2. Мышеловка.

«Она всегда давала себе хорошие советы, хоть следовала им нечасто»

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»

***

Александра Смирнова.

— Мы не встречаемся, — добавляет Киса, поворачиваясь к девице и одаряя её взглядом, от которого молоко скисает. — Мы страдаем херней в тандеме. Не мешай семейной ссоре. Девица моргнула раз, другой, пытаясь переварить информацию. В итоге явно решив, что эта концепция слишком сложна для её нынешнего агрегатного состояния, просто растворилась в толпе, оставив после себя шлейф сладких духов. — «Семейной»? — Переспрашиваю, выгибая бровь. — Ты мне кто, Кис? Муж-абьюзер? Или сын-двоечник? — Бери выше. Я твой хронический диагноз. Типа герпеса. — Спасибо, блять, утешил. — Ну а че? — Пожимает плечами. — Сама посуди. Один раз подхватила и всё, теперь живи с этим. — Герпес хотя бы молчит. И не указывает мне, с кем общаться, какую юбку носить и на кого смотреть. — Зато он чешется. И бесит. Как и я. — Он самодовольно улыбнулся, обнажая зубы. — Но от герпеса таблетки есть, мази там всякие… «Ацикловир», — продолжает, загибая палец. — А от меня ты хрен избавишься. Я резистентный. На меня ваши антибиотики не действуют. — Сам придумал? — Скептически щурюсь, глядя на его довольную рожу. — Слишком сложные слова для человека, который путает «экзистенциальный» и «экскрементальный». И считает, что «эмпатия» — это какая-то болезнь желудка. — В книжке по анатомии вычитал, пока дорожку на обложке ровнял, — хмыкает. — Помнишь, мы у медиков тусили? Там атлас лежал, тяжелый такой, глянцевый. Идеальная поверхность. Пока нюхал, просвещался. Видишь, развиваюсь всесторонне. Не только торчу, но и впитываю знания. Прям через нос. — Романтично, что пиздец. Парень криво усмехнулся, не разжимая губ с сигаретой, которую снова у меня отобрал, и вдруг сделал шаг ко мне. Резко, грубовато взял за подбородок, запрокидывая мою голову к тусклому свету мигающей лампочки. Его большой палец с нажимом прошелся по моей нижней губе, стирая остатки помады. Этот жест был настолько привычным, что я даже не дернулась. — Грязь какая-то, — бурчит, не разжимая пальцев. Любому другому за такую фамильярность я бы уже выцарапала глаза или откусила этот самый палец по сустав. Но Киса — это не «другой», — он знает исходник. Он помнит меня такой, какой я сама себя уже забыла. Мы знакомы вечность. Или около того. Кажется, я знала его еще до того, как научилась говорить, и точно буду знать после того, как разучусь дышать. Картинка из прошлого вспыхнула в мозгу яркой, пересвеченной вспышкой, на секунду заглушив гул вечеринки и хрип колонок. Нам было лет по семь. Серый, продуваемый всеми сквозняками мира двор-колодец, зажатый между панельными девятиэтажками, похожими на гнилые, крошащиеся зубы великана. Сентябрь был таким же, как вся наша жизнь — промозглым и пасмурным. Небо давило на макушку мокрой бетонной плитой, а воздух пах мокрым асфальтом, прелой листвой и жареной картошкой с луком из чьей-то открытой форточки на первом этаже. Песочница, в которой было больше окурков, чем песка. Ржавая карусель, скрипящая как потерпевшая при каждом повороте, и я — тощая, нескладная девчонка с жидкими, растрепавшимися косичками и разбитой в мясо коленкой. По голени стекала темная, густая струйка крови, смешиваясь с дорожной грязью, затекая в сползший белый носочек. Я ревела. Громко, со вкусом, размазывая слезы и сопли по щекам грязными кулаками. Не от боли — к боли я привыкла быстро, асфальт был моим лучшим другом с тех пор, как я научилась ходить и падать, — я ревела от обиды. От того, что мир снова показал мне средний палец. Старшаки из соседнего подъезда отобрали у меня цветные мелки. Для меня это была трагедия вселенского масштаба. Я полчаса старательно вырисовывала радугу на сером, щербатом асфальте, пытаясь хоть как-то раскрасить этот убогий, монохромный мир. Хотела, чтобы под ногами было небо, раз уж сверху висит только свинцовая вата. Рисовала солнце, цветы, кривой дом с трубой… А потом пришли они. Им было лет по десять-двенадцать. Гопники в зародыше, будущие «четкие пацанчики». Они не просто отобрали мелки, вырвав коробку из рук так, что поцарапали мне ладонь. Они поржали, назвав меня «малявкой» и «уродиной», и смачно, с наслаждением растоптали мой рисунок грязными, тяжелыми кедами. Растерли мою радугу в пыль, смешав желтый и голубой с черной грязью, превратив мой маленький личный кусочек неба в серое месиво под подошвами китайских кед. Ваня подошел молча. Он появился из ниоткуда, как и всегда, словно материализовался из сырого воздуха этого двора. Он уже в семь лет выглядел как маленький, затравленный волчонок: стриженный под ноль, в застиранной футболке на два размера больше, которая висела на его острых плечах мешком, и с вечной ссадиной на скуле. Он не стал спрашивать, что случилось. Не стал говорить дежурное «не плачь» или звать маму. Он вообще мало говорил, предпочитая наблюдать за миром исподлобья, как зверек из норы. Кислов молча присел передо мной на корточки, игнорируя мои громкие, икающие всхлипы. Оглядел разбитую коленку, из которой сочилась сукровица вперемешку с дорожной пылью и мелким гравием, нахмурился, оценивая ущерб как заправский полевой хирург. Потом сорвал растущий тут же, у колеса вкопанного в землю грузовика, пыльный лист подорожника. Смачно плюнул на него, растер слюну пальцем и с размаху, без предупреждения, шлепнул этот зеленый пластырь мне прямо на рану. Щипало адски. — Лепи, — буркнул он тогда своим еще не сломавшимся, но уже сиплым голосом. — И не ной. Бесишь. Сопли пузырями, смотреть противно. А потом он встал. Медленно выпрямился во весь свой невеликий рост. Огляделся. Взгляд упал на забытый кем-то в песочнице красный пластмассовый самосвал, из того дубового пластика, которым при желании можно было гвозди забивать, колоть грецкие орехи или проламывать черепа. Киса поднял его. Взвесил в руке, проверяя баланс, перехватил поудобнее за кабину и так же молча, с пугающей деловитостью, пошел к тем пацанам, которые сидели на лавке у подъезда, ржали и делили мои мелки. Я перестала дышать. Сопли застыли под носом. Так и зависла, прижав подорожник к ноге, и глядела, как щуплый, маленький паренек подходит к трем верзилам, которые были старше его на голову. Честно? Думала, что его сейчас убьют. Размажут по этой лавке. Но Киса просто размахнулся и со всей дури, вложив в удар всю свою детскую обиду на этот мир, двинул главарю самосвалом по затылку. Звук был глухой и страшный. Пластик о кость. Пацан взвыл, хватаясь за голову, из глаз брызнули слезы. Компания вскочила, но, увидев абсолютно безумный, пустой взгляд мелкого пацана, который уже замахивался для второго удара, они дрогнули. И побежали. Бросили мелки, бросили своего ревущего приятеля и дали деру, крича что-то про «больного урода». А Ваня вернулся ко мне. Он не выглядел героем. Он даже не улыбался. Просто снова сел рядом на бортик песочницы, небрежно бросив окровавленный самосвал прямо на остатки моей радуги. — Ну и рожа, — прошепелявил он. — Ты как кикимора болотная. — Они радугу сломали… — всхлипнула я, размазывая сопли. — И мелки забрали… И тебя могли побить… — Мелки для слабаков, — отрезал он, пнув носком сандалии обломок синего мела. — Фигня это всё. До первого дождя. Он пошарил вокруг глазами, нашел валяющийся у урны кусок красного кирпича и сунул его мне руки. — На. Рисуй этим. Он лучше. — Почему? — Я шмыгнула носом. — Потому что он не стирается. И цвет красивый. Как кровь. Не реви. Кто обидит — я тому башку проломлю. Этим же кирпичом. Поняла? Я кивнула, а он порылся в кармане шорт, долго шуршал там чем-то, высунув язык от усердия, и наконец достал помятую, подтаявшую конфету «Коровка». Липкую, потерявшую форму, с прилипшими ворсинками ткани. Выглядела она отвратительно. — На. А потом, видя, что я все еще шмыгаю носом, размазывая грязь по щекам, и тупо смотрю на его подачку, он тяжело, по-взрослому вздохнул, с досадой цокнул языком, притянул меня к себе за шкирку и начал вытирать мои сопли подолом своей футболки. Грубо, жестко, царапая кожу тканью, размазывая грязь, но при этом странно заботливо. — Жри давай, — сказал он тогда, глядя куда-то поверх моей головы. — Сладкое помогает. Мать говорит, от нервов. А ты нервная какая-то. Дохлая совсем. Я съела эту конфету. Вместе с прилипшим кусочком бумажного фантика, который не до конца отклеился, вместе с уличной пылью, песком и ворсинками из его кармана. С тех пор ничего не изменилось. Вообще ничего. Время просто сделало петлю и затянулось у нас на шеях. Сменились декорации: песочница превратилась в чужие прокуренные кухни и крыши высоток, красный пластмассовый самосвал трансформировался в его сбитые в мясо костяшки, которыми он крошил чужие лица, а лист подорожника с его слюной превратился в грязный бинт, пакет со льдом из морозилки и ровную белую дорожку на экране разбитого телефона. Но суть осталась той же. Он все так же бил этот мир по голове, если мир пытался меня обидеть. Без раздумий, без страха, без тормозов. Бросался на амбразуру, на ножи, на толпу, не считая врагов и не жалея себя. И все так же сидел рядом, когда мне было больно, вытирая мои слезы — теперь уже не подолом футболки, а этими самыми пальцами, огрубевшими от гитарных струн, драк и зажигалок. Только вот «Коровки» закончились. Склад сладостей закрыт на переучет. Вместо конфет в его карманах теперь звенели полупустые блистеры с таблетками. Они не были сладкими, они горчили на языке химической дрянью, вязали рот и оставляли послевкусие металла, однако утешали куда быстрее, выключая свет в голове щелчком выключателя. И вместо радуги мы теперь рисовали только черные круги под глазами, синяки на теле и кривые линии кардиограммы, которая то и дело норовила выпрямиться в сплошную полосу. — Сань, ты че зависла? — А? Я моргнула, возвращаясь в реальность. Киса все так же держал меня за подбородок, хмуро разглядывая мое лицо, словно искал на нем следы того самого семилетнего ребенка с косичками. И я видела, что в его глазах, на самом дне этого черного, расширенного зрачка, все еще сидит тот мальчик с самосвалом. Тот, для кого не существует законов физики и уголовного кодекса, когда речь идет обо мне. — Слышь, ты тут? — Он чуть сильнее надавил на губу, приводя меня в чувства. — Глаза стеклянные. Ты че, в астрал вышла? — В детство впала, — хрипло отзываюсь, перехватывая его запястье и убирая его руку от своего лица. — Вспомнила, как ты мне радугу кирпичом рисовать предлагал. — Хорошая была идея, кстати. Я тебя жизни учил. Базовым принципам выживания. — Ты меня учил, что все хорошее можно заменить какой-то херней, если она достаточно твердая, чтобы проломить кому-то череп. — Не «какой-то херней», а весомым аргументом, — поправляет, назидательно подняв указательный палец. — Чувствуешь разницу? — Чувствую, — огрызаюсь, глядя в его черные зрачки. — У тебя вместо сердца этот кирпич и лежит. Силикатный. — Скажи спасибо, что я не дал тебе вырасти размазней, которая верит в фей и единорогов. Так что не гуди. Кирпич надежнее мелков. Факт? — Факт, — неохотно признаю, отводя взгляд. Спорить с ним было бесполезно. Его логика была железобетонной, как плиты наших домов. Уродливая, грубая, лишенная изящества, но непробиваемая. — Так че? Как насчет шавухи? — Резко переключается, словно у него в голове щелкнул тумблер. — Возьмем двойную, с халапеньо. Чтоб прожгло до желудка. Че думаешь? — Думаю, какой же ты все-таки мудак, Кислов, — выдыхаю, чувствуя, как в груди разливается болезненное, тягучее тепло. — Взаимно, Смирнова. Взаимно, — его губы дрогнули в ухмылке. — Ты бледная, пиздец. Что жрала? — То же, что и ты, Кис, — вру, даже не пытаясь придать голосу убедительности. — Просто у меня метаболизм… тормозной. Как у ленивца. — Меня уже попустило, а тебя мажет. Причем по второй волне. Парень грубо, по-хозяйски снова перехватил меня за подбородок, пальцами впиваясь в щеки так, что скулам стало больно, и насильно, рывком повернул мое лицо к свету. Желтый, болезненный луч ударил по сетчатке, и я зажмурилась, тихо зашипев от рези. В голове взорвалась сверхновая. — Глаза открой, — приказывает, наклоняясь ко мне вплотную. — Смотри на меня. Быстро. С трудом, преодолевая сопротивление собственных мышц, разлепляю веки. Лицо Кисы плыло, двоилось, распадаясь на пиксели. У него было четыре глаза, и все они смотрели на меня с яростью. — Пиздец, Сань… — выдыхает, вглядываясь в мои глаза с какой-то злой обреченностью. — Зрачки на весь глаз. Радужки вообще не видно, одни дыры. Ты опять мешала с алкашкой? Я же, блять, сто раз говорил: на этот микс даже лошади дохнут. У тебя мотор встанет. Просто стопнется, и привет. Финита ля комедия. — Не встанет, — слабо улыбаюсь, и губы тут же отзываются острой, жгучей болью. Кожа обветрилась и треснула в том месте, где он так усердно тер своим мозолистым пальцем. — А даже если и встанет… Ты же его заведешь. С толкача. Тянусь рукой к его груди, пытаясь нащупать ритм его сердца через серую футболку. Мои пальцы, холодные и непослушные, скользят по ткани, чувствуя под ней жар его тела и бешеный, рваный стук. Тук-тук-тук. Быстро. Живо. Агрессивно. — Ты ж меня не бросишь, Кис, — шепчу, глядя, как вздымается его грудная клетка под моей ладонью. — Ты ж у нас некромант-самоучка. Ты меня с того света вытащишь, просто чтобы еще раз назвать дурой и наорать за то, что я умерла без разрешения. Кислов замер. Желваки на его острых скулах заходили ходуном, перекатываясь под бледной кожей. Он ненавидел, когда я так говорила. Ненавидел, когда я шутила про смерть, хотя сам играл с ней в рулетку каждый день. — Пиздец ты идиотка, Смирнова, — отпускает подбородок, но тут же перехватывает мою ладонь. — Погнали отсюда. Вставай. — Куда? — Я лениво повела плечом, кивнув в сторону коридора, откуда доносился звон и пьяный гогот. — Вечеринка в разгаре. Слышишь? Весело же, ну. — Вечеринка — дерьмо. И люди здесь дерьмо, — он с отвращением сплюнул на пол, даже не глядя, куда попал. — А ты щас начнешь ловить «бледного», тебя вон уже трясет. Я не собираюсь откачивать тебя на полу чужой хаты. Кислов потянул меня за руку, заставляя сползти с подоконника. Ноги коснулись пола, и колени тут же подогнулись, превратившись в желе. Гравитация сыграла со мной злую шутку, — я бы упала, но Киса поймал, — подхватил под мышки, рывком вздернул вверх, не дав встретиться с полом, и прижал к себе. — Ты такой ду-ушный… — бурчу ему в ключицу, чувствуя, как меня накрывает тяжелой, ватной сонливостью. — Ворчишь и ворчишь. Как дед старый. Тебе бы еще тросточку и газету… — А ты как суицидальная креветка, — парирует, перехватывая меня поудобнее за талию, практически взваливая на себя. — Бледная, скрюченная и мозгов нихуя нет. Шевели ластами. Лифт все еще не работает, так что, если вырубишься на лестнице, я тебя башкой по ступенькам потащу. Поняла? — Поняла, — закрываю глаза, позволяя ему вести меня, как слепого щенка. Я знала, что он врет. Если я отрублюсь, он понесет меня на руках. Будет материться, проклинать тот день, когда мы встретились, хрипеть от натуги, потому что сам еле стоит на ногах, но понесет. И не уронит. — Ты сама галантность, Кис. — Заткнись. В прихожей было чуть тише, басы из комнаты глухо долбили в спину, проходя сквозь стены и мое тело насквозь, заставляя вибрировать вешалку с чужими куртками, которые выглядели как повешенные призраки. Киса тащил меня на себе, как мешок с цементом, украденный со стройки, который нужно срочно спрятать до приезда прораба. Его рука на моей талии была единственным стальным обручем, что удерживало меня в вертикальном положении и не давало стечь на грязный линолеум жидкой лужицей. Ноги заплетались, ватные колени подгибались, отказываясь повиноваться сигналам мозга. — Терпи, Сань. Почти вышли, — хрипит мне в ухо. — Щас на воздух, там полегчает. Или проблюешься. Одно из двух. Он пнул ногой чью-то упавшую куртку, небрежно расчищая путь к входной двери, обитой дермантином, из прорех которого торчали куски желтой ваты, похожие на грыжу. Потянулся свободной рукой к замку, гремя собачкой. Но открыть не успел. Ручка двери с внешней стороны резко дернулась вниз. Скрипнули петли, а затем тяжелое полотно с силой ударилось о стену, выбив кусок штукатурки и едва не прищемив Кисе нос. Он чудом успел отшатнуться, рывком дернув меня на себя, из-за чего я клацнула зубами и больно прикусила язык. По подъезду эхом разнеслось гулкое, вибрирующее «БУМ!», от которого, казалось, затряслись перекрытия. Белая известковая пыль с косяка посыпалась нам на головы мелкой, сухой перхотью, мгновенно оседая на черном худи Кислова и моих ресницах. В проем, полностью заслоняя собой лестничную площадку и тусклый, желтушный свет подъездной лампы, ввалилась гора, — широкая, необъятная, монументальная гора мяса, упакованная в черную кожу, — в нос тут же ударила волна запаха, перебивая вонь квартиры: смесь дорогого, тяжелого парфюма с нотками мускуса, кожи и мятной жвачки. Диз. В миру его звали Паша, но погоняло «Дизель» он приклеил к себе сам, походу, пересмотрев «Форсаж-а». Правда, в от голливудской звезды у Паши была только лысина, выбритая под ноль и отполированная до блеска бильярдного шара, да комплекция, больше напоминающая не гоночный болид, а заглохший на трассе бульдозер. Ну, и манера смотреть на людей так, будто он выбирает, какой именно запчастью их переехать. Ему было лет двадцать пять. Он давно закончил, — или, скорее, бросил? — какую-то техническую шарагу, не работал ни дня официально, но при этом всегда был при деньгах, при тонированной в хлам тачке и «при делах». На его толстом запястье блестели часы — возможно, даже настоящие, — а шею, больше похожую на ствол дуба, украшала серебряная цепь толщиной с палец. Диз был местным «решалой», перекупщиком всего, что плохо лежит, крадено или потеряно, и по совместительству единственным приятелем Кисы, который не торчал. Своеобразный экологический санитар леса. Он был тем самым жирным, лоснящимся опарышем, который жиреет на гниющем теле района, оставаясь при этом чистеньким, выбритым и розовощеким. — Опа! — Его бас заполнил собой маленькую прихожую, выдавив остатки воздуха. — Какие люди. И без охраны. А я думаю, че дверью ошиблись, воняет псиной. А это Кислов метит территорию. — Свали с дороги, — огрызнулся Киса, не делая попытки отступить, хотя по весовой категории он проигрывал раза в три. — Мы уходим. — Шустрый ты, — парень лениво жевал жвачку, двигая челюстями с амплитудой гидравлического пресса. Его маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки скользнули по Кислову, оценив его состояние, а потом остановились на мне. — Че с малой? Зеленая вся. Ты её из морга украл, некрофил? Или она просто увидела твою рожу по трезваку и решила отъехать? — Не твое дело, — отрезал Киса, крепче прижимая меня к себе так, что его пальцы больно впились мне в бок. — Дай пройти. — Не гони лошадей, гонщик. Успеешь. На кладбище принимают круглосуточно, там очередей нет, — Дизель не сдвинулся ни на миллиметр. — Ринат волнуется. Ты стафф забрал, а отчета нет. Время идет. Часики тикают. Телефон выключен. Абонент — не абонент. Некрасиво, Ванечек. Не по-пацански. Дизель наклонился чуть ближе, обдавая нас запахом приторной мяты. — Люди нервничают. Люди думают, ты решил их кинуть, крысануть товар и свалить в закат со своей Джульеттой, — пренебрежительно кивает в мою сторону. — А Ринат очень не любит, когда его кидают. Ты же знаешь, что бывает с теми, кто бегает? Колени нынче хрупкие пошли… Хрустят громко, заживают долго. А на инвалидной коляске «вес» толкать неудобно, пандусов у нас в городе нет. Инфраструктура, мать её, хромает. Я почувствовала, как Киса вздрогнул, — едва заметно, микро-спазмом, — Ринат был не просто барыгой средней руки, скорее, отморозок из девяностых, который застрял во времени, но методы сохранил. — Я не бегал. У меня батарейка села. — А у Рината терпение село. Бабки где? — Здесь, — Киса, не разжимая одной руки, которой держал меня, второй полез в карман джинсов. — На. Пересчитывай. Там всё. Даже с верхом. Проценты за срочность оставь себе на жвачку. Купи новую, эта уже выдохлась. — Борзый ты, Кис, — хмыкает, ловко перехватив «котлету». — Но платежеспособный. Это тебя пока и спасает. Его толстые пальцы, унизанные серебряными печатками с черепами и кельтскими узорами, тут же, почти рефлекторно, начали перебирать бумажки. На лице появилось выражение сосредоточенного бухгалтера. Жвачка во рту замерла. — Ого, — в голосе проскользнуло уважение. — Нормально ты их побрил. Все скинул? — До грамма. Я свободен? Или мне еще станцевать? Верзила спрятал деньги во внутренний карман куртки, снова чавкнул жвачкой, растянув губы в довольной ухмылке, и наконец-то убрал руку с прохода, делая приглашающий жест. — Свободен, — бурчит, глядя на нас сверху вниз, как на забавных насекомых. — Вали. Только это… Кис. — Чего еще? — Ты бы завязывал, братан, — неожиданно серьезно начинает Паша, и в его голосе мелькает что-то похожее на брезгливую жалость. — Тебя скоро ветром унесет вместе с твоей подругой. — За собой следи, — огрызается парень, дергая меня за руку. — А то рожа в зеркало не влезает. — Я-то в порядке, — хохотнул Диз. — Я на спорте, братан. Железо тягаю, белок жру. А вот ты… Смари, не рассыпься по дороге. Ринату мертвые курьеры не нужны. — Пошел ты. К Ринату. Когда мы поравнялись, тот вдруг протянул руку и легонько, почти невесомо щелкнул меня по плечу. — Живая, Смирнова? Или уже одной ногой того? Вид у тебя, мать, не товарный. — Я в процессе, Диз. Эволюционирую в плесень. Скоро захвачу этот подъезд, потом район, а потом и твою кожанку сожру. Он замер на секунду, а потом заржал. — Ну, удачи. Плесень — это живучая херня. Бывай, Кис. Ринату скажу, что ты ровный. И это, трубку заряди. И будь на связи. Не пропадай с радаров, а то поисковую группу вышлем, — бросает напоследок и, развернувшись, начинает спускаться по лестнице, насвистывая какой-то мотивчик. — Друзья у тебя, конечно… — фыркаю, как только широкая спина Дизеля исчезла за поворотом пролета, и воздух в подъезде стал чуть чище. — Элита общества, блин. — Это не друг, — мрачно отрезает Киса, останавливаясь на площадке между восьмым и седьмым этажом, где лампочка давно перегорела, и свет падал только с улицы, через мутное, забитое решеткой окно. Парень грубо прислоняет меня к стене, выкрашенной в тот самый тошнотворный, больничный зеленый цвет — любимый колер всех жэков, провинциальных психушек и моргов, — а сам сгибается пополам, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться. — Тяжелая ты, Смирнова, — выдыхает, сплевывая вязкую слюну на пол, прямо на чью-то нацарапанную маркером надпись «Цой жив». — Одни кости, да татухи, а весишь как грехи всего человечества. Ты там кирпичи в карманах прячешь?! — Брось меня, — вяло предлагаю, чувствуя, как ноги окончательно превращаются в кисель, и медленно сползаю по стене. — Я тут полежу. Тут красиво… — выдыхаю, запрокинув голову. — Ахуенно красиво, — саркастично комментирует Киса где-то сверху. — Лувр отдыхает. — Не, правда… Зелененькое все… — провожу ладонью по шершавой, бугристой краске, которая отслаивалась лепестками. Под кайфом этот убогий, облупленный цвет казался мне глубоким, насыщенным, почти малахитовым. — Как в лесу. Или как в болоте. Я кикимора, а это мое болото. Уютно… Тихо. И никто не трогает. — Ага, щас. Разбежался. Оставлю тебя тут, чтоб тебя утром соседи веником смели вместе с окурками? Или чтоб менты подобрали? — Кислов выпрямился, с хрустом потянул спину и вытер пот со лба рукавом. — Сказал же: тащить буду. Значит, буду. Хоть тушкой, хоть чучелом, хоть по частям. Вставай, болото, блять. Осушение начинается. Мелиорация, нахуй. — Не хочу, — капризно тяну, закрывая глаза и вжимаясь затылком в бетон. — Мне тут нравится. Стены холодные… Голова не так гудит. И вертолеты не летают. Иди один, Кис. Я догоню. В следующей жизни. Или когда лифт починят. — Смирнова, не беси меня, — рывком, не слушая моих протестов, хватает меня под мышки и вздергивает вверх, как тряпичную куклу. — Терпи. Тут идти всего ничего. До моста дойдем — там посидим. — Почему на мост? — Бурчу, утыкаясь носом в его плечо, которое пахло теперь еще и побелкой. — Зачем нам мост? Мы ж не архитекторы… И не рыбы… — Потому что там ветер, — отвечает, и его голос в гулком, пустом подъезде звучит неожиданно мягко, без привычной издевки. — Тебе проветриться надо, Сань. Полегчает. — Мне не надо, чтоб легчало, — выдыхаю ему в шею. Внутри, где-то в желудке, снова начал скрестись тот самый тоскливый, голодный зверь, которому было мало того, что мы приняли. Пик прошел. Эйфория уходила, оставляя после себя серую, липкую яму, в которую я не хотела падать. Мне было страшно трезветь. — Мне догнаться надо, — шепчу, и это признание горчит на языке. Киса замер на ступеньке. Я почувствовала, как окаменели его мышцы, как напряглись руки, удерживающие меня. — Перебьешься, — отрезает, толкая меня к следующему пролету. — Догнаться ей надо… Ты и так уже на орбите, Землю в иллюминаторе видишь и с марсианами здороваешься. Харош на сегодня. Твой лимит исчерпан. — Ну Кис… — голос срывается на жалкий, дрожащий шепот. Я ненавидела себя в этот момент, но зверь внутри был сильнее гордости. — У тебя же осталось. Я видела… — Нет у меня ничего. Пусто там. Фантик тебе показался. — Врешь. Ты всегда оставляешь. Ты ж плюшкин, Кис. У тебя всегда есть пятка… — тянусь рукой к его бедру, пытаясь нащупать тот самый карман, но парень перехватывает мое запястье. — Для тебя — нет, — рявкает, резко разворачиваясь на узкой площадке и встряхивая меня так, что голова мотнулась, а зубы клацнули, едва не прикусив язык. — Если я тебе сейчас еще дам, ты у меня на руках отъедешь. И че я буду делать? Искусственное дыхание рот-в-рот? Я брезгую. — Не отъеду… — упрямо шепчу, пытаясь сфокусировать на нем взгляд. Мне было нужно. Просто необходимо. Как воздух утопленнику, который уже наглотался ила, но все еще надеется всплыть. Не ради кайфа — какой, нафиг, кайф?! — про кайф я забыла еще полгода назад. Тот первый, волшебный полет, когда у тебя за спиной вырастают крылья, а мир становится ярким, гребаным диснеевским мультиком, давно прошел, оставив после себя выжженную, радиоактивную пустыню, где серый пепел забивает горло, на зубах скрипит песок, а счетчик Гейгера в голове трещит, предупреждая об опасности. Мне нужна всего одна дорожка. Маленькая. Тонкая, как ниточка. Просто чтобы выровнять горизонт, который предательски заваливался влево, угрожая опрокинуть меня вместе с этим лестничным пролетом. Просто чтобы нажать на «паузу». Или хотя бы на «mute». Без дозы мир становился невыносимо резким, словно кто-то выкрутил настройки контрастности, яркости и громкости на гребаный максимум. Реальность атаковала меня. Она била наотмашь. Звуки — шаги на лестнице, тяжелое, сиплое дыхание Кисы, скрип моих собственных суставов, шорох куртки — резали слух, как битое стекло, вкручивались в уши ржавыми саморезами. Свет тусклой лампочки бил по глазам прожектором, выжигая сетчатку до черных пятен. А кожа… кожа перестала быть защитным барьером. Она стала тонкой, как папиросная бумага, прозрачной и бесполезной. Казалось, с меня её живьем содрали, оставив одно красное, пульсирующее мясо, оголенные нервы, и теперь каждое дуновение сквозняка, каждое касание жесткой ткани одежды, даже сам воздух причиняли физическую боль, от которой хотелось скулить. Я чувствовала себя моллюском без раковины. Слизнем, которого посыпают солью, и он корчится в агонии, пузырясь и растворяясь. Я не хотела возвращаться в это тело, в этот озноб, в эти мысли, которые уже начинали копошиться в черепе, как черви, напоминая мне, кто я, где я, какой сегодня день и сколько дерьма я натворила. Я хотела остаться в невесомости, в вате, в безопасности еще хотя бы на час. Оттянуть момент, когда придется снова быть собой. Я не наркоманка. Наркоманы — это другое. Наркоманы ищут удовольствия. Наркоманы — это те упыри с гнилыми, черными пеньками вместо зубов, кто выносит телевизоры и золото у собственных парализованных бабушек, чтобы загнать в ломбард за копейки. Это те, кто валяется в обоссанных подъездах с иглами в паху, пуская слюни на бетон. Кто гниет заживо, покрываясь трофическими язвами, воняет немытым телом и готов отсосать первому встречному за чек с порошком. Это те, кто потерял человеческий облик. Биомусор. Ошибка эволюции. Живые мертвецы А я… я учусь в университете. На бюджете, между прочим, пройдя конкурс, где было десять человек на место и обойдя всех этих зубрил с золотыми медалями и правильными проборами. Я сдаю сессии — ну, почти сдаю, если не считать пары хвостов по философии и физре, которые я закрою, как только приведу голову в порядок и высплюсь, — пишу эссе в четыре утра на отходах, и преподы ставят мне «отлично» за «нестандартное мышление» и «глубину анализа», даже не подозревая, что эта глубина просто химическая яма. Я мою ту самую голову, которую все советуют мне лечить, дорогим безсульфатным шампунем за три тысячи, который пахнет соленой карамелью и макадамией, а не помойкой, прелыми тряпками и хозяйственным мылом, как у тех, кто гниет в подвалах. От меня пахнет «Zielinski», а не мочой. У меня ухоженные ногти с черным покрытием, модные шмотки — ну и что, что с дырками и потертостями? — это гранж, это эстетика, это Курт Кобейн и юная Кейт Мосс в героиновые девяностые, а не «денег нет на новые джинсы». Это стиль, а не нищета. Разницу чувствовать надо. У меня «мартинсы» на ногах, а не китайские тапки. У меня айфон, — я его не продала, не заложила в ломбард! — пусть и с разбитым в паутину экраном. Кстати, отличная метафора всей моей жизни: интерфейс работает, сенсор откликается, я на связи, но картинка искажена, раздроблена на тысячи острых осколков, которые режут пальцы, если нажать слишком сильно. Я читаю книги. Сложные, мать их, книги. Понимаю фильмы Ларса фон Триера и Гаспара Ноэ, вижу в них глубину, а не чернуху; отличаю импрессионизм от экспрессионизма, Сартра от Камю, экзистенциальный кризис от банальной хандры и слушаю сложную, ломаную музыку — витч-хаус, пост-панк, шугейз, — в которой ищут смыслы, от которой у обычных «нормальных» людей кровь из ушей идет. А не блатной шансон про «золотые купола» и «маму, я жулика люблю», под который эти упыри колются в падиках, сидя на корточках. У нас с ними разные вселенные. У меня есть интеллект. Я понимаю, что происходит, рефлексирую, подвергаю деконструкции каждый свой приход. Я контролирую процесс. Я выше этого дерьма. Я дайвер, а не утопленник. Они тонут, захлебываясь в собственной блевотине, потому что не умеют плавать. А я надеваю акваланг и погружаюсь на глубину осознанно, чтобы посмотреть, что там, на дне Марианской впадины моего подсознания. Какие монстры там живут. Я психонавт. Экспериментирую с реальностью, взламываю код матрицы, ищу чит-коды к этому скучному, плоскому миру. Я могу остановиться в любой момент. Честно. Вот прямо завтра могу проснуться, выпить зеленый смузи из сельдерея — гадость редкостная, но полезно, говорят! — надеть бежевый тренч, пойти на йогу, купить абонемент в зал и больше не юзать. Вообще. Выкинуть симку, удалить номера барыг, заблокировать Кису во всех мессенджерах, чтобы он не тянул меня назад своей черной гравитацией, и начать новую, стерильную, правильную жизнь. Стать той самой «girl that» из Пинтереста и ТикТока — с сияющей чистой кожей, овсянкой на воде, планами на год в красивом блокноте «Молескин», утренними пробежками, аффирмациями перед зеркалом и вечерними медитациями под шум дождя из приложения. Могу стать нормальной, полезной ячейкой общества. Скучной. Пластиковой куклой с приклеенной улыбкой. Просто… не хочу. Не сегодня. Сегодня слишком паршивый день. Венера в ретроградном Меркурии, магнитные бури, давление низкое, настроение — лечь лицом в асфальт и сдохнуть. И вчера день был паршивый. А завтра будет еще хуже, я узнавала, там по прогнозу дожди, беспросветная серая тоска, пары по высшей математике, где препод смотрит на меня как на грязь под ногтями, и встреча с куратором, который будет пилить мне мозг своими нотациями о посещаемости, моральном облике и отчислении. Я не вывезу этот мир на трезвую голову. У меня нет столько сил. Я слишком хрупкая для этой мясорубки. Мои шестеренки не смазаны цинизмом, они скрипят. У кого-то болит голова — он пьет анальгин. У кого-то болит душа — он пьет антидепрессанты по рецепту, глушит дешевое вино по пятницам в баре с подружками, обсуждая мужиков, и ходит к психологу за пять тысяч в час, чтобы ныть про детские травмы, выгорание и токсичную маму. Это социально одобряемо. Это называется «забота о себе». Это «mental health». Им можно сочувствовать. А у меня болит существование. Само мое присутствие в этом мире, в этой точке пространства и времени вызывает спазм всего организма, как мощнейшая аллергическая реакция на жизнь. Анафилактический шок от реальности. Мне жмет собственное тело, как тесный, колючий костюм, который нельзя снять. Мне жмет этот серый, пыльный город. Мне жмут эти мысли. Мне жмет гравитация, прибивающая к земле. Я чувствую слишком много. Как оголенный нерв. Слышу, как гудят провода в стенах, чувствую чужую ложь кожей, вижу энтропию в каждом опавшем листе. Нормальные люди толстокожие, как носороги, им норм. Они едят, спят, размножаются. Они не чувствуют сквозняков мироздания. Они живут на автомате: работа-дом-кредит-Турция раз в год. И они счастливы в своем неведении. А я — орхидея на свалке радиоактивных отходов, — вяну от этой грубости. Разве больной человек виноват, что ему нужно лекарство, чтобы просто встать с кровати и не закричать? Я просто нашла свой способ не сойти с ума в этом дурдоме, где все притворяются нормальными и счастливыми. Теперь я принимаю анестезию, чтобы пережить эту сложную операцию под названием «жизнь». А то, что дозировка растет… ну, так и боль растет. Всё логично. — Пожалуйста, Кис. Меня ломать начинает. Я только чуть-чуть, чтоб до дома дойти и не сдохнуть. — Смирнова, блять! Ты прикалываешься?! Или ты реально тупая? — Он ударил кулаком по стене над моей головой. Побелка посыпалась мне в волосы. — Я не хочу тебя хоронить сегодня, понятно?! У меня на это нет ни времени, ни, блять, черного костюма! И яму копать я не умею, у меня лопаты нет! — Жмот, — шиплю, отталкиваясь от перил и пытаясь сделать шаг самостоятельно, чтобы доказать ему, что я в порядке. Что я сильная. Что я не завишу ни от него, ни от его подачек. «Я сама дойду. Я гордая». Но тело меня предало. Нога подвернулась, будто в ней не было кости. Кед проскользнул по стертой ступеньке, и я полетела бы вниз лицом, пересчитывая зубами бетон, если бы не его реакция. Киса поймал меня в полете, рывком дернув назад, как котенка. — Ненавижу тебя, — выдыхаю ему в грудь, повисая на нем мешком. — Встань в очередь, — хмыкает, перехватывая меня поудобнее. — Там уже толпа желающих. Длинная такая очередь, с номерками. Но я там первый стою, Сань. Я себя ненавижу так, как тебе и не снилось. За то, что вообще позволил тебе в это влезть. Я хотела что-то съязвить, сказать, что я сама решаю, куда мне лезть, но промолчала. Сил не было. Мы продолжили спуск. Ступенька за ступенькой. Это было похоже на погружение на дно колодца. Лампочки здесь были выбиты, кажется, еще в девяностых, стены исписаны тегами и номерами телефонов «ночных бабочек», а воздух становился все более спертым. В ад или из ада — я уже не понимала, — просто шли вниз по спирали, и казалось, что эта лестница не кончится никогда. Наверное, она вела не на улицу, а в центр земли. — Ты злая, когда трезвеешь, — добавляет уже спокойнее, таща меня вниз с упорством муравья. — Как цепная сука, которой мяса не доложили. Кусаешься. Ядом брызжешь. На людей кидаешься. — А ты прям пиздец добрый, — продолжаю язвить, потому что злость давала хоть какую-то энергию. Если я перестану злиться, я просто сяду здесь и разрыдаюсь. — Нимб потолок не царапает? Крылья не жмут под курткой? — Жмут, — серьезно кивает, пиная пустую банку, которая с грохотом полетела вниз по ступеням. — Я их скотчем примотал, чтоб не отсвечивали. Я ж святой мученик, Сань. Покровитель всех убогих и ебанутых. Вон, тебя несу. — Скинь меня. — Не могу. Канонизация сорвется. — Ты не святой, Кис. Ты просто мазохист. Тебе нравится, когда я тебе мозг выношу. Ты от этого кайфуешь. — Ой, да пошла ты, — фыркает, толкая дверь плечом. В лицо тут же ударил холодный, сырой ночной воздух, пахнущий мокрым асфальтом и бензином. Я вдохнула полной грудью, и меня замутило. — Ну, вот и свобода, — усмехается Кислов. — Дыши, Смирнова. Бесплатный кислород. Акция от заведения. Вместо облегчения, которого я так ждала, надеясь, что свежий воздух выбьет дурь из головы, меня накрыла липкая, животная паника. Реальность на улице оказалась еще хуже, чем в затхлом подъезде. Там была хотя бы тишина, полумрак и стены, на которые можно опереться, а здесь… Здесь мир обрушился на меня всей своей тяжестью. Уличные фонари не светили — они слепили, как прожекторы на допросе, выжигая глаза. Шум редких ночных машин казался грохотом канонады, от которого хотелось упасть на землю и закрыть голову руками. Ветер был не прохладным, а ледяным, и он прошивал мое тело насквозь, потому что кожа, казалось, исчезла. Я чувствовала себя оголенным проводом под кислотным дождем. Каждая нервная клетка вибрировала, посылая в мозг сигнал «SOS», но оператор давно покинул пульт. Собственное тело казалось тяжелым, ноющим мешком с костями, который кто-то набил битым стеклом. Каждый шаг отдавался тупой болью в пятках, которая поднималась вверх по позвоночнику и взрывалась в затылке. Мы побрели в сторону набережной. Киса тащил меня, придерживая за талию, практически неся на себе, а сам свободной рукой нервно хлопал по карманам, пытаясь достать телефон. Видимо, вспомнил «совет» Дизеля быть на связи и не злить Рината. — Сука, сел в ноль, — выругался он, останавливаясь под фонарем и тряся бесполезным куском пластика и стекла, словно это могло вернуть заряд. — Блять… Щас мать начнет истерить, если позвонит, а я недоступен… Сань, у тебя банка есть? Он отпустил меня на секунду. Всего на одну ничтожную секунду, чтобы хлопнуть себя по бокам и проверить карманы в поисках сигарет. Этого хватило. Мозг, затуманенный ломкой, сработал быстрее, чем совесть. Я знала, где лежит пакет. У меня фотографическая память на такие вещи — избирательная, уродливая память наркомана, который может забыть день рождения матери, код от домофона или расписание экзаменов, но безошибочно помнит, в какой книге на полке спрятана заначка трехлетней давности, — маленький «зажигалочный» карман джинсов, справа, он всегда кладет туда «нз». Киса соврал мне. Глядя в глаза, нагло соврал, что пуст. Решил поиграть в благородство? В заботливого папочку? В голове почему-то всплыла картинка из детства. У нас на кухне, в старой квартире, под раковиной, где вечно капала ржавая вода и пахло сыростью, жила мышь. Обычная, серая, с черными бусинками-глазами и розовым, дрожащим носом. Мама объявила ей войну: она ставила мышеловку — старую, советскую, монументальную конструкцию, — тяжелый деревянный брусок с тугой, ржавой пружиной, которая взводилась с таким скрипом, что у меня сводило зубы.  Мышь была умной. Она видела трупы своих сородичей. Она знала, что эта деревяшка с металлической скобой — смерть. Я видела, как она выходила ночью, дергала носом, ходила кругами. Она боялась. Её трясло от страха. Но запах поджаренного на спичке кусочка старого, прогорклого сала был сильнее. Сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения, сильнее самой жизни. Она знала, что сдохнет. Но голод в её маленьком желудке орал громче, чем страх в примитивном мозгу. И она лезла. Снова и снова. Осторожно, на дрожащих лапках, тянула нос к металлу. Я могла бы топнуть ногой. Могла бы кинуть в неё тапком, спугнуть, спасти эту дуру… но я сидела, вцепившись пальцами в край табуретки, и не дышала, потому что была заворожена этим фатальным упорством. Этим абсолютным, кристально чистым суицидом ради мгновения кайфа. Голод победил. Но наелась она только собственной смертью. Сейчас я была той самой мышью. Видела пружину — это был Киса, его злость, его дурацкие принципы, наша дружба, которую я сейчас пускала под откос, мое собственное здоровье, которого и так не осталось, — знала, что мышеловка захлопнется. Что будет крик, скандал. Может быть, он даже ударит меня по рукам или толкнет… и будет прав. Что завтра, когда меня попустит, я буду ненавидеть себя за это воровство, буду сгорать от стыда и просить прощения. Но это будет завтра. А «завтра» для наркомана — это абстрактная величина, которой не существует, — существует только «сейчас». — Кис, мне холодно… — ною, делая шаг к нему и обнимая его за пояс, словно ища тепла. — Обними, а? Пожалуйста… Меня трясет. Зубы стучат, слышишь? Подло? Да, пиздец как подло. Но совесть я давно променяла на граммы. — Ну иди сюда, — вздыхает, смягчаясь. Парень поднял руки, чтобы запахнуть на мне свою куртку, а я прижалась к нему, чувствуя запах табака и его тела. — Греешься? — Тихо спрашивает, кладя подбородок мне на макушку. — Греюсь, — а руки скользят ему под расстегнутое худи, якобы обнимая за талию. Движение профессионального карманника, — или профессиональной дряни? — граница стерлась, когда пальцы скользнули по кожаному ремню, спустилист ниже, к бедру, и нырнули в узкий, тесный «зажигалочный» кармашек его джинсов. Кончики пальцев нащупали заветную прохладу полиэтилена. Твердый комочек зип-лока. Кажется, под ним был еще один. Сердце пропустило удар. Есть. Мышь добралась до сыра. Я выдернула руку так резко, будто сунула её в кипяток. — Ты че творишь?! — Киса среагировал мгновенно, перехватывая мое запястье, но было поздно. Пакет уже был у меня в кулаке. — Смирнова, отдай! Блять, отдай по-хорошему! Это не игрушки! — Ты соврал! — Взвизгнула я, отскакивая от него на метр, к самому парапету набережной. Адреналин подстегнул уставшие мышцы. — Ты сказал, что нет! — Сань, блять! Ты не понимаешь! — Делает шаг ко мне, выставив руки вперед, как будто успокаивал бешеную собаку. — Это концентрат, дура! Чистый, неразбодяженный! Я его на пробу нес, там дозировка другая! Тебя убьет нахер! Отдай! Сдохнешь же! — Не сдохну! — Кричу, сжимая пакетик так, что он чуть не лопнул. — Мне надо! Парень бросился ко мне, но я была быстрее. Отчаяние придало мне скорость, на которую я не была способна в обычном состоянии. Не было времени искать зеркало, карту или купюру. Не было времени делить на дорожки. Я просто высыпала белый порошок на впадинку между большим и указательным пальцем. Много. Слишком много. Горку, которой хватило бы на троих. — Стой! Киса почти дотянулся до меня. Его пальцы чиркнули по моему рукаву как раз в тот момент, когда я резко наклонила голову и с шумом, жадно, до боли в носоглотке втянула в себя всё, что было на ладони. Острая, жгучая боль прошила череп, словно мне в нос залили расплавленное стекло. Глаза мгновенно заслезились. Горький, невыносимо химический вкус тут же осел на задней стенке горла, вызывая спазм и рвотный рефлекс, но я сглотнула, давясь этой горечью. — Сука… — Кислов замер в шаге от меня. Его руки бессильно опустились, словно перерезали сухожилия. Лицо посерело, став одного цвета с асфальтом. — Ты че сделала, дура? Ты хоть понимаешь, сколько там было?! Ты ж щас сдохнешь… Сердце не выдержит… Оно ж разорвется нахер! Я зажмурилась, сжалась в комок, вжимая голову в плечи, ожидая, что сейчас начнется. Ожидая, что он бросится ко мне, начнет трясти как грушу, бить по щекам, орать мне в ухо, чтобы я не смела отключаться. Что потащит меня к воде или начнет засовывать два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту, вызывать скорую дрожащими руками, проклиная меня на чем свет стоит. Что грудная клетка сейчас взорвется изнутри, ребра треснут от перегрузки, как сухие ветки, и сердце, разогнавшись до сверхзвуковой, просто остановится, не выдержав этого химического удара. Ждала конца. Но его не было. Абсолютная, звенящая, вакуумная тишина. Словно кто-то невидимый и всемогущий — усталый звукорежиссер этого паршивого фильма, — просто нажал на гигантский выключатель на пульте управления вселенной. Выключили шум редких машин на проспекте. Выключили надрывный, истеричный вой сирены где-то вдалеке. Выключили ледяной ветер, который только что пронизывал до костей и заставлял стучать зубами. Выключили страх. Выключили гравитацию. Боль в ногах исчезла. Тело потеряло вес. Я перестала чувствовать гранит под лопатками — вообще перестала чувствовать, где заканчиваюсь я и начинается воздух. Киса стоял передо мной, шевелил губами. Я видела, как искажается его лицо в крике, как вздуваются вены на шее, но не слышала ни звука. Видела, как его трясет. Видела, как он судорожно выхватывает сигарету из пачки, ломая две предыдущие. Как роняет зажигалку, беззвучно матерится, поднимает её и наконец прикуривает, закрывая огонь ладонями от ветра, которого для меня больше не существовало. Кажется, он тоже не чист, зрачки были такими же огромными черными дырами, как и у меня. Парень жадно втянул дым, и я увидела, как он быстрым, нервным движением потер десны пальцем. Только что догнался, решив: «Гори оно всё огнем, подыхать так вместе»? Реальность дрогнула. Его лицо вдруг начало распадаться на геометрию: черты поплыли, дробясь на пиксели, на треугольники и цветные пятна. Нос съехал в сторону, глаза превратились в два вращающихся калейдоскопа. Дым от его сигареты не рассеивался — он застыл в воздухе плотной, серой змеей, которая обвивалась вокруг его шеи, — это было не страшно. Это было… красиво. Я смотрела на своего лучшего друга, который рассыпался на атомы и собирался заново прямо у меня на глазах, и чувствовала лишь спокойное, отстраненное, ледяное любопытство исследователя. Того самого дайвера, который погрузился слишком глубоко, туда, где давление сплющивает батискафы, и теперь просто наблюдает за глубоководными монстрами через иллюминатор, понимая, что кислорода на всплытие уже не хватит. «Так вот ты какой, конец света», — мысль прозвучала в голове голосом гугл-переводчика. «Рендеринг завершен. Добро пожаловать в матрицу, Саша». А потом мост поплыл. Не то чтобы он шатался или там рушился, нет. Он просто испарялся по краям, плавясь в фосфорные разводы. Уплывал из-под ног, утягивая за собой в темноту последние крохи здравого смысла, которых, впрочем, и не наблюдалось. Их смыло первой же сухой, статичной волной прихода, что пронесла по венам не кровь, а разряженный ток, выжигая все лишнее. А потом тот ток ударил в мозг. Не взрывом, а тихим щелчком выключателя в черепной коробке, после которого мир завис на синем экране, а потом перезагрузился в другом, ультравысоком разрешении, где цвет имел запах, а звук оставлял царапины на роговице. Последнее, что помнила из прошлой жизни — это едкое, химическое жжение в ноздрях, вышибающее слезу и странный привкус похожий на пластмассу и, прогнившую насквозь, апельсиновую корку. Но теперь и его не было. Носоглотка онемела до состояния идеального, стерильного шлюза, через который в меня вошла новая реальность, бесшовная и безвоздушная. Ни боли, ни жжения, только легкий ожог на входе, как от вдоха чистого азота, уже растворившегося в крови. Воздух загустел до состояния жидкого стекла. Я вдыхала шум города, и он раскладывался внутри на частоты, обнажая свою архитектуру: вой сирены где-то за рекой был красным и колючим, гул машин — серой, тягучей массой, а тишина между ними была фиолетовыми провалами, в которые так и хотелось провалиться. Каждый нерв на коже стал автономной вселенной, принимающей данные напрямую из эфира. Шершавая подкладка куртки, отжатой у Кислова полчаса назад, царапала оголенные плечи с громкостью разрыва бомбы. Хлопок топика по спине был не прикосновением, а всплеском кислоты, жгущим разрядом ядовитой медузы, а ветер, пробивавшийся сквозь дыры в колготках, которые еще утром были идеально цельным капроном, оставлял на поцарапанной коже сбитых коленей не холод, а цифровые шрамы, полосы из нулей и единиц. Время сломалось. Оно текло не вперед, а вбок, наслаиваясь само на себя. Зрение выхватывало кадры с выдержкой в тысячные доли. Одна секунда растягивалась в вечность, за которую можно было прочитать всю историю уличных трещины на асфальте, каждую пылинку, каждую каплю бензина, что упала на нее сверху, впитавшись радужной пленкой. А следующие десять минут схлопывались в одно спрессованное мгновение, выброшенное на свалку восприятия. Мысли текли с такой скоростью, что оставляли за собой раскаленные борозды, выстраиваясь в идеальные, ослепительные цепочки откровений. Все — херня. Абсолютно все. Любовь, смерть, этот мост, мои шрамы, звезды над головой, сам Киса с его вечным «Сань, бля»… просто сложный, бессмысленный и до жути прекрасный паттерн. Точка, где все линии реальности сходились, чтобы не пересечься, а разорваться. Я стояла на парапете, на самой раскаленной грани между «все хуйня» и «щас сто пудов рванет», и надо отдать себе должное, балансировала я неебически изящно. Весь мир сжался до ржавой дуги под ногами, до точки опоры, которой не должно было быть. Каждая клетка была натянута в струну, все тело превратилось в один сплошной нерв, вслушивающийся в ветер. Он свистел не снаружи, а где-то в пустоте за ребрами, выдувая последние опилки из моей черепной коробки, оставляя после себя только низкочастотный гул ночного города. Абсолютно ебнутая идея, но под кайфом она чувствовалась единственно верной. Последний хард-резет. Единственная по-настоящему честная сделка с этим ебучим миром: моя разбитая башка в обмен на пять секунд абсолютной, ничем не ограниченной свободы, прежде чем асфальт вправит мне все мозги раз и навсегда. За эти пять секунд я успею пересчитать все звезды, и понять наконец, откуда берется этот навязчивый, сверлящий шум в ушах. Он не снаружи. Он из меня. Это мой включившийся на полную мощность процессор, который сейчас рассчитает траекторию моего полета с точностью до миллиметра. Пять секунд, чтобы наконец-то обогнать саму себя, оставив позади ту дуру, что уже давно сорвалась с этого обрыва и теперь с тоской ждет, когда мое тело настигнет ее в падении. В конце концов, если уж лететь в психушку, то только с таким вот бенефисом, с рекордом по высоте и похуизму. Пусть знают, с какими кадрами имеют дело. Не какой-то там рядовой бред, а бред с видом на исторический центр этого унылого города и доставкой на скорой в стиле «мигалками и сиренами». Если жизнь — это бесконечное трахание без твоего согласия, то самоубийство — это последнее, громкое, на весь мир «ИДИ НАХУЙ» на прощание. Жаль только, что кричать его я сегодня не собиралась. Скорость, конечно, лучший режиссер, но конкретно херовый мотиватор. Она накрывает тебя девятым валом вселенского прозрения, дает в руки все ответы, а вот на подвиги — хуй. Чистый, прозрачный и бесполезный. Она не дает тебе прыгнуть. Она дает тебе почувствовать, что ты могла бы. И замирает на этом вечном, выцветающем кадре «если бы». Идеальная метафора всей моей жизни. Видеть финишную ленту, чувствовать, как рвутся легкие, но так и не сделать последний, решающий шаг. Эпичная поэма о том, как быть вечным «почти». Гимн всем, у кого хватило ума понять все, и характера не сделать ровно нихуя. Руферша. Звучало почти гордо. Не «психованная дура», не «истеричка с суицидальными наклонностями», а ру-фер-ша. Словно это не диагноз, а каста избранных ублюдков. Орден отщепенцев, чье призвание быть выше всего этого дерьма в прямом и переносном смысле. Они внизу думали, что я ищу смерть. Хер там. Я искала не смерть. Я искала последнее место на этой ебучей планете, где от меня не требовали ни звука. Где не нужно было кричать, чтобы тебя наконец-то услышали; оправдываться, когда заведомо не виноват; рыдать, чтобы выпросить каплю дешевой жалости; или огрызаться, чтобы отстоять свои размытые границы. Достаточно было просто встать во весь рост на ледяные перила, почувствовать, как ветер выедает из тебя всю накопившуюся ложь, раскинуть эти самодельные, никому не нужные крылья, которых на самом-то деле и нет, и молча смотреть вниз. Стоять, понимая, что наконец-то стала не «вечной почти», а «единственной, кто посмел». — Сань, бля, слезь оттуда, а? — Голос Кисы донесся откуда-то справа, словно из другого измерения. — Я ебал потом с ментами объясняться, почему я, еблан, не смог тебя удержать. Резко оборачиваюсь, и мир, сорвавшись с якоря, плюхается набок. Небо отслаивается от горизонта и сползает вниз асфальтовой жижей, а огни фонарей растеклись по моим зрачкам ядовитым неоном, выжигая сетчатку, словно кто-то решил разбавить мою херовую реальность акварельным психозом, и явно переборщил с растворителем. На том конце вселенной стоял Киса, бледный, как простыня, и шатался так, что, что казалось это не меня ветер сейчас сдует с этой ржавой полоски, а его унесет в ту самую черную дыру, что зовется «ночь», и я останусь тут одна. — Отъебись, Кис, не мешай, — бурчу, снова глядя в темную воду внизу, сообщая вселенной, а заодно и Кисе, чье присутствие уже казалось навязчивой галлюцинацией. — Чувствуешь? Здесь ветер… он как жидкий. Им можно дышать. Рыб, наверное, с такого и прет. — Блять, Смирнова ты совсем поехала?! — Парень сделал шаг, потом еще один, двигаясь с осторожностью разваливающегося робота. — Там хуйня какая-то с дозой, я щас просто сдохну от страха, глядя на тебя. — А ты не смотри, — великодушно развожу руками, и мир отвечает мне качком, выплескивая за борт адреналиновой волной. — Закрой глаза и представь, что мы дельфины. Или космонавты. Киса-космонавт. Звучит же огонь, да? Мир плывет, но это приятно. Векторы, скорости, боль — все это смешалось в один клубок, и только ветер остается единственной константой. — Батя, блять, твой космонавт, — огрызается Кислов, его шаркающая походка обдолбанного зомби становится все ближе. — Ты щас реально рухнешь вниз головой, и я за тобой полезу, потому что еблан конченный! Нас там вдвоем и выловят. Два говенных трупа в целлофане. — Ну а ты не лезь. То же мне, герой, — фыркаю, закрывая глаза, подставив лицо ветру. — Забей болт, я с морем общаюсь. Оно меня в гости зовет. — Это река, блять! Не море! Ре-ка! — Его голос срывается на крик, смешиваясь с воем ветра. — Тебя че, так переклинило, что базовые понятия вынесло? Море, блять, в трех километрах! — Какая, нахуй, разница? — Искренне удивляюсь, снова глядя в темную пустоту внизу. — Все равно же мокро. И, наверное, глубоко. И вообще, отвали. Я в полете, а ты мне мозг паришь своими реками. — Ты не взлетишь, а камнем нахуй пойдешь. Ко дну, дура! Сань, я тебя умоляю, — простонал он. — Давай просто сядем. Вот тут. На асфальт. И подождем, пока эта хуйня закончится. А то я щас реально обосрусь с этих качелей. — Кис, ну че ты такой нытик-то, а?! — Вырывается из меня крик, разрывая липкую паутину кайфа. — Сам же вмазал эту херню, а теперь трясешься! Кричу в ночь, раскинув руки-крылья, которые на самом деле были всего лишь двумя трясущимися палками с сигаретным пеплом на кончиках пальцев, чувствуя, как небо цепляется за эти самодельные крылья, не давая упать и не давая взлететь. Вечный подвес. Вечный занос. Состояние, знакомое до тошноты. — Сань! — Да, что?! Очередной вопль Кислова бьет по барабанным перепонкам. Пытаюсь обернуться, чтобы послать его нахер, но меня резко качает, и сердце на секунду не просто уходит в пятки, а проваливается куда-то под асфальт, оставив в груди ледяной, зияющий вакуум. Пустоту, в которой гудит весь этот город. — Слезай, — его голос впился в затылок, ободранный ветром до хрипоты, и я снова посмотрела через плечо. Парень подобрался вплотную, вцепившись в перила так, будто они единственное, что держит его в этой реальности. Ветер швырял ему в лицо черные пряди, он морщился, плевался, пытаясь сдуть их с губ, побледневших не то от адреналина, не то от волны адского прихода, что явно накрывала и его, вот только, в отличие от меня, была щедро приправленная диким страхом. — Погнали еще догонимся, — предлагает, мотнув головой, чтобы сбросить налипшие волосы. — Найдем чего-нибудь покрепче. Или слабее. Хуй знает, но только слезай, а? Пока я сам с этой херни не рухнул. Меня уже колбасит. — Всю магию пиздишь своим нытьем, — недовольно бурчу, ощущая, как его паника разъедает края моего кайфа. Отвратительно. — Как же ты заебала, — стонет, закатывая глаза, но делает еще шаг, цепляя пальцами подол своей же куртки на мне. — Спускайся. Или я тебя сам стащу. Обещаю, будет максимально некрасиво и больно. — Попробуй, — губы сами растягиваются в улыбке, и я резко дергаюсь, вырывая клочок ткани из его пальцев. Рука мелькает в пустоте, я едва не теряю равновесие, чувствую как на секунду мир заваливается в сторону черной воды, затягивая в свою бездну. Ахуенно. Чуть не рухнула вниз, потому что друг был ебланом. Киса не стал пробовать. Он просто сделал последний шаг, обхватил меня за талию и потащил на себя так, что мы рухнули на холодный асфальт моста, как две обдолбанные консервы, катающиеся по грязному бетону в абсолютно пиздатой позе: он подо мной, хрипя и ругаясь на чем свет стоит, я сверху, глядя на звезды, которые снова решили не плыть. Не успеваю понять, как сама оказываюсь спиной на мокром асфальте, зато отчетливо чувствую, как тело Кислова прижимает меня к земле так, что сквозь куртку и слои химического тумана чувствую бешеный стук его сердца. И свое тоже. — Отъебись, Кис, — шиплю, пытаясь вывернуться, но его колено тут же прижимает мою ногу к холодному асфальту с такой силой, что кости ноют от протеста. — Я свободная личность, блять! — Я свябодная личнофть, — передразнивает, и его горячее дыхание обжигает щеку, смешиваясь с запахом дыма и чего-то горького. — Отпусти! — Дергаюсь всем телом. — Ты можешь не дергаться, свободная хуйня? — Хрипит мне в макушку, прижимая так, что из меня готов был выйти весь воздух, все иллюзии и вся та дурь, что заставила меня полезть на перила. Рукава куртки натягиваются, обнажая бледные полоски запястий, испещренные старыми шрамами и новыми царапинами. Парень ловит мои руки, прижимает к холодному асфальту, и его пальцы смыкаются так крепко, что наутро наверняка проступят сине-фиолетовые отпечатки. На удивление, даже в обдолбанном в ноль состоянии, Киса оказался сильнее, потому что его руки обвили меня так, что дышать стало сложно. Извиваюсь, пытаюсь оттолкнуться, но он не отпускает. Каждое движение лишь усиливает хватку, подкрепляя его ярость, смешанную с чем-то, что похоже на отчаянную, ебанутую заботу. Его бедро проскальзывает между моих ног, и на секунду я замираю, прекратив попытки вырваться, осознавая в какой мы сейчас позе. Тело внезапно отзывается на это давление не болью, а волной жара, сбивая с толку хуже любой дури. — Успокойся, — его голос звучит прямо у уха, тише, но тверже. — Или тебе правда нравится, когда я так тебя держу? — Кис… — начинаю, но голос срывается, когда он слегка сдвигает бедро, и эта едва заметная перемена заставляет меня вздрогнуть. Какого хрена? Это же Киса. Тот самый Киса, который вечно ворчит, но всегда тащит меня домой, когда я отключаюсь в незнакомых подъездах. Тот, с кем мы делили последнюю пачку сигарет и первый передоз. Тот, с кем мы спали в обнимку, и это не значило ровным счетом ничего — просто два тела, греющих друг друга в промозглой комнате. Единственный друг, который не предал, даже когда я сама себя предавала с завидной регулярностью. И тут до меня доходит. Да, конечно. Это не он странный — это я обдолбанная. Меня так размазало, что я и на мост полезла, и ветер жидкостью показался… чего уж про обычные человеческие касания думать. Скорость, перемешанная с хер знает чем, творит с мозгом чудеса, заставляя видеть намеки там, где их нет. Напряжение уходит из тела с таким резким выдохом, что он, кажется, даже немного отстраняется. Он просто держит, крепко, по-дружески, чтобы я не рванула обратно к перилам. Как всегда. Как в тот раз, когда меня колотило после тех ебучих таблеток, и он так же прижимал к полу, пока мир не перестал распадаться на пиксели. Это просто я, ебанутая и обдолбанная, как всегда, все усложняю, потому что мой разум сейчас — это помойка, где даже чистейшие намерения пахнут разложением. Ебучая паранойя и обостренное до абсурда восприятие. — Я тебя ненавижу. — Знаю, — он опускает голову, и на секунду его лоб касается моего плеча. — Ненавидь. Только живьем. — Заебал, — роняю беззлобно, уже смирившись с тем, что полет не удался. С тем, что я снова здесь, на холодном асфальте, а не в свободном падении. — Самого не радует, поверь, — он отпустил хватку на полмиллиметра. — Нахуй ты полезла? — Хотела полетать, — признаюсь, глядя в мутное небо. — Кажется, не вышло. — Ага, — парень приподнимается на локоть, вглядываясь в мое лицо. — А я, бля, как ангел-хранитель, только ебанутый и под спидами. — Ты б еще сирену на лоб прикрутил, — закатываю глаза, пытаясь отодвинуться, но он не пускает. — И нимб из неона. Ангел-хуянел. — Нимб у меня в заднице, как и все остальное, — Киса наконец отпустил мои запястья, но остался сверху, блокируя любую попытку снова рвануть к перилам. — Идиотка ебучая. Могла же реально грохнуться. — А тебе какая разница? — Поворачиваюсь к нему, и вдруг оба замечаем, что его рука все еще лежит у меня на талии, а мое колено прижато к его бедру. Отдергиваю ногу, будто обожглась. — Все равно скоро сдохнем. То передоз, то еще какая-то хуйня. — Ну, знаешь, — хрипло смеется, и от этого смеха по моей спине снова бегут мурашки. — Если сдохнешь, придется искать тебе замену. А нормальные люди, блять, со мной не водятся. — Пожалей хоть их. Кого ты еще удостоишь своим ебанутым обществом? — Да кого угодно, лишь бы не лезла на хуев мост, как последняя… — он замолкает, заметив, что я снова смотрю в сторону реки. — Сань, бля, давай без этого. — Ага, — выдыхаю, наконец расслабляясь. Адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и легкую дрожь в коленях. — Слушай, а у тебя все не кружится? — У меня, Сань, с того момента, как ты на перила залезла, вообще все кружится, — плюхается рядом на асфальт, закидывая руки за голову. — Я, кажется, лет на десять поседел. — Хер там, — тычусь носом в его плечо. — Такой же красавчик. — Ну ты мне еще отсоси, — смеется, коротко и хрипло. — Погнали домой. — Не-а, — качаю головой, прикрывая веки. — Мне тут нравится… О, смотри, звезда поплыла. — Это не звезда, дура, — щурится, вглядываясь в светящуюся точку на небе. — Это самолет. Или глюк. Или то и другое сразу. — А какая разница? — Спрашиваю, и правда не понимаю. — Все равно красиво. — Красиво, — неожиданно соглашается. — Только в следующий раз любуйся с земли, ок? А то меня не впирает свернуть себе шею, пока за тобой по перилам ползаю. — Обещаю, — говорю я, зная, что это вранье. — В следующий раз полезу на телевышку. Там вид лучше. — Сука, — стонет, зажмуриваясь. — Я тебя щас сам сброшу. Решай: либо домой, либо в свободный полет. — Тащи домой, — сдаюсь, окончательно обмякая и понимая, что сил на новый подвиг, вроде похода по бардюру или телепортации, уже нет. — Только неси на руках. Я ж хрупкая. — Хрупкая, блять, — фыркает, но поднимается и тянет меня за собой. — У меня от тебя все кости болят, хрупкая. Иди сюда. Делаю шаг, пытаясь сфокусировать зрение на его груди, но горизонт снова предательски кренится влево. Ноги путаются, как наушники в кармане, и я едва не клюю носом в его худи. Киса ловит меня за локоть, удерживая в вертикальном положении, но вдруг замирает, глядя вниз. — У тебя шнурок развязался. На правом. Сейчас наебнешься. Смотрю вниз, там, где должны быть мои ноги, но вижу только два размытых пятна — одно черное, другое грязно-желтое, — кеды живут своей отдельной жизнью, и шнурок на одном из них действительно змеится по мокрому бетону. — Завяжи, — бурчу, хватаясь за его плечо, потому что мир снова решил сделать сальто. — Я наклониться не могу. Вертолеты. — Охереть, — выдыхает с той интонацией, с какой обычно говорят «господи, за что мне это». — Я тебе кто? Паж? Лакей? Киса театрально закатывает глаза, бормочет что-то неразборчивое про «эксплуатацию рабского труда», но послушно опускается на корточки прямо в грязь. Смотрю на его макушку, на растрепанные черные волосы, в которых запутался ветер и уличная пыль, наблюдая, как парень возится с узлом, крепко затягивая петлю, до упора, так, чтобы я точно не споткнулась, даже если очень захочу. — Готово, креветка, — хмыкает, но не встает. Вместо того чтобы подняться, его ладони медленно скользят вверх, по икрам, сжимая мышцы; цепляются за ткань, царапают кожу, оставляя за собой дорожки из мурашек. — Че делаешь? — Колготки проверяю, — голос звучит глухо, откуда-то снизу. — Стрелка еще одна пошла. Жирная такая. Прям от колена. Киса ведет пальцем по рваной линии, раздирая дыру еще больше. Ноготь скользит по голой коже внутренней стороны голени, и у меня перехватывает дыхание. Это щекотно, больно и неебически приятно одновременно. Что за хрень? Ноги становятся ватными уже не от прихода, а от того, как его горячая ладонь обхватывает меня под коленом. — И докуда она дошла? Киса наконец поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх своими черными, расширенными зрачками, в которых отражаются огни ночного города. — Почти до самого интересного, — ухмыляется, и эта улыбка больше похожа на оскал. — Мне проверить дальше или на слово поверишь?

***

«Инструкция по выживанию:

1. Не сдохни.

2. Если сдохла — сделай это красиво.

3. Не забудь удалить историю браузера».

(с) Александра Смирнова, вероятно.