чем ТГК в этой беспонтовой травке. — У тебя бумага порвалась, — сухо заметила я, даже не пытаясь перекричать музыку. Парень медленно, с задержкой в пару секунд, поднял голову. Его глаза напоминали два мутных аквариума, в которых давно сдохли все рыбки. Зрачки плавали где-то под веками, пытаясь сфокусироваться на моем лице. — А? — Выдавил он, глупо улыбаясь. — Не… Это, типа, вентиляция. Технологические отверстия. Чтоб тяга лучше была. Аэродинамика, сечешь? — Секу, — киваю, наблюдая, как из «технологического отверстия» высыпается половина содержимого. — У тебя сейчас вся «тяга» на колени высыплется, Илон Маск. Он проигнорировал подкол, наконец-то скрутив нечто кривое, горбатое и мокрое, отдаленно напоминающее самокрутку, пережившую ядерную войну. С видом победителя чиркнул зажигалкой, прикуривая свое творение. Вспыхнул огонек. Потянуло горелой бумагой и чем-то кислым. Парень сделал глубокую, жадную тягу, задержал дыхание, а потом… закашлялся так, словно собирался выплюнуть легкие прямо на ковер. Согнулся пополам, хрипя и пуская слезы, но через секунду выпрямился, расплываясь в блаженной, идиотской улыбке, и протянул мне этот дымящийся огрызок. — Будешь? — Просипел он, вытирая рот рукавом. — Друг сам растил, под лампами. Это «Белая Вдова». Ну, по крайней мере, Димон мамой клялся, что «Вдова». Убивает наповал. Я посмотрела на слюнявый фильтр. Брезгливость пересилила даже скуку и фоновое желание хоть чем-то заглушить начинающуюся ломку. — Это не «Вдова», это крапива с дачи твоего кореша, — констатирую, даже не шевельнувшись. — Зря ты так, — обиделся «социолог», снова чиркая зажигалкой, потому что его творение предательски потухло, не выдержав критики. — Давай, хапани. Расслабься. Ты напряженная какая-то.  — Я не напряженная. Я мертвая. — Во-о-от, — протянул он многозначительно, делая очередную затяжку и тут же заходясь в тяжелом кашле. — Тем более надо оживиться! Натуральный продукт… Энергия земли… Расширяет сознание, открывает чакры. Тебе б не помешало… А то сидишь тут с таким лицом, будто у тебя вся семья умерла. На, дерни. Чисто по-братски. Поправит. — Меня поправит только лоботомия или девять грамм свинца. А от твоего гербария у меня только изжога начнется и желание выйти в окно усилится. — Гордая больно… — пробурчал он, снова погружаясь в процесс уничтожения собственных нейронов. — Ну и зря. Сидишь, ауру портишь… Вибрации понижаешь. — Я тебе сейчас не только ауру испорчу, шаман комнатный. — Чего? — Он снова завис, глядя на меня расфокусированным взглядом. — У тебя штаны горят, говорю. — В смысле горят? — Он глупо хихикнул, пуская дым носом. — Метафорически? Типа «лжец, лжец»? — Фактически. Типа «тлеют, тлеют». Киваю на его протертые джинсы, куда упал жирный, красный уголек из его разваливающегося «косяка». Дымок от джинсовой ткани уже смешивался с амбре его самосада, но парень был настолько в нирване, что его болевой порог явно ушел в отпуск. Он медленно опустил глаза. Посмотрел на дымящуюся дырку на бедре. Подумал. Переварил информацию. И только через три секунды, когда жар добрался до живого мяса, его глаза округлились. — А-а-а! Бля-я-я! — Он взвизгнул фальцетом, подскочил на диване и начал судорожно хлопать себя по ноге, рассыпая остатки своей драгоценной «Вдовы» по всему ворсу. — Горячо! Сука, горячо! Косяк упал на пол и был тут же безжалостно раздавлен его же кроссовком в панике. — Аэродинамика, — меланхолично напомнила я. — Тяга отличная. — Та бля-я-я… — парень рухнул обратно на диван, дуя на прожженную штанину и глядя на растоптанный окурок на полу с тоской, достойной шекспировской трагедии. — Вот блин… Последняя была. — Судьба бережет твои легкие, — резюмирую, отворачиваясь обратно к окну. — Скажи спасибо. И штаны зашей, а то чакры простудишь. — Злая ты, — буркнул он, вытирая руки о футболку. — И вайб у тебя… тяжелый. Токсичный, во. — Какой есть. Другого не завезли. Жалкое зрелище. Из коридора доносились характерные, булькающие звуки: кто-то все-таки не добежал до занятого туалета и теперь «метал харчи» прямо на коврик у входной двери. Зато из соседней комнаты, где была спальня родителей Паши-Миши-Влада-Вадима, доносился заливистый смех и ритмичный скрип кровати — там шла своя, отдельная атмосфера, судя по всему, уже перешедшая в похабную стадию. Обычный вторник для нормальных людей. Или среда? Я потеряла счет дням еще на прошлой неделе, когда мы с Кисловым решили, что пары — это для слабаков, а жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на лекции по античной философии. На самом деле, тащиться в этот душный гадюшник было исключительно его идеей. Киса, возомнив себя великим комбинатором и «волком с Уолл-стрит» районного разлива, решил, что эта вписка — идеальный рынок сбыта. Ринат, наш общий знакомый с крайне сомнительной репутацией, скинул ему партию какой-то синтетики на реализацию, и Ванек загорелся. — Сань, погнали, зуб даю, тема верная, — убеждал он меня пару часов назад, сидя на корточках и, с деловитостью колумбийского наркобарона, распихивая зип-локи с белым порошком по потайным карманам толстовки. — Там перваши непуганые, бабок у них немерено, а мозгов как у хлебушка. Схавают всё и добавки попросят. Спорить было бесполезно. Когда Кислов чуял наживу, его тормоза отказывали напрочь. Так что я была здесь в качестве бесплатного приложения, декорации и, возможно, «стрема». Моя великая миссия заключалась в том, чтобы стоять с кислым лицом, создавать массовку и свистнуть, если на горизонте появятся менты, пока этот горе-бизнесмен окучивает лохов, меняя их родительские переводы на граммы химического счастья сомнительного качества. Кстати, где он? Неужели бизнес пошел так хорошо, что он забыл, с кем пришел? Я лениво скользнула взглядом по толпе, выискивая знакомую фигуру в черном худи. Без него этот зоопарк начинал раздражать еще сильнее. Зная Кислова, вариантов его отсутствия было немного. Либо его уже винтят менты на выходе из подъезда, — что было бы очень некстати, учитывая содержимое его карманов и мою тотальную неготовность общаться с операми, — либо, что гораздо вероятнее, он прямо сейчас «закрывает сделку» где-то на заплеванной лестничной клетке между восьмым и девятым этажом. В темноте, под натужный гул лифта, передавая пакетик из рук в руки и пересчитывая мятые купюры с ловкостью фокусника. Хотя, стоп. Кажется, с полчаса назад я видела, как он виртуозно «обрабатывал» клиентуру у холодильника. Жертвой агрессивного маркетинга пала Ритка, которую мы оба знали еще со школы. Наблюдать за этим было даже забавно. Своего рода антропологическое исследование деградации моральных устоев под воздействием пубертата и моды на маргинальность. Я смотрела, как Кислов нависал над ней, уперевшись рукой в дверцу морозилки, блокируя пути к отступлению. Он что-то шептал ей на ухо, и со стороны это выглядело как прелюдия к жесткому сексу в туалете. Ритка хихикала, и стреляла глазами так активно, что я боялась, у нее случится косоглазие. Она думала, он с ней флиртует. Я знала, что он просто озвучивает прайс на мефедрон. Ирония ситуации зашкаливала. Помнится, классе в десятом Ритка брезгливо морщила свой напудренный носик, когда Кислов проходил мимо её парты. Тогда он был для неё просто странным, угловатым пацаном с последней парты, от которого пахло сигаретами и неприятностями. Она бы у него даже ручку не одолжила, боясь заразиться какой-нибудь социальной болезнью. Но время шло, и химия — не тот школьный предмет с пробирками, который она прогуливала, а та, что теперь гуляет в её крови, требуя добавки, — сделала свое дело. Приоритеты сместились. Теперь ей нужен был не Меленин, по которому она текла вплоть до выпускного, а то, что лежало в потайном кармане худи бывшего одноклассника. Впрочем, надо отдать должное, и сам Киса за последние пару лет изменился. Он резко вытянулся, раздался в плечах — уличные драки, турники во дворе и необходимость таскать пьяные тела друзей заменили ему спортзал, — конечно, наркота и алкоголь тоже внесли свои коррективы: высушили его, заострили черты лица, наградили вечными тенями под глазами и бледностью, достойной вампирской саги. Но парадокс заключался в том, что именно это придавало ему тот самый болезненный вид «героинового шика», от которого у таких дур, как Ритка, сносило крышу. Для меня он выглядел просто уставшим, дерганым и хронически недоедающим. Я знала, что эти загадочные тени под глазами — от недельной бессонницы и паранойи, а не от глубокой душевной тьмы. Как и знала, что его аристократическая худоба и торчащие ключицы — это результат того, что он забывает поесть трое суток подряд, находясь в марафоне, а калории добирает энергетиками. Но для них... О, для них он был загадкой. А «хорошие девочки» с синдромом спасателя обожают думать, что смогут приручить дикого зверя. Это их любимый вид спорта. Им кажется, что их любовь — это волшебный подорожник, — что стоит им только поцеловать его в лобик, приложить к его шрамам свою чистую, незапятнанную душу, как он тут же бросит наркоту, перестанет материться, найдет нормальную работу и станет домашним мурчащим котиком. Ну-ну. Удачи, подруга. Флаг тебе в руки, барабан на шею и бронежилет на тело. Не забудь каску. Этот кот жрет с руки, а потом откусывает пальцы по локоть. Я проверяла. Единственное, что скрывается за его мрачным фасадом — это ломка, неконтролируемая агрессия, и эмоциональные качели такой амплитуды, от которых укачивает до кровавой рвоты. Это битая посуда, прожженные простыни и желание сдохнуть молодым, которое он транслирует в режиме 24/7. И запах перегара по утрам, который нифига не романтичный. Как и манера пропадать на три дня, отключая телефон, заставляя тебя обзванивать морги и ментовки. Ах, да, была еще моя «любимая» привычка занимать деньги «до понедельника» и не отдавать никогда, глядя честными собачьими глазами. Но Ритке знать об этом необязательно. Ей нужен миф. А Кисе нужны её деньги. Идеальный симбиоз спроса и предложения. Жестокая рыночная экономика в действии, где один продает смерть, а вторая покупает иллюзию внимания. Я видела эту сцену сотни раз. Это был отработанный скрипт, который он запускал каждый раз, когда ему нужно было слить товар быстро и без лишних вопросов. Киса улыбался ей той самой своей «фирменной» улыбкой — ленивой, с легким, блядским прищуром, — от которой у местных дурочек обычно отказывали тормоза и сгорал предохранитель, отвечающий за инстинкт самосохранения. Он навис над ней, уперевшись рукой в дверцу холодильника где-то на уровне её головы. Классика доминирования. Поза хищника, загнавшего лань в угол. Только хищник был голоден не до мяса, а до налички. Пока одна ладонь удерживала её в ловушке, вторая медленно накручивала её осветленный, залаченный локон. Я видела, как его свободная рука скользнула в карман худи, а потом коснулась её ладони. Пакетик перекочевал к ней, купюры исчезли в его рукаве. Продано. Киса — гениальный актер. Станиславский бы поверил, а потом спился бы с ним на пару. Жаль только, что «Оскар» ему светит разве что посмертно, за лучшую роль второго плана в криминальной хронике. Скорее всего, прямо сейчас он вжимает её в разрисованную маркерами и тегами стену где-то в районе лифта, между этажами, там, где не ловит камера, совесть и мобильная связь. Отрабатывает скидку на стафф натурой. Или просто трахает, потому что может. Потому что тестостерон, смешанный с стимуляторами в его крови, требует выхода, превращая его в животное, которому нужно сбросить напряжение, а Ритка сама напросилась, хлопая своими нарощенными ресницами и облизывая пересохшие губы. И я даже знаю, почему она такая сговорчивая. Мефедрон — хитрая дрянь. Он стирает мораль ластиком, размывает границы допустимого до состояния акварельной лужи, выкручивает эмпатию на запредельный, болезненный максимум и превращает любую случайную связь в «любовь всей жизни» ровно на сорок минут. Прямо сейчас Ритка чувствует то же, что чувствую я, когда делаю первую жирную дорожку и она падает в горло горьким комом, взрываясь в мозгу фейерверком. Ей кажется, что мир — это океан тепла, созданный специально для нее. Ей кажется, что она понимает Кису как никто другой, что их души сплелись в астрале. Она не видит перед собой грязный подъезд и наркомана, который просто хочет спустить пар. Она видит Бога, который даровал ей этот кайф. Я знаю этот зуд под кожей. Эту невыносимую, звериную потребность в тактильности, когда каждая нервная клетка вопит: «Трогай меня!». Когда тебе физически больно от того, что между вами есть одежда. Когда тебе кажется, что воздух слишком разряжен, что гравитация перестала работать, и единственное, что удерживает тебя на этой планете — это чужое тепло. Тебе кажется, что если ты не прижмешься к другому человеку всей поверхностью кожи, не вотрешься в него до синяков, ты просто рассыплешься на атомы от переизбытка серотонина. Под этим делом ты становишься шлюхой не ради денег, и даже не ради удовольствия. Ты становишься шлюхой ради прикосновений. Ради подтверждения того, что ты все еще существуешь, что ты материальна. Тебе физически больно, если тебя не трогают. Кожа горит, нервные окончания оголены, как провода под напряжением, и тебе нужно, чтобы тебя сжимали, гладили, кусали, душили — что угодно, лишь бы чувствовать давление, — лишь бы чувствовать границы собственного тела через чужие руки. У Ритки сейчас наверняка зрачки размером с чайные блюдца, челюсть сводит от бруксизма, а тело плавится, растекаясь по рукам Кисы, как горячий воск. Ей сейчас абсолютно всё равно, кто перед ней — Кислов, черт лысый, маньяк с ножом или фонарный столб, — ей просто нужно тереться об кого-то, чувствовать живое тепло, быть «нужной» и любимой здесь и сейчас. Завтра ей будет стыдно. Завтра она будет отмываться в душе до красной корки. Её накроет паранойя и серотониновая яма. Но это будет завтра. А сейчас... сейчас она счастлива в своем химическом раю, и я даже не могу её за это осуждать. Я сама такая же. Только вот мой «рай» уже давно перестал быть раем и стал просто способом пережить очередной вторник. А Киса... Киса просто берет то, что плывет в руки. Он менял девиц с такой скоростью, что я даже не трудилась запоминать их имена, лица или цвет волос. Зачем забивать память спамом? Сегодня это Рита, завтра — Катя, послезавтра какая-нибудь безымянная «малая» из клуба, чье имя он сам забудет, как только застегнет ширинку. Ревновала ли я? Странный вопрос. Если бы кто-то спросил меня об этом вслух, я бы рассмеялась ему в лицо. Конечно же нет. Мне было... брезгливо? Да, пожалуй, это самое точное слово. Это как смотреть передачу про жизнь насекомых: вот самец богомола нашел самку, вот они спарились, вот его сожрали, — в переносном смысле, конечно, хотя мозг эти куры ему выедали знатно. Ну, возятся. Ну, размножаются. Ну, создают иллюзию жизни. Мне-то какое дело? Ревность — это чувство собственника — это страх потерять то, что принадлежит тебе. А Кислов не принадлежал никому. Даже самому себе. Он принадлежал дилерам, приходам, ментам, случаю, гравитации… чему угодно, только не мне. Киса был как дым от сигареты: едкий, горький, заполняющий собой всё пространство, въедающийся в волосы и одежду, но попробуй сожми его в кулаке — и там останется только пустота и запах гари, — ловить его всё равно что пытаться удержать воду в решете или поймать ветер в поле голыми руками. Бессмысленно, мокро и холодно. К тому же, я ведь тоже не была монашкой, берегущей свой драгоценный «цветок» до свадьбы для единственного и неповторимого. Смешно. В моем мире свадьбы случаются только по залету, чтобы прикрыть позор перед бабками у подъезда, или по синей лавочке в ЗАГСе, который работает круглосуточно, где вместо Мендельсона играет шансон из хриплой колонки, а невеста блюет шампанским на подол платья, взятого напрокат. Секс для меня никогда не был таинством, слиянием душ, космосом или прочей ванильной херней, про которую пишут в пабликах для девочек-подростков. Это была просто разрядка. Способ получить дозу эндорфинов, когда под рукой не было ничего покрепче. Гимнастика для двух тел, пытающихся на пару минут забыть, что они вообще-то медленно умирают. Да, Киса старательно, с маниакальным упорством, достойным лучшего применения, отпугивал от меня всех, кто пытался задержаться дольше, чем на одну ночь или, не дай бог, заговорить о чувствах. Он играл роль моего личного цербера: рычал, скалился, демонстративно точил ножи о край стола, когда ко мне клеился кто-то «левый». Кислов мог часами сидеть напротив моего очередного «ухажера» и сверлить его тяжелым, немигающим взглядом исподлобья. Он ничего не говорил. Он просто смотрел так, будто уже примерял, в каком лесопарке будет удобнее прикопать труп. И обычно через полчаса у парня начинал дергаться глаз, пропадала эрекция, а желание залезть ко мне в трусы сменялось диким, животным желанием эмигрировать из страны, или хотя бы из этого района. Киса был лучшим в мире контрацептивом. Эффективность 99,9%. Надежнее латекса и спирали. — У него рожа, как у маньяка, Сань, — говорил он обычно, сплевывая под ноги. — Я тебя спасаю от генофонда дебилов. Скажи спасибо. Но он не мог контролировать всё. Были моменты, когда его не было рядом. Были случайные связи, о которых я не рассказывала, просто чтобы не слушать его нудеж и лекции о морали от человека, у которого этой морали нет в принципе. Были горячие, потные, чужие тела, которые я использовала как анальгин, чтобы заглушить звонкую, сверлящую тишину внутри черепной коробки. Так что анатомией меня было не удивить. Я знала, как это работает. Вставил, вынул, отряхнулся, закурил, вызвал такси. Никакой магии. Сплошная гидравлика, трение слизистых, неловкое молчание после и запах латекса, смешанный с запахом пота. Однако в моей вселенной Кислов был существом бесполым. Ну, то есть, технически я знала, как он устроен. Даже слишком хорошо знала. Раньше мы часто ночевали друг у друга просто так. Мы переодевались друг при друге, не стесняясь, не отворачиваясь, с той особой, уродливой интимностью, которая бывает у людей, живущих в одной камере или в одном окопе. Стыд там атрофируется за ненадобностью, уступая место бытовому, усталому пофигизму. Я видела его голым тысячи раз. И это зрелище не вызывало никакого трепета. Видела уродливый, втянутый шрам от аппендицита, который ему вырезали в районной больничке, зашив так криво, будто штопали мешок из-под картошки. Видела белесый, рваный рубец на бедре, где его полоснули «розочкой» в драке два года назад — я тогда сама промывала эту рану водкой, пока он матерился и кусал полотенце, — видела россыпь родинок на его лопатках, похожую на какое-то неизвестное созвездие, — при желании, я могла бы соединить их маркером, и получилось бы слово «Пиздец». Видела синяки на его костлявой заднице от неудачных падений со скейта, заборов, гаражей и просто на ровном месте, потому что порой координация у него была как у сломанного циркуля. Видела его эрекцию по утрам — тупое, физиологическое явление, как насморк или чихание, не имеющее никакого отношения к возбуждению. Иногда он просыпался с «палаткой» под одеялом, матерился, швырял в меня подушкой, если я ржала, и шел в душ, шаркая ногами, как столетний дед. Видела, как он давит прыщи перед зеркалом в прихожей… слышала, как он храпит, пуская слюни в подушку, и как его тошнит желчью после перепоя. Воспринимать этот набор костей, кожи и шрамов как сексуальный объект? Увольте. Меня сейчас вырвет. Трахаться с ним было бы... инцестом? Каннибализмом? Актом вандализма? Да, точно. Это как взять баллончик с краской и нарисовать член на «Джоконде» или разбить кирпичом последний целый витраж в сгоревшем соборе. Бессмысленное, тупое уничтожение того единственного, что у нас осталось святого. Я не могла подобрать слово, но от самой мысли об этом у меня сводило желудок, как перед прыжком с вышки в пустой бассейн, на дне которого битое стекло и использованные шприцы. Это было бы нарушением какого-то фундаментального закона природы, вроде попытки разделить на ноль. Все вокруг были уверены, что мы трахаемся как кролики. Но ирония заключалась в том, что именно секса между нами и не было. Если мы переспим — вселенная схлопнется. Гравитация исчезнет, птицы начнут летать хвостами вперед, реки потекут вспять, а мы просто сожрем друг друга и не подавимся, оставив только кучку обглоданных костей на мятой простыне. Секс превратил бы нас в «М» и «Ж», в участников этой тупой, биологической гонки, где кто-то кому-то что-то должен, где есть ревность, собственничество и ожидание звонка. А мы были вне системы. Для Кисы я, кажется, была чем-то вроде бракованного домашнего питомца. Хомячка с суицидальными наклонностями, биполяркой и полным отсутствием инстинкта самосохранения, которого он по пьяни подобрал на помойке. Принес домой за пазухой, отогрел, а утром протрезвел, посмотрел на это дрожащее, облезлое недоразумение с безумными глазами и офигел. Но выкинуть жалко. Мы в ответе за тех, кого вовремя не добили. Совесть, — или то рудиментарное, воспаленное образование, что от нее осталось где-то в районе печени, — не позволяет выставить зверушку на мороз. Поэтому теперь он, матерясь сквозь зубы и проклиная злодейку-судьбу, несет за этого хомячка ответственность. Кормит, поит, вычесывает блох и периодически дает подзатыльники, чтобы хомяк не сгрыз проводку. Ну, или я была для него младшей сестрой с тяжелой задержкой в развитии. Той самой, «особенной», за которой нужен глаз да глаз, потому что стоит отвернуться на секунду и она уже лезет мокрыми пальцами в розетку, жрет с пола всякую радужную гадость, найденную под диваном, и пытается выйти в открытое окно с девятого этажа, потому что под кайфом ей показалось, что она Питер Пэн, а внизу не бетон, а гребаная Нетландия с феями. Иногда мне казалось, что он превращался в душную, агрессивную «яжмать». — Надень шапку, дура, менингит заработаешь, — рычал он, с силой натягивая мне на уши свою прокуренную бини так, что у меня искры из глаз сыпались. — У тебя и так мозгов нет, последние выморозишь! Будешь слюни пускать, я тебе памперсы менять не буду! — Сам надень, — огрызалась я, пытаясь стянуть колючую шерсть с глаз и выглядеть при этом хоть немного угрожающе, а не как нашкодивший гном. — Ты мне прическу испортишь! — Какую, нахер, прическу? Носи, блять, пока я добрый! И шарф завяжи, шея синяя вся! Или вот это, мое любимое ночное «кулинарное шоу» под названием «Покорми идиотку»: — Ты че, не жрала сегодня? — Орал он на всю кухню, гремя кастрюлями в три часа ночи, когда мы возвращались с тусовки. — Я спрашиваю: ты ела или опять воздухом и святым духом питалась?! — Я не хочу… — Мне насрать, че ты хочешь! Я тебе щас этот суп в глотку залью через воронку, как гусю! Жри, скелет, а то ветром сдует, мне лень тебя по районам искать, как летучего змея! Он ставил передо мной тарелку с какой-то пригоревшей бурдой, которую сам же и сварганил в приступе хозяйственности. А потом стоял над душой, скрестив руки на груди, уперевшись задницей в подоконник, как надзиратель в колонии строгого режима, ожидающий бунта заключенных. — Я не хочу... Меня тошнит, Кис, — ныла я, отворачиваясь. — Рот открыла. Быстро. Ложку за маму, ложку за папу, ложку за то, чтоб я тебе не всек. И я ела. Давилась от тошноты и странной, болезненной благодарности. Глотала эти резиновые пельмени, не жуя, пока он сверлил меня взглядом, проверяя, не выплюну ли я их обратно. И только когда тарелка пустела, он выдыхал, плечи опускались, и Киса переставал быть похожим на маньяка с тесаком, молча ставя передо мной кружку с чаем. Сладким до приторности. Чтобы жопа слиплась, но жизнь стала хоть немного слаще. Его забота была физическим насилием. — Кто этот хмырь? — Шипел он мне в ухо в клубе, когда кто-то просто спрашивал у меня зажигалку. — Че он лыбится? — Кис, он просто спросил огонька... — Мне похер, че он спросил! У него на роже написано, что он мудак и педофил. Он мог подойти к парню, который просто стоял рядом со мной в очереди, и, глядя ему в переносицу своим фирменным взглядом психопата, тихо спросить: «Проблемы?». Киса охранял меня, опекал в своей больной, извращенной манере, бесил своей гиперопекой до желания ударить его чем-нибудь тяжелым по голове, — той же кастрюлей с супом, — просто чтобы он заткнулся, отвалил и дал мне подышать хоть минуту без его контроля. Но никогда — никогда — он не смотрел на меня так, как на ту же Ритку. И слава богу. Секс бы все испортил. Он бы добавил в это уравнение переменные, которые мы не потянем. Ревность, обиды, «ты меня не любишь», «почему ты не перезвонил», «ты посмотрел на другую задницу»... Всю эту человеческую, липкую шелуху. А оно нам надо? Верно, нахрен не надо. У нас и так проблем выше крыши, нам бы просто до завтра дожить и не переубивать друг друга. Отмахнувшись от этой привычной ментальной жвачки, я попыталась сфокусировать зрение на чем-то более материальном, чем наши отношения. Так и продолжала болтать ногой, рассматривая дыру на своих черных капроновых колготках. Стрелка ползла от бедра к колену, обнажая бледную, почти синюшную кожу с расцветающим желто-зеленым синяком. Откуда он? Ударилась об угол стола, когда танцевала? А может, врезалась в косяк, когда меня штормило час назад? Память услужливо подсовывала только помехи. Снаружи, за грязным стеклом, мигал огнями город. Огромный, равнодушный муравейник, расчерченный желтыми квадратами чужих окон. Там, за этими стеклами, люди пили чай, проверяли уроки у детей, занимались скучным миссионерским сексом под одеялом и планировали отпуск в Турции. Тот самый город, который я так любила рассматривать, балансируя там, где ветер выдувает из головы всё дерьмо. Обычно в такое время я уже искала бы открытую крышу, чтобы вдохнуть ледяной воздух и почувствовать, как страх выжигает дурь из крови. Чтобы плюнуть вниз, на эти макушки, и почувствовать себя не тварью дрожащей, а кем-то, кто выше всего этого. В прямом смысле. Но сейчас сил лезть наверх не было. Гравитация казалась неподъемной плитой, придавившей меня к этому подоконнику. Мне было скучно. Это была та самая ватная, химическая скука, когда мир кажется плоской картинкой в низком разрешении. Текстуры плывут, а люди кажутся плоскими картонными декорациями в дешевой игре. Я смотрела на них сквозь мутную пленку безразличия и чувствовала себя инородным телом, застрявшим в текстурах этой убогой кухни. Три часа ночи. Или пять утра? Настенные часы в виде тарелки с надписью «Coffee time» стояли, показывая вечные 12:00. Секундная стрелка дергалась на месте, пытаясь преодолеть сопротивление времени, но каждый раз срывалась вниз. Тик-так. Тик... стоп. Время зациклилось, превратившись в бесконечный, липкий день сурка: найти — употребить — поймать приход — пережить отхода — повторить. Этот цикл был единственной стабильностью в моем мире. Эйфория, дарившая ощущение полета, окончательно испарилась, оставив после себя выжженную химическую пустыню. На её место медленно, но верно заползал серый холод. Он рождался где-то в костном мозге и расползался по венам вместо крови. От него не спасал ни чужой колючий свитер, который я нашла на спинке стула и накинула сверху на плечи, ни раскаленная батарея под боком, к которой я жалась, как бездомная кошка к теплотрассе. Зубы начали мелко постукивать друг о друга. Скоро начнется тремор. Потом тошнота. Потом я буду ненавидеть весь мир. Хотя нет. Я уже его ненавижу. — Скучаешь? — Раздается откуда-то слева. Передо мной, покачиваясь с грацией пьяного маятника, стоял практически «Кен» местного разлива. Высокий, объективно красивый блондин с модной стрижкой, которая сейчас слегка растрепалась, и платиновые пряди сосульками липли к вспотевшему лбу. Правильные, почти кукольные черты лица, подбородок с ямочкой, небесно-голубые глаза в обрамлении густых, светлых ресниц… Влажная мечта любой первокурсницы, которая перечитала любовных романов и все еще верит в принцев. Вот только принц был в говно, а конь, судя по всему, сдох где-то по дороге, не выдержав количества промиллей в крови хозяина. На нем было белоснежное, оверсайз худи с огромным красным логотипом «Supreme» во всю грудь. Правда, при ближайшем рассмотрении, было видно, что буква «e» на конце уже начала позорно отклеиваться, обнажая его дешевую сущность. Дополняли образ модные джинсы-трубы, висевшие мешком на тощих бедрах, и массивные кроссовки «Balenciaga» — скорее всего, такая же паль, как и худи, но выглядели они так, словно стоили дороже, чем почка любого, кто находился в этой комнате. Типичный «пассажир». Тот самый тип парней, которых видишь на вписке один раз, но запоминаешь из-за назойливости и эго, раздутого до размеров дирижабля. Память, скрипнув шестеренками, неохотно подкинула файл. Я видела этого клоуна в универе пару недель назад. Он ошивался возле курилки юрфака в компании таких же мажоров — громко ржал над собственными шутками, стрелял сигареты у всех подряд, хотя сам крутил в руках айкос, и пытался клеить девчонок рассказами о том, какой он «мутный», «опасный» и какие у него «темки» с криптой. Типичный «мамкин бандит», который опасность видел только в компьютерных играх. В его мутных, расфокусированных глазах, уже подернутых красной сеточкой лопнувших сосудов, читалась та самая пьяная, непробиваемая уверенность. Он знал, что он красивый. Он привык, что его смазливая мордашка работает как вездеход. И он был абсолютно уверен, что он — это подарок судьбы, сошедший с небес в эту прокуренную кухню, и я должна быть счастлива просто по факту его присутствия в моей биосфере. Парень прислонился бедром к подоконнику, стратегически перекрывая мне путь к отступлению в зал, и навис сверху, блокируя собой тусклый свет мигающей люстры. Его бегающие глаза скользнули по моему лицу, задержались на сухих, обветренных губах, оценили татуировку, выглядывающую из-под ворота, и сально сползли ниже, к бедрам.  А потом его рука по-хозяйски легла на мое колено. Холеные пальцы накрыли ту самую дыру в колготках, касаясь голой кожи, и меня передернуло от омерзения. Захотелось не просто сбросить руку, а отрезать этот кусок кожи, которого он коснулся, и сжечь. — Убери клешню, — роняю, даже не поворачивая головы. Он не убрал. Наоборот. Его большой палец, шершавый и влажный, нагло огладил край моего синяка, надавливая на больное место. — Болит? — Тянет с фальшивым сочувствием, склонив голову набок. В его голосе сквозило какое-то нездоровое любопытство. — Кто тебя так приложил? Парень бил? Или сама летать училась? — Жизнь, — бурчу, наконец поворачиваясь и впиваясь в него тяжелым взглядом. — Я сказала: руки. Дергаю ногой, пытаясь сбросить его ладонь, но он вцепился только крепче. Его пальцы чуть сжались, массируя мышцу. Меня затошнило от этой псевдо-интимности. — Да я просто погреть хотел, — он сделал вид, что обиделся, выпятив нижнюю губу. — Ты же ледяная, как лягушка. Тебя размораживать надо. Долго и старательно. У меня, кстати, есть режим «микроволновки». Нагреваю за три секунды. — Трупы не греют. Их закапывают, чтобы не воняли. — Ой, ну всё, какие мы токсичные, — парень закатил глаза, демонстративно вздыхая, но явно пропуская мои слова мимо ушей. Его рука никуда не делась. Наоборот, потеплела, словно он реально решил растопить мой лед своим потным энтузиазмом. — Ну чего ты колючая такая? ПМС? Или просто недотрах? — Аллергия на тупость. — Злюка. Как зовут-то? Маша? Даша? Катя? Он начал перебирать имена с интонацией гадалки-шарлатанки, сканируя мое лицо в поисках реакции. — Нет, стой, дай угадаю… — скользит взглядом по моим татуировкам на шее, по шраму над бровью. — Ты у нас вся такая загадочная... «Дарк», все дела. Неформалка, да? У тебя должно быть какое-нибудь сложное имя. Типа Анжелика? Или Снежана? Или, может, Ева? Типа первородный грех, запретный плод и всё такое? Ну скажи, я горячо? — Ага, — киваю с каменным лицом. — Прям в яблочко. А еще Люцифер и Вельзевул в одном паспорте. Двойное имя, через дефис. — Чего? — Он моргнул, на секунду зависая. Процессор явно не справлялся с обработкой данных. — Того. Ты заткнешься сегодня или у тебя словесный понос — это хроническое? Тебе «Смекту» дать? Или кляп? Хотя нет, кляп тебе, наверное, понравится, ты же у нас любитель банальных сценариев. Кажется, система распознавания сарказма дала сбой. Или он просто был слишком туп, чтобы обидеться. Парень рассмеялся, запрокинув голову, демонстрируя идеально отбеленные зубы и дергающийся кадык. Смех у него был пластмассовый, как и всё остальное. — Ну так че, как зовут-то? Не ломайся. Я же познакомиться хочу. Нормально пообщаться. Без агрессии. Я ж не кусаюсь. — А жаль. Если бы кусался, я бы тебе прививку от бешенства в глаз воткнула. — Ну скажи имя. Для протокола. — «Отвали». Фамилия — «Нахер». Отчество — «Валерьевна», если тебе так принципиально. Запомнишь или записать на лбу? Могу маркером, могу гвоздем. — Грубо, — цокает языком, но руку с моего колена переставляет чуть выше, почти касаясь внутренней стороны бедра. Наглость — второе счастье, а у него, похоже, и первое, и единственное. Он вел себя как танк с отказавшими тормозами. Ему говорили «стоп», а он слышал «газуй». — Люблю сложных. С простыми скучно.  — С простыми тебе не дают, — констатирую, глядя на его отклеивающийся логотип. — А со сложными ты не вывозишь. — Да ладно тебе, не ломайся, кис, — он улыбнулся той самой «фирменной» улыбкой, которая, видимо, должна была меня обезоружить и заставить трусы сами собой упасть на пол. Однако от этой улыбки веяло чем-то липким. Меня передернуло. — Не называй меня так. — Как? «Кис»? — Он понизил голос до интимного шепота. — А что? Тебе подходит. Ты же царапаешься. Шипишь. Дикая кошечка, м? — У меня аллергия на банальность. И на кошачьи корма. А ты звучишь именно как «Вискас» по акции. — А я тебя вискасом кормить не собираюсь, — он облизнул губы, и этот жест был настолько отвратительным, что я пожалела, что не завтракала, иначе меня бы точно стошнило на его белые кроссовки. — Я тебя угощу чем-то повкуснее. Тебе понравится. Расслабишься, подобреешь… — Я не добрая, — перебиваю. — Я бешеная. Уколы не делали, справки нет, намордник потеряла. Могу и глотку перегрызть, если руку сунешь не туда. — Да ладно тебе, кис… «Кис». Из уст этого напомаженного блондина оно звучало как кощунство. В моем мире «Киса» — это не ласковое прозвище для съема пьяных дур — это имя нарицательное. Это прокуренный голос, от которого вибрируют барабанные перепонки. Это запах вишневого табака. Это сбитые в мясо костяшки, вечная агрессия, готовая выплеснуться на любого, кто косо посмотрит, и тяжелый, волчий взгляд из-под черной челки. На секунду отвлекаюсь, рефлекторно сканируя периферийным зрением толпу. Ну и где ты, когда ты так нужен?! Наверняка этот придурок сейчас либо сосется с очередной идиоткой, забыв про меня и про время, либо уже бьет кому-то морду за то, что его толкнули, либо курит на лестничной клетке, параноидально высматривая ментов в мутное окно и стряхивая пепел на чужие коврики. Однако этот «Кен» не заметил моей реакции. Или ему было плевать. У него, похоже, стоял блокировщик на любые сигналы отказа. Парень наклонился ближе, вторгаясь в мое личное пространство. Его пальцы сжались чуть сильнее, впиваясь в кожу, и медленно поползли вверх по бедру, цепляя ногтями рваный капрон. Звук рвущейся ткани потонул в басах, но я почувствовала эту вибрацию кожей. — Ты тут одна сидишь, грустишь… — промурлыкал он, обдавая меня запахом мятной жвачки, которая безуспешно пыталась замаскировать перегар. — Вон, вся дрожишь. Замерзла? Давай согрею? У меня и толстовка теплая, и сам я горячий. — Ты себя-то согреть не можешь, у тебя губы трясутся, — замечаю, глядя, как его нижняя челюсть едва заметно ходит ходуном от передоза стимуляторов. — Тебя как зовут-то, герой-любовник? — Дэн. Для друзей — Даня. Но мы же с тобой не просто друзья будем, м? Он подмигивает. Господи, он реально подмигивает. Видимо, в его вселенной этот жест должен был стать контрольным выстрелом, после которого я должна была потечь от восторга прямо на этот подоконник. Молча смотрю на его белоснежные кроссовки, которые пока еще сохраняли остатки былой роскоши, несмотря на липкий пол, и в голове крутится только одна мысль: какого хера этот глянцевый ушлепок вообще забыл в нашей дыре? Такие, как он — лощеные, упакованные в бренды, — пусть даже качественную паль! — с запахом «Kenzo», который не перебить даже перегаром, и родительскими деньгами на кармане — обычно не опускаются до прокуренных трешек на окраинах. Их естественный ареал обитания — это пафосные клубы с жестким фейс-контролем, или папины дачи за трехметровыми заборами, где элитный алкоголь льется рекой, бассейны подогреваются, трава подстрижена под линейку, а девочки приходят сразу с ценниками на лбу и готовым прайсом на допуслуги. Там, где чисто, дорого, пахнет деньгами и есть охрана, которая выводит таких, как я, через черный ход, чтобы мы не портили интерьер своим несчастным видом. Он смотрелся в этой кухне как золотой зуб в гнилой челюсти. Инородное тело. Блестящий фантик от дорогой конфеты, случайно залетевший в мусорный бак. Решил устроить себе сафари по «дну»? Захотел посмотреть, как развлекается челядь, подышать воздухом, пропитанным безнадегой, чтобы потом рассказывать своим напомаженным друзьям, как он жестко тусил с «плебеями» и выжил? Сделать пару селфи на фоне расписанной тегами стены, чтобы собрать лайки за «андеграунд»? Или все прозаичнее? Папочка заблокировал карту за плохое поведение, и «золотому мальчику» пришлось спуститься с небес на землю к нам, смертным, за дешевым кайфом и доступным, по его мнению, мясом? Скорее второе. Вряд ли он пришел сюда ради атмосферы советского декаданса и эстетики ебеней. Ему просто нужно было куда-то сунуть свой член и нос, желательно одновременно. От этой мысли стало еще противнее. Турист хренов. Приехал поглазеть на туземцев. — Так что, кис? — Не унимается, принимая мое молчание за согласие. — Поехали ко мне? Я там тачку внизу оставил. Тут недалеко, в соседнем дворе припарковался, чтоб местные аборигены не поцарапали. «Аборигены». Я едва сдержала смешок. Он реально сказал это вслух. Стоя посреди квартиры, набитой этими самыми «аборигенами». Этот пижон реально боялся за лакокрасочное покрытие своего ведра больше, чем за собственную челюсть в квартире, полной обдолбанных маргиналов? Серьезно? Волнуется за царапину на бампере, стоя спиной к типу, который пять минут назад точил раскладной нож о подошву ботинка просто от скуки и смотрел в стену с видом серийного убийцы? Приоритеты у мальчика были расставлены просто восхитительно. Медленно перевожу взгляд с его лица на его руку на моем бедре. Потом обратно, в его мутные голубые глаза. И усмехаюсь, чувствуя, как внутри, сквозь пелену апатии, закипает холодная, злая веселость. Мне вдруг стало интересно: на сколько его хватит? На одну фразу? Или расплачется сразу, как только поймет, что его платиновая карта здесь не работает? — Дэн, — перекатываю имя на языке, и кривлюсь. — Ты навигатором ошибся, Дэн? Центра́ в другой стороне. Тебя мама не потеряет в нашем гетто? А то вдруг «аборигены» не только машинку поцарапают, но и мальчика испортят? Он завис на секунду, моргнув своими кукольными ресницами. В его картине мира я, наверное, должна была быть благодарной декорацией, а декорации не кусаются. Что ж. Облом. Принцесса сегодня сдохла. — Дерзкая, — хохотнул он, и мелкая слюна брызнула мне на щеку. Меня едва не вырвало. Желудок сжался в болезненном спазме, к горлу подкатил ком, но я сдержалась. Лишь челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Медленно, демонстративно, глядя прямо в расширенные, мутные зрачки, поднимаю руку и вытираю щеку жестким рукавом чужого свитера. С усилием. Будто стирала не слюну, а слой грязи. Чтобы он видел. Чтобы понял: я брезгую. — Не то что эти курицы, — пренебрежительно кивает головой в сторону визжащих первокурсниц, словно сам он — граф в изгнании, вынужденный терпеть общество крестьян в хлеву. — Скучно с ними. А в тебе, я смотрю, есть огонек. Огонек. Ага. Погребальный костер твоих амбиций, придурок. Химический ожог у меня там, а не огонек. Тлеющая свалка токсичных отходов. Но тебе, дурачку, издалека кажется, что это свет маяка. — Люблю таких. С характером, колючих, — продолжает, полностью игнорируя мое отвращение. У него что, сенсоры отказали? Или эго настолько распухло, что перекрыло связь с реальностью? Я смотрю на него, как на дохлую крысу, а он видит в этом флирт. Потрясающая непробиваемость. — Может, угостишь сигареткой? Или чем поинтереснее? Я ж вижу, тебя мажет, зрачки — во! — Показывает пальцами два больших круга у своих глаз и глупо хихикает. — Поделишься? А я в долгу не останусь. У меня в тачке вискарь есть, нормальный, не эта сивуха. Он что, думает, я торговый автомат? Кинь монетку комплимента — выпадет наркота? Нажми кнопку «ты не такая как все» и получишь доступ к телу? — У меня из интересного только гепатит и дикое желание кого-нибудь убить, — вру, глядя ему в переносицу. — Причем первое передается воздушно-капельным. Прямо через ту херню, что ты сейчас несешь. Резко дергаю ногой, сбрасывая его руку, но парнишка оказался быстрее, чем выглядел. Его пальцы перехватили мое запястье. Хватка была слабой, пьяной, но неприятно липкой и влажной. Как щупальце. Он держал меня, как капризного ребенка, которого надо просто чуть сильнее прижать, чтобы он перестал брыкаться. — Мне повторить? — Чеканю каждое слово, пытаясь вырвать руку, но он навалился весом. Тяжелый, сука. Хотя, на вид и не скажешь. — Для тебя вообще ничего нет, кроме направления нахер. Оно там, — киваю подбородком в сторону коридора, где кто-то громко матерился и пинал дверь туалета. — Свободно. Иди, пока не заблудился и навигатор ловит. Он не ушел. Наоборот, понизил голос до заговорщического, сального шепота, наклоняясь так близко, что кончик его носа почти коснулся моей скулы. Меня тут же обдало волной сладковатого перегара вперемешку с дорогим парфюмом. Запах гниющей роскоши. — Ну че ты такая грубая, а?! Я же говорю у меня машина внизу, — блондин вытащил из кармана джинсов связку ключей и звякнул ими перед моим лицом, как погремушкой перед младенцем. — «Бэха». Тройка. В полном фарше. Погнали отсюда, м? Покатаемся, музыку послушаем… Можем ещё к моим пацанам заехать. Возьму чистый. Не то что это сено, которое этот растаман крутит, — он пренебрежительно кивнул на парня с дредами. — Угощу. Первый класс, кис. Ну конечно. Козырь в рукаве. Флеш-рояль для бедных. Святая троица мажора: тачка, стафф и полная уверенность, что мир вращается вокруг его ширинки. Стандартный набор пикапера-неудачника, который уверен, что любую проблему можно решить, если помахать ключами и пакетиком перед носом. Он даже не понимает, насколько жалок в попытке купить мое внимание за грамм наркоты и кожаный салон, в котором, скорее всего, перебывала половина первокурсниц этого города. Он думает, я дикарка с острова Мумба-Юмба, которая никогда не видела блестяшек и готова раздвинуть ноги за зеркальце? Меня не удивить химией, мальчик. Я сама ходячая таблица Менделеева. Во мне токсинов больше, чем в твоем «чистом» стаффе. — Слушай, «Бэха», ты реально адресом ошибся, — вздыхаю, понимая, что по-хорошему он не отстанет. — Пока ты тут передо мной ключами трясешь, у тебя уже, наверное, зеркала скрутили. А может, и колеса снимают. Район-то неблагополучный. Тут за такие кроссы, как у тебя, убивают, а за тачку еще и спасибо скажут. Местные ребята быстрые, они тебе пит-стоп за сорок секунд сделают, только без домкрата. — Да ладно тебе пугать... — он попытался отмахнуться, но глаза забегали. Взгляд метнулся к темному окну, за которым скрывалась его драгоценность. — Ой, отвали, а? Считай, что у меня аллергия. — На кокос? — Тупо переспросил он, моргнув. Интеллект явно не был его сильной стороной. — На дешевые понты. У тебя «Supreme» отклеился, герой. Иди подшей, а то пацаны засмеют. Или маму попроси, она починит. Его лицо вытянулось, он рефлекторно, паническим движением глянул себе на грудь, пытаясь рассмотреть логотип. И в этот момент, в эту секунду слабости, маска «успешного успеха» дала трещину. — Ты че борзая-то такая? — Голос стал жестче. — Я тебе одолжение делаю, дура. На тебя ж без слез не взглянешь, а я предлагаю нормально время провести. Классика. Сценарий «Отвергнутый самец»: сначала ты богиня и «киса», а как только отказываешь — сразу становишься уродливой шлюхой, на которую он бы и не посмотрел, если бы не его великодушие. Логика, достойная премии Дарвина. Если я такая страшная, нахрена ты мне пять минут втираешь про свою машину? — Одолжение — это если ты сейчас исчезнешь, — парирую я. — Желательно в туман. Его улыбка чуть дрогнула, превратившись в неприятный оскал. Уголок рта нервно дернулся. Рука на моем колене сжалась сильнее, до боли, впиваясь ногтями в нежную кожу внутренней стороны бедра. В водянисто-голубых глазах, которые минуту назад изображали океан нежности, мелькнуло что-то злое, мутное, нехорошее — то самое, что прячется за фасадом «хорошего мальчика» из приличной семьи, когда ему отказывают и не дают игрушку. Маска «своего парня» разлетелась вдребезги, обнажая обиженное, ущемленное и явно агрессивное нутро. — Да ладно тебе цену набивать, — голос стал жестче, исчезла псевдо-бархатистость. — Я же вижу, ты не из монашек. Сидишь тут, вся такая убитая… Он дернул меня за ногу, пытаясь раздвинуть колени. — Думаешь, я не знаю, что ты тоже торчишь? Такие, как ты, за дозу и не такое делают. Так что не ломайся, — он наклонился к моему уху, и его голос стал липким, угрожающим. — Все равно дашь. Не мне, так другому. А я плачу щедро. — А это как? Папиной кредиткой по губам поводишь? — Язвительно интересуюсь, даже не пытаясь вырваться. — Или отсыплешь мне своего стирального порошка, который ты называешь «первым классом»? — Реальную тему предлагаю. Люкс. Чистейший. — Тема у тебя одна, Дэн. Быть мудаком. — Я тебе шанс даю почувствовать себя человеком! В нормальной тачке посидеть, а не в подъезде с этими обрыганами! — Шанс подцепить от тебя хламидиоз и послушать твои тупые истории про то, какой ты крутой гангстер? Спасибо, воздержусь. — Не боишься, что пожалеешь? — Уже жалею. Жалею, что ты не немой. И что презерватив у твоего папы порвался лет двадцать назад. — Рот закрой! — Рявкает, окончательно теряя контроль. — А то что? Заплачешь? Или маме позвонишь? — Наклоняю голову, глядя на него с издевкой, чувствуя, как адреналин наконец-то начинает разгонять кровь. — «Алло, мам, меня обидела злая наркоманка, она не хочет мой кокаин»? Давай, звони. Я даже трубку подержу, чтоб ты ручки не утруждал. Упс. Кажется, перегнула. Но тормозов у меня не было. Как и страха. В тот момент, когда нормальный человек включает заднюю, извиняется или пытается сгладить углы, я давлю на газ. Меня несло. Это было похоже на прыжок с парашютом, который не раскрылся, но ты все равно наслаждаешься полетом, показывая факи пролетающим птицам. Что он мне сделает? Ударит? Ну, давай, Кен. Удиви меня. Я падала с крыш, срываясь с гнилых балок, и слышала, как хрустят мои собственные ребра, пока легкие наполнялись кровью, а мир схлопывался в черную точку. Я тушила окурки о свои запястья, просто чтобы проверить, жива я еще или уже остыла, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой бесконечной серой ваты в голове. Я переживала ломку, от которой хотелось содрать с себя кожу лоскутами, вывернуть суставы в обратную сторону и выблевать собственные внутренности, лишь бы это прекратилось, — лежала на полу в ванной, скрючившись в позе эмбриона, и молила несуществующего бога, чтобы сердце остановилось. И ты думаешь, что сможешь напугать меня своей холеной ладошкой? Блондин подался вперед всем корпусом, вжимая меня в ледяное стекло спиной. Теперь мне действительно некуда было деваться: слева стена, справа — его плечо, сзади — девятый этаж и пустота. Воздух вокруг сгустился, пропитавшись его раздражением и моим холодным бешенством. — Ты че, бессмертная? — Его зрачки сузились, ноздри раздувались. Парнишка явно пытался выглядеть опасным. А мне было смешно. Чувствую себя энтомологом, который дразнит жирного навозного жука палочкой, наблюдая, как тот смешно шевелит усами и пытается угрожать своими маленькими лапками. Внутри разгорался азарт. Не тот здоровый азарт игрока, а мрачное, суицидальное веселье. Мне хотелось довести его. Дожать. Сорвать резьбу. Заставить эту красивую, фарфоровую маску «успешного мальчика» треснуть окончательно и осыпаться осколками мне под ноги. Пусть ударит. Пусть покажет свое истинное лицо, то звериное, уродливое нутро, которое прячется за улыбкой и брендовыми шмотками. Пусть эта вечеринка перестанет быть томной и станет кровавой. Хоть какое-то развлечение в этом болоте. — Нет, Дэн, я не бессмертная, — шепчу, глядя на его губы, которые кривились в гримасе злости. — Я просто уже мертвая. А мертвым не больно. Ты не знал? Специально расслабляю мышцы, повиснув на подоконнике, как тряпичная кукла. Демонстрирую абсолютное, тотальное пренебрежение к его позе доминирования. Я не защищаюсь. Я открыта. Бей, если духу хватит. Или вали к мамочке под юбку. — Ты вообще адекватная, не...? — В его голосе проскользнуло что-то похожее на растерянность. — Не-а, — легко соглашаюсь, глядя ему в глаза с пугающей пустотой. — Ну так что, Дэнчик? Решай быстрее, а то у меня нога затекла. — Типа «не такая», да? «Сложная»? — Видимо, его мозг нашел подходящий шаблон: «строптивая сучка, которая набивает цену». — Я знаю эту фишку, кис. Чем больше ломаешься, тем дороже хочешь продаться. Думаешь, я побегаю? — Я думаю, что у тебя в голове калькулятор вместо мозгов, — вздыхаю, откидывая голову назад и ударяясь затылком о стекло. — Или ты реально считаешь, что всё в этом мире имеет штрих-код? — Всё имеет. И ты тоже. Вопрос только в валюте. Кому-то бабки нужны, кому-то шмотки, кому-то просто по носу пудрой провести. Я тебе апгрейд предлагаю.  Говорит это с такой гордостью, будто предлагает мне руку, сердце и полцарства в придачу. — Апгрейд до уровня «подстилка мажора»? — Уточняю с вежливым интересом. — Звучит как карьерный рост. Соцпакет есть? Или только герпес в подарок? — Ты дура или прикидываешься?  — Знаешь, в чем твоя проблема, Дэн? Ты скучный. — Чего?! — Он поперхнулся воздухом. — Скучный, говорю. Звенишь громко, а внутри — вакуум. И трахаешься ты, наверняка, так же по учебнику: три минуты, две позы, и сразу спать. С тобой даже сдохнуть скучно будет. — Я к тебе по-нормальному подошел! — Взревел парнишка, теряя остатки лоска. — Посиди со мной, поговори, как человек. Я же вежливо прошу. Чё ты строишь из себя королеву, а? Вот оно. Полезло нутро. — Вежливо — это когда руки в карманах, а не на мне, — фыркаю, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. Это было приятное чувство. Лучше, чем апатия. — И когда понимают слово «нет» с первого раза, а не ждут субтитров для умственно отсталых. Его рука, все это время лежавшая на моем колене, осмелела окончательно. Видимо, он решил, что раз я не кричу и не зову на помощь, значит, мне нравится. Пальцы сжались, и ладонь рывком скользнула выше, к внутренней стороне бедра, бесцеремонно забираясь под край моей короткой юбки. Грубо. По-хозяйски. Меня накрыло. В этот момент я даже не испугалась. Я просто почувствовала усталость. Бесконечную, свинцовую усталость от того, что этот мир полон таких вот одноклеточных, которые понимают только язык силы. Которые думают, что «нет» — это «да», просто нужно нажать посильнее. Что если девушка одна и выглядит как наркоманка, значит, она — общественное достояние. — Убрал. Руку. — Да ладно тебе, кис… — начинает, продолжая лезть пальцами туда, куда ему вход воспрещен под страхом смертной казни. — Я сказала, убрал свои грабли, — голос стал тихим, почти шелестящим, но в нем зазвенела сталь. — Или я сломаю тебе палец. Мизинец. Он у тебя самый тонкий, хрустнет быстро. И поверь, орать ты будешь громче, чем эта музыка. Дэн замер. В его пьяных голубых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с обидой. Он явно не привык слышать угрозы, особенно от таких «убитых» девчонок, как я, которые выглядят так, будто их ветром сдует. — Ты че, больная? — Он наконец отдернул руку, но не отошел. Наоборот, набычился, упираясь второй рукой в стену рядом с моей головой, зажимая меня в угол. — Психованная, бл… Договорить он не успел. Тяжелая рука легла парню на плечо. Не ударила, просто легла. Но с такой силой, что я услышала, как хрустнула синтетическая ткань его худи, а следом, кажется, и трапециевидная мышца под ней. Еще до того, как увидела обладателя руки, я почувствовала запах. Мой персональный триггер. Запах улицы, мокрого асфальта и вишневого «Chapman-а». Тот самый едкий, родной запах, который въелся мне в подкорку глубже, чем любой наркотик. Явился. Спаситель хренов. Закон подлости имени Ивана Кислова в действии: когда меня реально нужно тащить из дерьма, когда я блюю дальше, чем вижу, или когда меня накрывает паническая атака в запертой ванной и стены сжимаются до размеров гроба — его днем с огнем не сыщешь, — Киса пропадает в других измерениях, забывает телефон, теряется во времени или просто игнорирует реальность, закидываясь чем-то потяжелее. Я могу сдохнуть, воскреснуть и снова сдохнуть, а он даже смс-ку не прочитает. Однако стоит мне найти хоть какое-то развлечение, стоит начать самостоятельно разруливать ситуацию и получать от этого извращенное удовольствие — он материализуется из воздуха, как черт из табакерки. Словно у него в черепную коробку вшит встроенный радар на мои эндорфины. Или, скорее, на чужие члены в радиусе метра. Стоит кому-то мужского пола просто вдохнуть рядом со мной, как у Кислова срабатывает сигнализация, и он несется «спасать» то, что спасения не требует, попутно ломая всё вокруг. Но сегодня его радар явно сбоил. Его не было слишком долго. И судя по его потрепанному виду, время он зря не терял. Когда его рука легла на плечо Дэна, капюшон слегка сполз, и в тусклом свете я заметила багрово-синие пятна на его шее, прямо над воротом футболки. Видимо, у кого-то из страждущих не хватило налички на дозу, и пришлось расплачиваться натурой. А Кислов, будучи «бизнесменом» широких взглядов и низкой социальной ответственности, бартером никогда не брезговал. Товар — деньги — товар. Или товар — минет — товар. Упрощенная схема налогообложения. Надеюсь, этот идиот хотя бы додумался предохраняться. Потому что у меня нет ни малейшего желания потом таскаться с ним за компанию по обшарпанным коридорам кожно-венерологического диспансера, сидеть в очереди среди дедов и проституток, слушая его нытье о том, как несправедлива жизнь, пока у него будут брать мазок из уретры. Я, конечно, друг, но у моего альтруизма тоже есть пределы, и заканчиваются они там, где начинаются чужие хламидии и гонорея. Я готова прятать его от ментов, вытирать его блевотину и врать его матери, но лечить его пипиську — это уже не входит в пакет услуг «лучшая подруга». — Ты бы хоть шею прикрыл, Ромео, — ядовито бросаю, глядя не на Дэна, а прямо в расширенные, стеклянные зрачки. — А то выглядишь так, будто тебя пылесосом засасывали. — Зависть — хреновое чувство, Смирнова. Киса даже не посмотрел на меня. Его расфокусированное внимание плавало где-то в районе макушки Дэна, а пальцы на плече «мажора» ритмично сжимались и разжимались, как у кота, который мнет одеяло перед тем, как выпустить когти. — Тебе такое не светит, Сань, — лениво добавляет. — Мне не светит, потому что я не даю за полграмма мефедрона, — парирую, демонстративно морщась. — Надеюсь, Ритка тебе доплатила за моральный ущерб? Или ты работал за идею? Киса фыркнул, наконец-то соизволив посмотреть мне в глаза. Он явно был под чем-то быстрым, движения были резкими, а взгляд блестел лихорадочным, нездоровым блеском. — Я альтруист, Сань. Несу радость людям. А ты злая. Недотрах сказывается. Я ж говорил: найди себе мужика. Расслабься. А то сидишь тут, как сыч, людям кайф ломаешь. — Я нашла, — киваю на Дэна. — Вот, общаемся. Интеллигентный человек. Не то что некоторые. Улыбка Кислова моментально погасла, черты лица заострились, веселые искры в глазах сменились глухой, тяжелой мутью. Переход был мгновенным, — щелк, — и предохранитель сорван. — Это че за пассажир? — Голос упал на октаву. Таким тоном обычно спрашивают закурить перед тем, как сломать нос. — Он тебя напрягает? — Он меня утомляет, Кис. Предлагал покататься. На «Бэхе». Тройке. В полном фарше. — Да ла-адно? На «Бэхе»? Серьезно? — Деланно восхитился Кислов, округляя глаза. — Слышь, гонщик, ты страховку-то оформил? А то у нас на районе асфальт кривой, можно и рожу разбить. Жалко будет. Машину, в смысле. Кровь с капота хреново отмывается. — Э, слышь! Полегче! — Дэн дернулся, пытаясь сбросить руку, но с таким же успехом мог пытаться сдвинуть бетонную плиту. — Ты кто вообще?! — Полегче — это в туалете, родной. А здесь мы разговариваем. Ты же хотел покатать ее? Ну так давай, расскажи мне про маршрут. Я волнуюсь. Она у меня девочка хрупкая, её укачивает. — Да пошел ты... — прошипел блондин, и я мысленно начала отсчитывать секунды до того момента, как его идеальный нос встретится с коленом Кисы. Длинные, узловатые пальцы с обкусанными под корень ногтями, и сбитыми в мясо костяшками, впились в белоснежную ткань, как когти хищной птицы. На тыльной стороне ладони синела кривая, кустарная татуировка — какая-то абстракция, которую он набил себе сам гитарной струной, когда мы оба были в таком неадеквате, что море казалось по колено. Кислов выглядел так, словно только что вышел из драки — или собирался в неё войти? — его черное зип-худи было расстегнуто, открывая серую футболку с каким-то нечитаемым принтом и острые, напряженные ключицы. Капюшон наброшен на голову, скрывая половину лица, но я знала, что там, в тени: бледная, почти прозрачная кожа, синяки от недосыпа, похожие на провалы, и плотно сжатые, искусанные губы. Вторая рука покоилась в кармане черных джинсов, но по тому, как натянулась ткань, я видела, что кулак там сжат до белеющих костяшек. — Отошел от нее, — голос был хриплым, низким, вибрирующим где-то на уровне грудной клетки. Дэн, который был выше Кислова на полголовы и явно считал себя хозяином положения, лениво смерил Ваню быстрым, оценивающим взглядом. В системе координат «Бэхи» Кислов был явно никем. Пылью. Торчком из подворотни, которого можно смахнуть щелчком пальцев. — Слышь, пацан, ты не видишь? Мы общаемся, — Дэн дернул плечом, пытаясь скинуть чужую руку, но пальцы Кислова держали мертвой хваткой. — Вали отсюда, чучело. Я едва сдержала смешок, который чуть не перерос в кашель. Бедный, бедный Дэн. В мире животных ты бы не прожил и минуты. — «Общаемся»? Я вижу, как ты её лапаешь. А она смотрит на тебя так, будто хочет наблевать тебе в капюшон. Это у вас такой диалог? Высокосветский? Я просто в этикете не силен, поясни. — Ты кто вообще? Охрана? Или парень её? — Дэн наконец развернулся к нему всем корпусом, набычившись. Ой, дурак. У Кислова полностью атрофирован инстинкт самосохранения. Его выжгли дешевые стимуляторы и жизнь на районе, где за косой взгляд могут воткнуть отвертку в печень без предупреждения. Ваня не умел оценивать весовые категории. Ему было плевать, что Дэн выше, здоровее и, скорее всего, сильнее физически. — Ты плохо слышишь? Или тебе для понимания надо по морде получить, чтоб дошло? — Киса чуть наклонил голову набок, и прядь волос упала ему на нос. Он даже не моргнул. Уголок его губ дернулся в кривой усмешке. Дэн засмеялся, но смех вышел нервным и сухим. — Слушай, иди проспись, а? Ты, может, не в курсе, но мы тут с девушкой заняты, — он повернулся спиной, демонстративно игнорируя Кису, и снова протянул ко мне руку. — Кис, давай уже, че там… поехали… Киса не стал бить, он взял парня за тот же самый плечевой сустав, развернул на месте и прижал спиной к подоконнику рядом со мной. Всё заняло меньше секунды. Теперь мажор оказался в той же позе, что и я минуту назад: зажат между телом Кисы и холодным стеклом. — Ты, сука, глухой или тупой? — Начинает Кислов, наклоняясь к его лицу так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Я спросил: маршрут какой? Куда ехать собрались? В реанимацию? — Руки убери, пока целый! Ты не знаешь, на кого наехал! У меня папа… — Папа, мама, брат, сват, прокурор, депутат, — перечислил Киса, кивая с наигранным пониманием. — А у меня — только я. И мне терять нихуя. И сейчас, если ты не свалишь отсюда в течение десяти секунд, твой, сука, папочка будет оплачивать тебе новую челюсть. Понятен расклад, мажорик? Прикрываю глаза и тихо выдыхаю, прислоняясь затылком к вибрирующему стеклу. Внутри разлилось странное, мазохистское спокойствие. Земля пухом тебе, Дэн. Красивые были кроссовки. Жаль, кровью сейчас забрызгаешь. А от замши кровь хрен отстираешь, я проверяла. Перекись разъедает цвет, а водой только размазывается. Я, кажется, знала, что будет дальше. Слышала этот ритм сотни раз: глухой удар — хруст хряща — звенящая тишина — женский визг где-то на периферии. И Киса, вытирающий руки о джинсы с таким видом, словно он просто выносил мусор, а не ломал кому-то лицо. А потом он повернется ко мне, сплюнет на пол и задаст свой вечный немой вопрос: «Сига есть?». Для него насилие было не событием, не трагедией и уж точно не способом самоутвердиться. Мне всегда казалось, что для Кисы это просто пунктуация. Запятая в бесконечном, бессвязном предложении нашего херового существования. Если посмотреть со стороны трезвым взглядом, а не моим, расплывающимся, то картинка выходила смешная. Даже нелепая. В честном бою по правилам, — на ринге, с рефери, в перчатках и под гонг, — этот лощеный Дэн размазал бы Кису по стенке за минуту. Просто весом задавил бы, как асфальтоукладчик. У Дэна были протеиновые бицепсы и, возможно, даже пара уроков бокса. У Кисы был недовес, тремор рук и печень, которая молила о пощаде. Но я сделала ставку не на мышцы. Уличные драки честными не бывают. А Кислов, кажется, давно забыл само значение слова «честно». Или никогда его не знал. У него в арсенале не было приемов самбо, зато были зубы, острые колени, подручные предметы и абсолютное, отмороженное пренебрежение к собственной боли. Дэн боялся порвать худи. Киса не боялся сдохнуть. В этом уравнении победитель был очевиден. — Руку-то убери, — процедил Дэн, брезгливо морщась, словно от Вани несло не табаком, а помойкой. Он даже нос слегка прикрыл ладонью, этот жест вышел таким по-бабски манерным, что мне захотелось захохотать. — Ты мне шмотку запачкаешь, чепушила. Это ориг, понял? Она стоит больше, чем вся твоя никчемная жизнь вместе с органами. Киса не шелохнулся. Его пальцы даже не дрогнули. Он стоял, слегка сгорбившись, спрятав острый подбородок в высокий воротник, и смотрел на Дэна снизу вверх тем самым пустым, немигающим взглядом, от которого у нормальных людей срабатывает древний инстинкт «беги». Мне показалось, или он даже улыбался? Сейчас Киса был похож на цепного пса, которого забыли покормить. Пса, который перестал лаять и просто ждет, когда цепь натянется до предела, чтобы порваться вместе с глоткой хозяина. Но Дэн был пьян, самоуверен и туп. Смертельное комбо. — А мне похуй, — голос Кислова прозвучал тихо, почти лениво. Пальцы на плече сжались сильнее, ткань жалобно затрещала, и я увидела, как побелели его ногти. — Хоть миллион. Для меня это просто тряпка на куске говна. Ему же правда было плевать. Есть ли в мире хоть что-то, что имеет для него цену? Гитара? Возможно. Доза? Определенно. Я? Вопрос повис в воздухе и растворился. В его системе координат, сбитой и перекошенной веществами, человеческая жизнь стоила ровно нихрена. А уж жизнь мажора в худи за полтинник… и подавно шла по отрицательному курсу. — Ты че, бессмертный? — Дэн хохотнул, оглядываясь по сторонам, ища поддержки у своих воображаемых зрителей, но музыка долбила так громко, что никто даже не повернулся. — Это твоя телка, что ли? — Он ткнул пальцем в мою сторону, едва не задев мне нос. — Я думал, тут нормальная девка, а она такая же конченая, как ты. Глаза разуй, урод. На ней клейма ставить негде. Я даже не обиделась. Слышать это от напомаженного Кена, у которого интеллект был прямо пропорционален количеству геля на волосах, было… утомительно. По сути, он был прав. В его стерильном мире «чистых» девочек с ровным загаром, планами на жизнь, приличным дипломом в перспективе и папиным спонсированием, я действительно выглядела как бракованный товар с распродажи. Но я увидела, как изменился Киса. Как дернулся острый кадык на горле. Раз. Два. Лицо осталось неподвижной маской, но в черных зрачках что-то вспыхнуло. Не ярость. Бешенство. Забавно. Я наблюдала за этим феноменом уже много лет и никак не могла привыкнуть. Это была загадка, которую мой воспаленный мозг отказывался решать. Оскорбления в свой адрес парень пропускал мимо ушей. Назови его ублюдком, наркоманом, гнилью, отбросом — Киса только зевнет, — ему плевать на себя. Он сам себя считает ошибкой природы. Но тронь меня, словом или делом, и у него почему-то срывает предохранители. — Рот закрой, — Ваня сделал шаг вперед. Маленький, шаркающий шаг, вторгаясь в личное пространство мажора. Теперь они стояли почти вплотную. — Еще слово про нее скажешь, я тебе язык вырву. Один хер ты им пользоваться не умеешь, только воздух сотрясаешь. — Ты мне угрожаешь, гниль? — Дэн побагровел. Он с силой пихнул Кису в грудь обеими руками. — Да я тебя щас… Кислов пошатнулся, отлетел на шаг назад, врезавшись спиной в косяк двери. Звук удара был глухим и болезненным, я поморщилась, представив, как позвоночник встречается с деревом. Меня бы от такого сложило пополам. Любой нормальный человек согнулся бы, схватился за ушибленное место, зашипел от боли. Но Киса не упал. Болевой порог у него был сдвинут куда-то в область отрицательных значений. Его тело спружинило, как резиновое, или как у таракана, которого пытаешься прихлопнуть тапком, а он все равно бежит. Он даже руку из кармана не вынул, только плечи поднялись выше, превращая его в нахохлившегося ворона. — Ну? Че ты меня? — Парень склонил голову набок, и его губы растянулись в широкой, безумной улыбке. Улыбке смертника, который уже стоит на эшафоте и просит палача подкурить. —  Давай. Бей. Только учти, сука: если не вырубишь с первого раза, я встану. И вот тогда ты ахуеешь. Дэн замялся. Его уверенность дала трещину, посыпалась штукатуркой. Он явно ожидал драки «по понятиям»: махача, криков, избитого «пойдем выйдем»... а получил сумасшедшего, который хотел боли. — Псих, блять… — пробормотал он, делая шаг назад и нервно облизывая губы. — Че ты сдулся? — Киса отлип от косяка и снова двинулся на него. — Ты ж хотел покататься. Погнали? Я тебе такую экскурсию устрою. Покажу, как асфальт на вкус пробуют. Тебе понравится. Незабываемые ощущения. — Вали отсюда, нарик, — блондин попытался вернуть себе уверенный вид, расправив плечи. — Я мараться об тебя не хочу. От тебя несет, как от бомжа. — А ты принюхайся, — Киса подошел вплотную, игнорируя то, что Дэн сжал кулаки. Он буквально ткнулся своим лбом в гладко выбритый подбородок парня, глядя ему в глаза исподлобья. — Это запах реальности, сладкий. Не «Кензо» твоего ебучего. А того, что будет, если ты сейчас же не съебешься в туман.  — Пошел ты… — выплюнул Дэн и замахнулся. Смотреть на избиение младенцев было скучно. Я знала, что через секунду услышу хруст, и это будет не нос Кислова. Так и вышло. Киса не стал блокировать, — даже руки не поднял, — просто нырнул вниз, уходя из-под кулака, текуче и быстро, как гребаная кобра, и на возвратном движении, используя всю инерцию своего тела, с глухим, влажным звуком впечатал свой лоб в переносицу Дэна. Блондин взвыл, хватаясь за лицо. Из-под его ладоней тут же брызнуло красным, заливая белое «Supreme» с отклеивающейся буквой. Он попятился, сбивая столик с пустыми банками, и рухнул задницей прямо в лужу разлитого вина, которую оставили те две курицы. Идеальная композиция. Вино и кровь. Ему идет. — Ай, бля-я! — Кровь текла сквозь пальцы, капая на его драгоценные кроссовки. — Нос! Ты мне нос сломал, сука! Мой нос! — Скажи спасибо, что не челюсть. Вали отсюда. И тачку свою переставь, а то я, когда выходить буду, могу случайно споткнуться. С кирпичом в руках. Кислов стоял над ним, тяжело дыша. Его грудная клетка ходила ходуном под серой футболкой. На его лбу, прямо над бровью, уже наливалась красная шишка, но он, кажется, этого даже не чувствовал. — Эй! — Крикнул кто-то из толпы, когда музыка на секунду затихла, переключая трек. Головы начали поворачиваться в нашу сторону. — Вы че натворили, психи?! — Споткнулся он, — бросил Киса через плечо. — Об мою харизму. Бывает. Ноги кривые, а понтов много. А ты че так смотришь? — Резко поворачивается ко мне. — Расстроилась, что я прервал вашу идиллию? — Я расстроилась, что ты шлялся хрен знает где, пока этот урод меня за колени хватал, — шиплю, хватая его за локоть и дергая на себя. — Ты всё слил? — До крошки, — самодовольно хлопает себя по оттопыренному карману джинсов. — Ритка взяла оптом. И подружкам своим разрекламировала. У них там, походу, групповая терапия намечается. — А шея? — Киваю на багровые пятна. — Это НДС? Или чаевые? — Это налог на роскошь, Сань. Издержки профессии. Погнали отсюда, а? Я жрать хочу. Купим шаурму… — парень осекся, поморщившись. Тяну руку и касаюсь пальцами места удара на лбу. Кожа там была горячей, воспаленной. Любой нормальный человек дернулся бы, но Кислов не отстранился. Наоборот. Он подался вперед, навстречу прикосновению, прикрывая глаза и тяжело выдыхая через нос. — Больно? — Тихо спрашиваю, проводя большим пальцем рядом с ушибом. — Терпимо, — фыркает, опуская взгляд на мои ноги. На дыру на бедре, на синяки. Его челюсти снова сжались, и я испугалась, что он сейчас добавит Дэну с ноги, окончательно превращая его лицо в фарш. — Это он сделал? — Кис, забей, это старый синяк… — Я не про синяк. Я про царапины, — челюсти снова сжались с такой силой, что я услышала скрип зубов. — Сука, я ему вторую ноздрю сломаю, — цедит, делая движение в ту сторону, где скрылась фигура Дэна. — Кис, стоять! — Хватаю его за рукав худи. — Щас ментов вызовут, или он друзей подтянет. У тебя условка висит, забыл?! Он замер. Упоминание ментов сработало как холодный душ. Или как команда «Фу». — Да помню я, — недовольно бурчит. — Блять… Как же больно… Башка раскалывается, — морщится, хватаясь за лоб, который только что использовал как таран. — Герой хренов, — вздыхаю, отпуская его рукав. — Мог бы и не лезть. — Ага, — он повернул ко мне голову, и из-под челки сверкнул шальной, пьяный блеск. Парень ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько самодовольства, что мне захотелось самой дать ему по лбу. — А кто бы тебя спасал? Ты ж магнит для мудаков, Смирнова. — Я сама справлялась. — Видел я, как ты справлялась. Сидела, как мышь под веником, и глазами хлопала. — Я ему палец сломать обещала! — Ого. Страшно. Он бы умер… от смеха, — он хрипло рассмеялся, но тут же скривился от боли в голове. — Ты бы его еще своей депрессухой пригрозила заразить. Эффект тот же — нулевой. — Зато я, в отличие от тебя, эволюционировала дальше питекантропа, — огрызаюсь, скрестив руки на груди. — Я умею словами через рот, прикинь? А ты решаешь проблемы головой. В прямом, сука, смысле. Дятел. — Дипломатия — это для терпил, Сань. А с такими уродами работает только физика. Третий закон Ньютона: сила действия равна силе удара в табло. Чем быстрее прилетит, тем быстрее дойдет. Киса вдруг резко наклонился, нарушая ту хрупкую дистанцию, что еще оставалась между нами. Я дернулась, инстинктивно вжимаясь лопатками в стекло, ожидая подвоха, но парень не ударил. Его рука, горячая и шершавая, легла мне на бедро. Прямо на то место, где пару минут назад были пальцы Дэна. — Убери лапу. — Не уберу, — с силой трет ладонью по ткани, словно пытался стереть невидимую грязь. — Он тут трогал? Здесь? — Кис, мне больно! Ты мне дыру в колготках до кости протрешь. — Я дезинфицирую. Чтоб зараза не пристала. От него несло дешевыми понтами и какой-то сладкой дрянью. Не хочу, чтоб ты этим пахла. — А чем я должна пахнуть? Тобой? — Ага. Мной. Самый лучший запах. Элитный парфюм «Eau de Kisa». Нотки безумия, шлейф безнадеги и послевкусие разбитого ебальника. Эксклюзив, Сань. — Иди в жопу. — Только после тебя, — ухмыляется, и уголок его губы, разбитый кем-то пару дней назад, снова треснул, выпустив капельку сукровицы. Не успеваю понять, что произошло, как парень резко, без предупреждения, тянется к моему лицу и щелкает по носу. Больно, звонко, обидно. — Ай, блин! Ты адекватный?! — О, живая! А я уж думал все, пиздец. Ты бледная, как смерть, Смирнова. Опять не жрала нихрена? Или испугалась, что твоего нового жениха поломали? — Испугалась, что тебя закроют, придурок. И кто мне тогда долг вернет? Пушкин? — Меркантильная сука, — он с одобрением цокнул языком. — Сига есть? А то этот пидор мне весь кайф сбил. И башка теперь трещит. Я молча пошарила по задним карманам джинсовой юбки, нащупывая смятую пачку. Пальцы наткнулись на картонный уголок, и я с трудом выудила две сигареты. Одну привычно зажимаю зубами, чувствуя на языке сладковатый привкус фильтра, вторую протягиваю ему. Киса попытался перехватить фильтр, но его пальцы плясали такой дикий брейк-данс, что с первой попытки он промахнулся, едва не выбив сигарету у меня из рук. — У тебя руки трясутся, Рэмбо, — констатирую беззлобно, вкладывая фильтр ему прямо в губы. — Паркинсон в двадцать лет? Или батарейки садятся? — Замерз просто, — огрызается, но не дергается, позволяя вложить фильтр ему прямо в сухие, потрескавшиеся губы, как ребенку соску. — Подкури. А то я себе брови спалю к херам. Чиркаю зажигалкой. Колесико прокручивается вхолостую раз, другой, высекая лишь жалкие искры, и только на третий раз вспыхивает желтый, дрожащий огонек, освещая его бледное лицо. Парень жадно наклоняется к огню, втягивая щеки. Кончик сигареты тлеет, пожирая бумагу. Затягивается глубоко, до сипения в легких, словно хочет заполнить дымом ту пустоту, что осталась после драки. Прикрывает веки, задерживая дыхание на секунду, а потом резко выдыхает. — Живой? — Спрашиваю, глядя на пунцовую шишку, которая уже наливалась на его лбу, грозя превратиться в живописный рог. — Башка гудит, как трансформаторная будка, — морщится, касаясь лба ледяными пальцами. — Я думал, я себе череп по шву расколю. — Думать — это не твое, Кис. Надо было в челюсть бить. Или в корпус. — Руки жалко. — Он посмотрел на свои сбитые костяшки. — А головой я все равно только ем и шапку ношу. Ну, и еще ты мне туда мозг ебешь периодически. Так что голова — орган парный и не особо важный. Я невольно фыркнула, выпуская дым в потолок. — Пиздец ты псих. — А ты магнит для уебанов, — беззлобно парирует, затягиваясь. — Че ты тут сидишь одна? Я тебя по всей хате ищу. Думал, ты в ванной вскрылась или с окна сиганула. — Лифт не работает. Мне лень было спускаться. — Лень ей… — закатывает глаза, но свободной рукой перехватывает мое запястье, нащупывая пульс большим пальцем. — Сердце частит. Опять мешала? — Немного. — «Немного» у тебя — это до реанимации полшага. — О, Моисей снова снизошел до нас с молитвами? — Хмыкаю, выпуская струю дыма ему в лицо. — Чья бы корова мычала, Кис. Ты сам выглядишь так, будто тебя эксгумировали полчаса назад, а потом обратно закопать забыли. — Зато я буду самым красивым трупом на кладбище, — парирует, ничуть не обидевшись. — А ты будешь рядом лежать. Валетиком. Экономия места, Сань. Гробы нынче дорогие. — Размечтался. Я тебя кремирую. И развею над помойкой. — Жестокая, — тянется к моей руке, но не чтобы взять за ладонь, а чтобы перехватить мою сигарету. Свою он уже скурил до фильтра за три затяжки. — Дай дотяну. Вставляет фильтр себе в зубы, в то же самое место, где секунду назад были мои губы, делая глубокую затяжку, глядя мне прямо в глаза, и выдыхает дым прямо в лицо. — Вкусно. Вишня? — Слюна твоя, — морщусь, отмахиваясь от дыма. — Ты мне весь фильтр обвафлял. Фу, Кис. Ну ты и свинья. — И че? Мы с тобой из одной бутылки воду пили, когда у тебя корона была, а ты слюны боишься? — Хмыкает, возвращая сигарету мне в рот с той же беспардонной ловкостью. — Брезгливая стала. Аристократка. Может, тебе еще салфетку подать и мизинчик оттопырить? — Я не брезгливая. Я за гигиену. — Ты за мозгоебство, Смирнова. Это твой основной профиль. Парень вдруг дернулся, и резко подался вперед, к моей шее. Я вжалась в подоконник, но он не отстранился. Его нос почти коснулся моей кожи у уха, и он шумно, со свистом втянул воздух. — Блять… От тебя реально несет его одеколоном. Меня щас вырвет. — Ну не нюхай. Отойди. — Не могу, — морщится, но не отходит. — Нахрен ты так вырядилась? Для этого урода с носом всмятку? — Для себя, Кис. — Ага, конечно. Для себя дома в пижаме ходят. А это, — пренебрежительно дергает край моего топа. — Это призыв «трахни меня, я ищу проблем на свою тощую задницу». — Ну, ты же нашел, — огрызаюсь, глядя ему прямо в глаза. — Значит, вывеска работает. Маркетинг, Кис. — Я не нашел. Я тебя спас. Разные вещи. Если бы не я, этот ушлепок рассказывал бы пацанам, как он тебя поимел на заднем сидении. — Вы милые, — раздался пьяный голос откуда-то сбоку. Мимо нас, шатаясь на высоченных каблуках, проползала какая-то девица. Вид у нее был потрепанный: тушь размазалась, превратив глаза в черные провалы, одна сережка потеряна, а платье сползло, открывая лямку лифчика. Она затормозила, опираясь на стену, и мутным взглядом уставилась на то, как Киса навис надо мной, зажав меня в углу у окна. — Вы так смотритесь… типа… — она покрутила в воздухе пальцем, подбирая слово. — Инь и янь. Черное и белое. Ну, вы поняли… Вы встречаетесь, да? Такая химия… Прям искры летят. Мы с Кисой переглянулись. Медленно. Синхронно. С одинаковым выражением вселенского, брезгливого скепсиса на лицах. Это был тот редкий момент абсолютного единения, когда мы понимали друг друга без слов, на уровне инстинктов двух ебанутых организмов. В его глазах я видела отражение своих собственных мыслей: «Она серьезно? Или это белка пришла раньше времени?». Мы — пара? Мы — Инь и Янь? Инь и Янь — это баланс. Это гребаная гармония вселенной. Это когда в черном есть точка белого, а в белом точка черного, и они кружатся в бесконечном, созидательном танце. Это, блять, фэн-шуй, чайные церемонии и покой под сакурой. А мы — это две черные дыры, которые столкнулись в адронном коллайдере по ошибке пьяного лаборанта. Никакого света, никакого созидания. Только гравитационный коллапс, искривление пространства и поглощение всей материи вокруг. Скорее, Чума и Холера. Хиросима и Нагасаки. Детонатор и тротил, лежащие в одном кармане дырявых джинсов. Два всадника Апокалипсиса, которые продали своих коней цыганам за пакет травы, и теперь пешком, спотыкаясь и матерясь, бредут уничтожать этот мир, начиная с самих себя. — Нет, — рявкнули хором, не сговариваясь. Девица икнула от неожиданности, пошатнувшись на своих шпильках. В её пьяных глазах мы, наверное, выглядели как герои мрачной современной сказки. Экранизация какого-нибудь сентиментального романа для подростков: бледный, опасный парень с разбитыми костяшками и хрупкая, поломанная девушка, которую он защищает от всего света. Сид и Нэнси. Бонни и Клайд. Красивая картинка для сторис с грустным треком на фоне. Но мы-то знали правду. Потому что наш роман продлился бы ровно неделю. Максимум — полторы, и то, при условии, если бы нас закрыли в комнате с мягкими стенами, без окон, дверных ручек и любых предметов тверже ваты, включая пластиковые вилки. Три дня безумной, животной ебли до потери пульса и стертых коленей, когда забываешь дышать, есть и спать. Два дня скандалов такой амплитуды, что соседи выучили бы весь наш матерный запас наизусть, а посуда в доме закончилась бы раньше, чем аргументы. И финал у этой лав-стори был бы один, предсказуемый до тошноты и зевоты у дежурного опера. Не «жили они долго и счастливо», а короткая заметка в криминальной хронике на последней полосе районной газеты, где-то между рекламой средства от тараканов, объявлением «Куплю рога лося и старые радиодетали» и сканвордом для пенсионеров, который никто никогда не разгадывает до конца: «Два изуродованных трупа молодых людей (личности устанавливаются, предположительно студенты местного вуза) найдены в съемной квартире на окраине города. Тела были обнаружены хозяйкой жилья, гражданкой З., спустя неделю после происшествия, когда соседи начали жаловаться на характерный, сладковатый запах в подъезде, который не перебивала даже хлорка уборщицы. По предварительным данным судмедэкспертизы, смерть обоих наступила в результате острой кровопотери и механической асфиксии. На телах насчитано более двадцати ножевых ранений кухонным предметом, множественные гематомы и следы удушения. Характер травм указывает на то, что погибшие наносили их друг другу одновременно, находясь в состоянии аффекта. Обстановка в квартире нарушена: мебель разбита в щепки, выбиты стекла, на стенах присутствуют следы борьбы и бурых пятен. Рядом с телами обнаружена разбитая электрогитара, осколки посуды и пустые блистеры. В крови погибших обнаружен такой химический коктейль из этанола, психостимуляторов и антидепрессантов, которого хватило бы, чтобы свалить слона. По версии следствия, причиной трагедии стала банальная бытовая ссора на почве внезапно возникшей личной неприязни, усугубленная длительным употреблением запрещенных веществ. Соседи по лестничной клетке сообщили, что в ночь трагедии слышали истошные крики, грохот падающей мебели и звон стекла, но наряд полиции вызывать не стали, так как решили, что это очередные брачные игры маралов. Уголовное дело, скорее всего, будет закрыто в связи со смертью обоих подозреваемых». Бытовуха с отягчающими. Мокруха на почве страсти и абстинентного синдрома. Никакой шекспировской трагедии. Никакого яда в склепе Капулетти. Просто два обдолбанных идиота, которые в приступе паранойи перерезали друг другу глотки тупым ножом для хлеба, потому что один не так посмотрел, а второму показалось, что за ним следят инопланетяне. Хозяйка квартиры будет рыдать не над нашими трупами, а над испорченным ламинатом, который пропитался кровью и трупным ядом, и орать, что мы не отдали залог. Менты будут брезгливо перешагивать через нас, стараясь не испачкать форменные ботинки, и шутить циничные шуточки про «Ромео и Джульетту из наркодиспансера», заполняя протокол жирными от чебуреков пальцами. А наши тела погрузят в черные пластиковые мешки, застегнут молнии с мерзким звуком «вжик» и повезут в морг по пробкам, валетом в одной труповозке. И это будет единственный раз, когда мы реально будем лежать смирно и не бесить друг друга. Встречаться с Кисой — это как добровольно засунуть голову в работающую стиральную машину в режиме отжима. Весело, громко, но на выходе ты — фарш. Переломанные кости, вывернутые суставы и мозг, размазанный по барабану. Спасибо, я пешком постою. Мне моя крыша, хоть и протекающая, еще дорога́. Я не готова съезжать с неё окончательно ради сомнительного удовольствия называть этого психопата «своим парнем».