X

В квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным и монотонным тиканьем часов, стоящих на кухне. Этот звук, отзываясь эхом в пустом коридоре, казался особенно громким и отчётливым в тишине. Боков уже около полутора часов не сомкнул глаз. Его взгляд был устремлён в потолок, неподвижный и пустой, словно он пытался найти в его белизне ответы на свои мысли. Лишь изредка его глаза скользили вниз, на лежащую рядом Веру. Жалеет ли он о том, что произошло? Нет. А она? Возможно. По крайней мере, именно так думал Женя, вновь и вновь прокручивая в голове все события последних дней. Внезапно в коридоре раздался резкий и пронзительный звонок телефона. Этот звук был настолько громким и резким, что неприятно резал уши, усиливая уже и без того ноющую головную боль. Короткостриженный мужчина сначала собирался игнорировать звонок, но заметил, как русая рядом с ним начала нервно ерзать на кровати. Это заставило его подняться. Он быстро накинул на себя все, что было под рукой, кроме рубашки, и вышел в коридор. Там мягкий аромат ванили, исходивший, вероятно, из недавно зажжённой свечи или ароматизатора, наполнил пространство и немного успокоил его. Однако звон телефона продолжал настойчиво звенеть, напоминая о себе и не давая расслабиться. Женя нервно поднёс трубку к уху. – Доброе утро, Вера Александровна! Вас Владимир Геннадьевич беспокоит. Очень ждём вашего возвращения для подписания документов о закрытии дела Василия.Могу предложить вам вернутся домой уже сегодня!– в трубке раздался этот едкий голос, уже хорошо знакомый шатену и вызывающий у него лишь раздражение. – Алло? Верочка, ты меня слышишь? – На хуй пошёл, – единственное, что выдавил из себя Боков, и с силой швырнул телефон на столик, словно надеялся разбить его вдребезги одним этим жестом. Едкий голос Владимира Геннадьевича до сих пор звенел в ушах, напоминая о нерешенных проблемах и давящей ответственности. Пройдя на кухню, шатен тяжело опустился на стул, издав тихий стон. Да, возможно, Вера будет в ярости из-за его грубого ответа начальнику. Но, с другой стороны, где-то глубоко внутри, он чувствовал, что она сама не прочь была бы послать этого Владимира Геннадьевича куда подальше. Заметив на столе пачку сигарет и зажигалку, Женя машинально закурил. Никотин приятно обжёг лёгкие, принося кратковременное облегчение. Но мысли, словно назойливые мухи, продолжали кружить в голове, возвращая его к событиям прошлой ночи. – Блять, трахнул её пьяную, и всё, – пробормотал Женя, затягиваясь сильнее. – Пошлёт, как щенка. В голове назойливо звучала эта мысль, словно приговор. Он представлял, как Вера, разочарованная и гневная, захлопывает перед ним дверь. Как все его надежды и робкие чувства разбиваются о жестокую реальность. Но тут же в сознании пробился робкий лучик надежды. А что, если она не пошлёт? Что, если она не считает его эгоистом, любящим лишь себя? Что, если в её сердце тоже есть искра, которая может разгореться в пламя? Эта мысль была столь же пугающей, сколь и манящей. Она заставляла его с новой силой анализировать каждый взгляд, каждое слово, каждый жест Веры, пытаясь отыскать хоть какой-то намёк на взаимность. Но все его попытки заканчивались ничем. А если взаимно, то что дальше? Закроют они это проклятое дело, выловят наконец эту мразь, что лишает жизней рыжих девушек, и всё. Вера вернётся в свой далёкий Иркутск, к своей налаженной жизни, а он – в свою суетливую Москву, к своим давно забытым проблемам. Их пути разойдутся, как будто и не было этих бессонных ночей, тревожных расследований, случайных прикосновений и той пьяной, сумбурной ночи, которая теперь терзала его душу. Они станут просто воспоминанием, далёким и туманным, как сон. Эта мысль жгла сильнее никотина. Женя представил, как Вера садится в поезд, увозящий её всё дальше и дальше от него, оставляя его одного в этой квартире, в этой работе, в этой жизни, которая вдруг показалась ему пустой и бессмысленной. И ради чего всё это? Чтобы поймать убийцу? Чтобы восстановить справедливость? Чтобы получить очередную награду и продвижение по службе? Всё это казалось таким мелким и незначительным по сравнению с перспективой потерять Веру навсегда. Он вдруг осознал, что готов бросить всё. Бросить работу, бросить Москву, бросить эту привычную и унылую жизнь, лишь бы быть рядом с ней. Но что он мог ей предложить? Разрушенную карьеру, неустроенность, вечную борьбу с внутренними демонами? Мысль о том, что он может сломать ей жизнь, терзала его сильнее всего. Может, лучше просто отпустить её? Позволить ей вернуться в свой Иркутск, найти там своё счастье, а самому остаться здесь и тихо страдать, зная, что поступил правильно? Но как он сможет жить с этим знанием? Как сможет смотреть на других женщин, зная, что никогда не полюбит никого так, как любит Веру? В голове кипел хаос. Женя затушил окурок в пепельнице, чувствуя, как отчаяние постепенно захлёстывает его с головой. Он не знал, что делать. Он просто хотел, чтобы Вера была рядом. И чтобы эта проклятая работа, этот проклятый убийца, этот проклятый Иркутск перестали существовать, оставив их наедине друг с другом. Он совсем и не заметил как она стоит напротив него. – Жень, – тихо начала Вера, опуская глаза. – Мне нужно... я должна извиниться. Вчерашняя ночь... это была ошибка. Я была пьяна, и... Она запнулась, словно не могла подобрать нужные слова. – Мы можем всё забыть, – прошептала она, избегая его взгляда. – Сделать вид, что ничего не было. Это будет лучше для нас обоих. – Забыть? – с горечью выдохнул он, поднимаясь со стула. В каждом слове звучала боль, словно эти слова вырывались из самого сердца, раздирая его на части. – Забыть, как ты смотрела на меня вчера? Забыть, как ты шептала моё имя, словно молитву? Как, скажи мне, Вера, как я должен это забыть? Он приблизился к ней, осторожно, словно боялся спугнуть хрупкую мечту. Расстояние между ними было минимальным, позволяя чувствовать тепло её тела, ощущать аромат её волос – аромат, который он запомнил навсегда. – Ты думаешь, я хочу это забыть? – в его голосе звучала отчаянная мольба, словно он просил о спасении. – Я не хочу ничего забывать, Вера. Я хочу... я отчаянно хочу, чтобы это было правдой. Чтобы это было не просто пьяным бредом, случайным порывом, а чем-то... настоящим. – Я люблю тебя, Вера, – прошептал он, и в этих словах была вся его душа. – Я люблю тебя давно, мучительно, безответно. Я знаю, это глупо, не вовремя, неправильно... Но я больше не могу молчать. В его глазах, уставших и измученных, отражалась вся глубина его чувств – любовь, страх, надежда, отчаяние. Она видела в них всю его боль, всю его любовь, всю его правду. – Знаешь, когда я понял, что ты для меня значишь? Когда я понял, что не просто чувствую что-то к тебе, а люблю тебя всем сердцем? – он говорил тихо, словно исповедовался. – Когда мы были на той улице... когда ты... когда ты чуть не умерла от отравления угарным газом. Мир перевернулся, Вера. Я видел, как жизнь покидает тебя, и меня охватил такой ужас, такой животный страх, что я понял – я не могу без тебя. Я просто не смогу жить, если тебя не будет рядом. Он с трудом сглотнул, продолжая говорить, словно исповедь облегчала его страдания. – я ревновал тебя. Ревновал к Козыреву, к каждому, кто к тебе прикасался, кто смотрел на тебя. Мне казалось, что они видят то же, что и я, видят твою красоту, твою силу, твою доброту... И я боялся, что они отнимут тебя у меня. – Я знаю, это всё звучит как бред сумасшедшего, как признание человека, который потерял рассудок... – прошептал он. – Но это моя правда, Вера. И мне плевать, что будет дальше. Я просто должен был тебе это сказать. Он опустил взгляд, не смея больше смотреть на неё. Сдался. Он выложил всё, что было у него на сердце, и теперь ждал приговора. – Ты можешь послать меня сейчас, Вера, – проговорил он тихо, почти беззвучно. – И я пойму. Я заслужил это. Но я не мог молчать больше. Я должен был сказать тебе правду. Не дожидаясь ответа, он отвернулся и направился к окну, чувствуя, как мир вокруг него рушится, как надежда умирает, как сердце разрывается на части. И тут он почувствовал её прикосновение. Нежное, робкое, едва ощутимое. Её руки обвили его талию, и она прижалась к нему уткнувшись лицом в его плечо. – Дурак, – прошептала она сквозь слёзы, и он почувствовал, как её плечи дрожат. Он осторожно развернулся и обнял её в ответ, прижимая к себе как можно крепче, словно боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Впервые за долгое время он почувствовал не только боль и отчаяние, но и надежду. Слабую, робкую, но всё же надежду. Надежду на то, что любовь может победить всё.

***

Затхлый воздух прокуренного кабинета давит на лёгкие, пропитывая одежду едким запахом табака и чего-то неуловимо болезненного, исходящего от Вдовина. Кажется, его мучают жестокие ломки: лицо осунулось, руки нервно подрагивают, а взгляд мечется по сторонам, избегая прямого контакта. – Ну, смотри, слав... – Вера не отрывает взгляда от Злобина. Его неестественная невозмутимость, граничащая с отстранённостью, вызывает у неё острое чувство тревоги. Обычно взбалмошный и самоуверенный, сейчас он кажется каким-то... другим. Но что именно изменилось в нём? Эта ускользающая деталь раздражает Веру, не давая сосредоточиться. – Ты, конечно, парень с головой, не поспоришь, но на банке с мёдом, из которой кое-кто очень любил черпать, – твои отпечатки пальцев. И это, знаешь ли, сложно объяснить случайностью. Ваня,не дожидаясь собственной реакции, разворачивается к Вдовину, протягивая ему папку с заключением экспертизы. Этот жест, нарочито демонстративный, не ускользает от внимания Соболевой. Тот факт, что Злобин не поделился результатами экспертизы с остальными членами следственной группы, её, безусловно, настораживает. Однако она тут же гонит от себя подозрения. Вполне возможно, что экспертиза была проведена совсем недавно, буквально за несколько минут до начала допроса, и времени на обсуждение просто не было. Нужно оставаться объективной и не поддаваться предвзятости. Славу, казалось, совершенно не впечатлили предъявленные документы. Его мутный взгляд, полный страдания, был прикован исключительно к полной банке с мёдом, стоявшей на краю стола. – А у вас правда мёд с наркотиками? – прохрипел он, с трудом ворочая языком. – Да, – не задумываясь ответил Злобин,словно подтверждал простую истину. – А можно мне немножко? – Слава поднял на Ваню умоляющий взгляд, затем перевёл его на Веру. – Пожалуйста, мне очень плохо... – Нет, ты нам нужен трезвый, – отрезала Вера. – Потерпишь. – Нуу, Вера Александровна, до опознания ещё сорок минут, так что... – Вера тут же нахмурилась, когда Злобин обратился к ней на "вы". Этот нарочитый формализм всегда её раздражал. – Вань, это точно ты? Я сказала нет,значит нет.И это обсуждению не подлежит, – её голос звучал жёстко, как сталь. Она пристально смотрела на Злобина, пытаясь понять, что за игра разворачивается у неё на глазах. Что с ним происходит? Почему он ведёт себя так странно и бесцеремонно? Наступила давящая тишина, нарушаемая лишь сдавленными стонами Вдовина. Вера чувствовала, как её терпение лопается. Что-то здесь было совершенно не так. Злобин никогда не переходил черту, никогда не позволял себе такой фамильярности, особенно в присутствии подозреваемого. – Что ты творишь, Вань? – тихо процедила Вера, стараясь не выдать своих подозрений перед Вдовиным. Злобин пожал плечами, изобразив невинность. – Что я? Пытаюсь помочь человеку. Сорок минут мучений – это жестоко, Вера Александровна. – Жестоко – это убивать людей, – парировала Вера. – А ему осталось потерпеть. И ты прекрасно это знаешь. Ты следователь, а не благотворительная организация. – Но... – Никаких но– оборвала его Вера. Она встала из-за стола, обошла его и приблизилась к Злобину вплотную. – Посмотри на меня. Что с тобой происходит? Ты себя вообще слышишь? Ваня избегал её взгляда. Он смотрел куда-то в сторону. – Всё в порядке, – пробормотал он. – Просто пытаюсь быть человечным. Вера схватила его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. В них плескалась какая-то странная муть, что-то чужое и незнакомое. – Не ври мне, – прошептала она. – Я знаю тебя слишком хорошо. Это не ты. Его губы дрогнули в слабой улыбке. – Может, ты просто не знаешь меня настолько хорошо, как думаешь? Вера отпустила его, отступая назад. Холод пробежал по её спине. Что, если она действительно чего-то не знает? Что, если Злобин,которого она считала своим другом, своим напарником, совсем не тот, кем кажется? Или, что еще хуже, что-то с ним произошло? Его подменили? Под пытками заставили помогать преступнику? Этот мёд... Может быть, в нем что-то кроме наркотиков, что заставляет людей так себя вести? Она снова посмотрела на банку с мёдом. Теперь она казалась ей не просто уликой, а каким-то зловещим символом, предвестником беды. – Опознание через тридцать девять минут, – сухо констатировала она, возвращаясь на своё место за столом. – Готовьте Вдовина. И, Вань... – она снова посмотрела на него. – Следи за каждым своим словом. И за своими действиями тоже. Я буду следить за тобой.

***

Вера, торопясь догнать Женю, едва не спотыкается на неровной дороге. Он, казалось, совершенно не замечал её торопливых шагов позади. В голове стучала только одна мысль: нужно успеть. – Боков, блять, стой! – выпалила она, задыхаясь от бега. Шатен наконец остановился, резко развернувшись к ней, и на его лице отразилось недовольство. Брови сошлись у переносицы, образуя хмурую складку. – Ты чего тут делаешь? Ты же со Злобиным должна быть, – проговорил он с легким раздражением, выкидывая окурок сигареты в сторону и небрежно притаптывая его ботинком. – Жень, это пиздец, – выпалила Соболева, наконец остановившись напротив него и пытаясь отдышаться. Сердце колотилось в груди, а в голове роились тревожные мысли. – Мне всё утро казалось, что это не Злобин... какой-то другой человек. Он ко мне на вы обращается, представляешь? Чуть не отдал Вдовину мёд с наркотиками, представляешь, что бы было? А экспертизу с отпечатками мне так и не показал. –Что с мёдом? – переспросил Женя,задумчиво проводя ладонью по своим коротким, чуть взъерошенным волосам. Он пытался собрать воедино обрывки информации, сложить из них хоть сколько-нибудь логичную картину. – Когда я уходила, он убрал банку с мёдом под стол, – ответила русоволосая,наконец успокаиваясь после пережитого волнения. Голос её еще немного дрожал, но тон уже был более ровным. – или только сделал вид, что убрал. Пиздец Вер.– пробормотал Боков.–Пошли со мной. –Куда? –В дельфин.Нужно у Любы спросить как часто к ней Злобин ходит.

***

– Я ничего при этой шавке говорить не буду, – Люба пафосно надувает губы, словно обиженный ребёнок, и съедает ещё один сочный кусочек торта. – С чего вдруг? Я бы ещё поспорила, кто из нас тут шавка, – Вера скрещивает руки на груди и недовольно поджимает губы, демонстрируя своё раздражение. – Если ты ничего не скажешь, то сама станешь соучастницей, и тогда разговор будет совсем другой. – Хах, сразу угрожаешь? Как же тебя легко вывести из себя, – Люба лениво улыбается, делая неспешный глоток кофе, наслаждаясь моментом. – Нет, это совершенно не угрозы, – сухо отвечает Вера, стараясь держать себя в руках. – Это предупреждение о последствиях. Мы тут не чай пьём и не сплетничаем. От твоих показаний может зависеть, сядет ли убийца за решётку, или продолжит разгуливать на свободе. Ты действительно хочешь, чтобы на твоей совести было молчание, которое может стоить кому-то жизни? Люба отставляет чашку с кофе на блюдце, и в тишине слышен тихий звон фарфора. На лице её больше нет и следа игривости. Кажется, слова Веры задели её за живое. Она смотрит на Веру долгим, оценивающим взглядом. – Ладно, – наконец говорит она, тяжело вздыхая. – Что вы хотите знать? Только обещайте, что моё имя не всплывёт. Мне проблем не нужно. – Как часто к тебе Ваня ходил? Дни назвать можешь? – в разговор наконец вступает Женя, до этого молча наблюдавший за перепалкой между женщинами. Он старается говорить спокойно и располагающе, надеясь, что это поможет Любе расслабиться и быть откровенной. – Пять раз, – тихо ответила Люба, опуская взгляд. – Точные дни не скажу, не помню. Ну, может быть... по вторникам и четвергам? В основном по вечерам. После работы он заезжал. Иногда один раз в неделю, иногда два. – Примерное время прихода можешь назвать?— Женя вопросительно смотрит на Любу, стараясь не давить. Вера молчит, скрестив руки на груди. Взгляд её прикован к Любе, изучающий и настороженный. Она словно ждёт подвоха, или недосказанности. Люба нервно теребит край салфетки, словно пытаясь выиграть время. – Приходил... ну, часов в десять,наверное. Иногда позже, если задерживался. – О чем вы разговаривали? – настаивает Женя.– Какие темы он поднимал? Жаловался на что-нибудь? Рассказывал о своей работе? О семье? Вера фыркает, но молчит. Она явно считает, что Люба недоговаривает, и ждёт, когда та проговорится. Тишина становится напряженной. Люба понимает, что от ее ответов зависит слишком многое, и начинает рассказывать. – Ну, о работе иногда говорил, да, – Люба пожимает плечами. – Что устает, что начальник придирается. В основном, про ерунду всякую. Про погоду, про новости... Про семью... э-э... не особо. Правда жена его на кладбище все время по своим сектантом плачет,а он ко мне ходит. – Настроение у него какое обычно, когда он к тебе приезжает? – Вера кусает внутреннюю сторону щеки, словно боясь услышать ответ. – Обычно... он какой-то взбешенный, – неуверенно отвечает Люба. – Как будто только что с кем-то поругался. Злой, раздраженный... выпивал сразу много. Но потом вроде успокаивался. В этот момент пейджер издаёт короткий писк. Вера, словно почувствовав неладное, тянется в карман своего пальтишко и достаёт его оттуда. На ярко-зелёном дисплее высвечивается зловещее сообщение: "Труп рыжей. Фонтан, 25 километр". – Блять, – одновременно вырывается у Бокова и Веры. – Ты едь на труп, а я к Дине, – скомандовал Боков, глядя на Веру. Русоволосая лишь кивает в ответ, мгновенно осознавая серьёзность ситуации. Дина - их единственная ниточка к убийце который кажется тоже будет присутствовать на этом 25 километре. *** На улице уже сгустились сумерки, плотной завесой окутывая город. Вера, приглушив дыхание, стояла у кромки фонтана и, щурясь, старалась, несмотря на кромешную тьму, рассмотреть детали. В бледном свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь густые кроны деревьев, у самого основания чаши лежало тело мертвой женщины. На шее отчетливо проступали багровые гематомы – несомненно, убийца действовал жестоко и торопливо, скорее всего, просто свернул ей шею. Обнаженное тело, словно мраморная статуя, казалось неестественно белым в полумраке. По синим пятнам, расползавшимся по коже, Вера предположила, что она пролежала здесь не менее пяти часов, а возможно, и больше. Время играло против следствия. —То есть, получается, это не Живой, не Вдовин, и не Островский — Надя тяжело вздохнула, опуская плечи. Вера чувствовала, как сильно та устала, как глубоко разочаровалась в себе после обнаружения еще одного трупа. —Может, это кто-то из подельников? Хотели отвести следы... потому что совсем другой почерк. Не подготовился, задушил её как попало, просто шею свернул. Да и разрезов я тоже не вижу — снова раздался голос Лже-Вани. Соболева недоверчиво оглядела его, подмечая наличие красного шарфа. Интересно, он носит его только в определенные дни? Или почему он не всегда на нем? —Может, он просто не успел? Устал, времени нет, выдыхается. Убил девушку, потом другую забрал, наших двух сотрудников тоже убил, переоделся в их форму и уехал из города. Но это значит, что он ещё всплывёт в других убийствах! — Голос Нади становился всё более отчаянным, почти истеричным. —Я не понимаю, как он всё успевает. Какой-то комбайн, а не человек! Пять или десять их, что ли? — Злобин устало опустился на край фонтана, сложив руки в замок. —Ну, тогда мы в полной пизде. Мы никогда так его не поймаем, — русоволосая вздохнула и на мгновение прикрыла глаза, словно надеясь, что это всё окажется лишь кошмарным сном. —Вдовин признался в убийстве сектантов по причине обиды, — продолжал говорить Ваня. Да, класс, теперь хоть Вера будет знать, кто её чуть не убил тогда. Вера резко открыла глаза. Ваня уже бежал в сторону какого-то заброшенного здания, его силуэт мелькал в полумраке. —Лента та же, девушка рыжая, и как всегда – ноль предположений! Ноль! — Теперь на место Вани опустилась Надя, устало смотря в пустоту. Чем-то это напоминало тот период, когда Вера искала Кулика. Тогда она точно так же сидела и точно так же смотрела в никуда, ощущая собственное бессилие. —А где Боков? — Надя повернула голову к Варе, которая лишь пожала плечами. — А второй долбаёб куда побежал? —Туда, — Варя указала пальцем на здание, стоявшее у них за спиной. Надя, уставшая и раздраженная, лишь устало вздохнула, смерив Варю тяжелым взглядом. — Пошли, Вер. Нужно найти этого идиота, пока он не вляпался куда-нибудь или, что еще хуже, не натворил делов. Они двинулись к заброшенному зданию, обходя обломки кирпичей, груды мусора и колючие заросли сорняков, словно боясь потревожить притаившуюся в темноте опасность. Здание возвышалось над ними зловещим темным силуэтом: выбитые окна зияли пустыми глазницами, облупившаяся краска осыпалась, обнажая серый бетон. Внутри пахло сыростью, гнилью и чем-то неуловимо зловещим. Под ногами хрустели осколки стекла и обломки штукатурки. Поднимаясь по обшарпанной лестнице, они прошли несколько этажей. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых помещениях. В полумраке едва различались очертания комнат, заваленных мусором, старой мебелью и остатками чьей-то прежней жизни. На третьем этаже Вера вдруг резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Что-то внутри нее тревожно заныло, предчувствуя беду. Впереди, в конце длинного, узкого коридора, виднелась распахнутая дверь, впуская в здание слабый свет луны. Они медленно и осторожно приблизились, стараясь не издавать ни звука. Надя достала пистолет, держа его наготове. В комнате царил полумрак, но сквозь щели в заколоченных фанерой окнах проникали тусклые лучи света, достаточно, чтобы увидеть ужасную картину, развернувшуюся перед ними. Ваня лежал на полу в неестественной позе, его конечности были вывернуты под странными углами. Шея была перерезана глубоким, небрежным разрезом. Кровь, густая и темная, растекалась по грязному полу, образуя зловещую лужу, в которой отражались слабые отблески света. Красный шарф, который он так часто носил, лежал рядом, испачканный кровью. Вера, не раздумывая ни секунды, бросилась к нему, невзирая на брезгливость и ужас. Инстинктивно, повинуясь многолетнему опыту, она начала искать пульс на шее, одновременно стараясь остановить кровь.Надя стояла в дверях, словно парализованная, окаменев от увиденного ужаса, не в силах пошевелиться или произнести ни слова. Ее пистолет безвольно повис в руке. Шок сковал ее, лишив возможности действовать. В голове пульсировала лишь одна мысль: "Слишком поздно... Слишком поздно..." —Вань!Ванечка!Глаза не закрывай!— Вера старалась пережать артерию,но кровь лилась словно из под крана.—Надь!Зови на помощь!

***

Вера, измотанная и морально опустошенная, словно мешок картошки, растеклась по дивану. Она безучастно уставилась на экран телевизора, где транслировался какой-то старый, засмотренный до дыр сериал. Сюжет пролетал мимо, не задерживаясь в ее сознании. В голове царил хаос, вызванный событиями последних часов. Все никак не укладывалось в единую картину. Неужели это действительно был настоящий Ваня? Может, она поддалась паранойе и сама себе все надумала, нарисовала монстра там, где его нет? Или же убийца, этот хладнокровный кукловод, решил таким образом запутать следствие, указать на ложный путь, убедить, что они движутся в совершенно неверном направлении? Настойчивый, даже наглый стук в дверь, словно удар хлыстом, вырвал Соболеву из мрачного водоворота мыслей. С тяжелым вздохом, словно поднимая неподъемный груз, она заставила себя подняться с дивана и поплелась в прихожую. Открыв дверь, Вера опешила. На пороге стоял Женя. В руках он держал охапку роскошных роз – букет был настолько огромным, что закрывал собой половину его лица. — Вер, прости, что так поздно, — виновато пробормотал шатен, слегка смущенно улыбаясь. Он неуклюже переступил порог и вошел внутрь, словно чувствуя себя не в своей тарелке. Вера замерла на пороге, ошеломленно глядя на Женю и этот нелепый букет, словно вырванный из другого мира. Розы, яркие и пахучие, контрастировали с тусклым светом прихожей и ее собственным подавленным настроением. — Женя? Что... что это? — пробормотала она, не в силах подобрать более вразумительные слова. Шатен замялся, переминаясь с ноги на ногу. Его обычно уверенный взгляд теперь блуждал по сторонам, избегая прямого контакта. Осторожно водрузив громоздкий букет на тумбочку в прихожей, Боков, словно что-то обдумывая, выдержал секундную паузу, а затем внезапно обнял Веру, крепко прижимая ее к себе. — Вер, когда это дело закроем... Поехали со мной в Москву, там хорошо... — прошептал он ей на ухо. — А что я там делать-то буду? — тихо отозвалась она, обхватывая его в ответ. — А что тебе в этом Иркутске делать? — горячо выпалил он, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Уволишься нахуй из этого следствия, и заживем, как люди. В его голосе звучала неприкрытая надежда, почти мольба. Вера видела, как сильно он хочет вырвать ее из этого болота, укрыть от грязной работы, от вечного напряжения и страха. Но как она могла бросить все, когда еще не поймала убийцу? Когда не отомстила за смерть коллег? — Жень, ты же знаешь, я не могу сейчас об этом думать, — тихо произнесла она, отводя взгляд. — Пока это дело не закроем... Я не могу ничего обещать. В глазах Жени мелькнуло разочарование, но он тут же постарался скрыть его за натянутой улыбкой. — Я понимаю. Просто... подумай об этом, ладно? Там у меня и квартира есть, и работа найдем. Просто... хочу, чтобы ты была счастлива. Вера прижалась к нему, чувствуя, как теплеет на сердце от его заботы. В его словах было столько искренности, столько желания оградить ее от бед. Но пока она не могла позволить себе думать о счастье. Сначала нужно поймать убийцу. Сначала нужно закончить это проклятое дело. — Спасибо, Боков, — прошептала она, крепче обнимая его. — Спасибо, что ты есть.

***

Кабинет, намеренно погруженный в полумрак, был полностью зашторен. Едко-белый свет проектора, казалось, выжигал глаза, резал по сетчатке, вызывая неприятные ощущения. Вера уже бесчисленное количество раз перепроверила оборудование, стремясь убедиться, что все настроено идеально, что не будет ни малейшей заминки. Наконец, в кабинет вошли Боков и Злобин. Вид у Вани, конечно, оставлял желать лучшего. Толстый, неряшливо наложенный бинт на шее бросался в глаза, а растерянный, потерянный вид вызывал еще больше жалости, смешанной с терпким привкусом вины. — Ну что, Вань, присаживайся, — скомандовал Боков, стараясь придать голосу дружелюбный тон. Злобин послушно последовал указаниям Жени и опустился в кресло, предназначенное для допросов и опознаний. — С процедурой составления фоторобота, я думаю, ты знаком. Поэтому сразу начнем, с головы. Вера молча сидела в тени, наблюдая за процессом. За тем, как Ваня, с помощью программного обеспечения и указаний Жени, шаг за шагом воссоздает картину... самого себя. Да, в это было невероятно тяжело поверить, принять эту чудовищную реальность. Но, сложив два плюс два, сопоставив факты, проговорив с Женей все свои подозрения, картина начала складываться воедино, вырисовывая зловещий портрет человека, которого она знала и которому доверяла. — Это не я! — хрипло выдохнул Ваня, в конечном итоге увидев на экране свое собственное лицо, словно смотрящего на него из зеркала кошмара. — Как не ты? Ты, Вань, ты! — Боков презрительно усмехнулся, скрестив руки на груди. — Ты что, думал, самый умный? Думал, мы с тобой кентами станем, и тебе удастся меня наебать? Ну, Ванечка, кенты кентами, а продукты – продуктами. Помнишь, я тебе еще в самом начале сказал, что люди кажутся самыми хорошими, а на деле – сущие мерзавцы. — Помнишь? — Женя откинулся на спинку стула, скрестив руки за головой. — И получается, что ты, Ванюш, чуть птичку не убил. С горлом, конечно, перерезанным, у тебя хорошо получилось, ну почти профессионально. Но это все прелюдия была,А теперь я тебя конкретно выебу. Вера, молча наблюдавшая за этой сценой, внезапно вышла из тени и протянула Злобину небольшой пластиковый пакет. — Смотри, Вань, это пуля, извлеченная из тела Живого. Из пистолета, который ты ему подсунул, — Вера говорила ровным, спокойным голосом, контрастирующим с яростью Бокова. Злобин принял пакет и молча сжал его в кулаке, словно пытаясь раздавить вещественное доказательство. — А с затворкой у тебя, конечно, хорошо получилось, ловко провернул. Только вот как ты так быстро в отдел вернулся, я ума не приложу. Кабинет погрузился в тишину, лишь прерывистое дыхание Вани наполняло его. Он судорожно сглатывал, словно пытаясь проглотить слова, застрявшие в горле. В его глазах, помимо страха и отчаяния, проглядывала неприкрытая злоба. Горло перевязано и говорить он не может. Вера, не обращая внимания на его безмолвные протесты, продолжила: — Отпечатков пальцев на кольце,найденном на теле первой жертвы, недостаточно, чтобы понять, кто держал его в руках, — Вера не поддавалась на его безмолвные провокации. — Но следы ДНК на нем... Ты не слишком аккуратный, Ваня. Ваня молчал, его лицо исказилось в беззвучной гримасе ярости. Он понимал, что оказался в ловушке, что все кончено. — Ну что, Ванечка, сказать нечего? Думал, что самый умный? Не получилось, не фартануло.— Боков счастливо улыбнулся. В тот же миг в кабинет ворвалась Надя, ее лицо искажено тревогой. — Вы сумасшедшие?! — крикнула она, стремительно приближаясь к ним. — Вы что, действительно верите, что это он?! — Мы не думаем, мы знаем, — отрезал Боков, поворачиваясь к Райкиной. В его голосе звучала сталь. — А я думаю, что ты, Боков, затаил на бедного Ваню обиду и решил сгноить его в тюрьме! — запальчиво заявила Надя, отказываясь верить в улики, указывающие на Злобина. — Чего?! Надь, мне два раза повторять не нужно. Мне и с первого раза похуй! — резко ответил Женя, не желая выслушивать ее бредни. Его терпение лопнуло.—Ты слепая была,а я был вместе с тобой! Пейджер завибрировал, следом зазвонил телефон. Надя, словно ухватившись за спасительную соломинку, тут же схватила трубку, не желая больше выслушивать доводы Бокова. — Это Райкина, — произнесла она в трубку, Вера заметила, как побелели ее костяшки, сжимающие телефон. — Как забрал? Кто?! Нет, нет, нет! Погодите! Ваня Злобин сейчас со мной, здесь! Не успела она договорить, как пейджер снова завибрировал. На этот раз сигнал шел с устройства Нади. Она в замешательстве опустила трубку, глядя на экран пейджера. На экране высветилось сообщение: «Сейчас вы, с Боковым, Соболевой и Злобиным выходите и садитесь в машину. Первый поворот прямо, второй – налево. Если вы не выйдете через пять минут, я начну резать вашу малышку».

***

Пустырь. Земля, выжженная солнцем, теперь скрыта под непроглядной пеленой туч, словно сама преисподняя развернулась над этим местом. Они стянулись, словно саваны, поглощая последние лучи света, высасывая все краски из и без того унылого пейзажа. Вдалеке, словно призрачный мираж, маячит силуэт, а рядом – зловеще поблескивает краской зелёная машина. Вера плетется позади, ощущая на затылке липкий страх. Впереди – Надя, хрупкая и отчаянная, и Боков, который жестко ведет Злобина, приставив ствол к самой шее. Русая изо всех сил пытается подавить дрожь, успокоить расползающуюся панику, но ледяной червь сомнения гложет изнутри. Что-то неправильное витает в воздухе. Нечто, вызывающее странное, извращенное чувство – отвратительное и пугающее, но в то же время приятно щекочущее нервы, будто ласкающий душу шепот голоса в голове, полного скрытых обещаний и угроз. —Отпустите ребенка! Мы сделаем все, что вы скажете! – кричит Надя, замирая на месте, будто наткнулась на невидимую стену. Ее голос дрожит, но в нем звучит решимость отчаяния. —Смотри, как ты заговорила! – загадочная фигура поворачивается лицом... и Вера застывает, словно пораженная разрядом тока. Это... Ваня? Мир начинает плыть. Вера отрывает взгляд от стоящего впереди Вани и судорожно ищет другого. Того, которого держит Боков. И видит его, бледного и испуганного. Блять, кто из них лже-Ваня? Кто из них реальный, а кто – порождение кошмара? —Мы сделаем все, что скажете! Бла-бла-бла! – ухмыляется Ваня, направляя пистолет прямо на ребенка. Ухмылка искажает его лицо, делая его чужим, отталкивающим. – Брата моего отпустите. —Ты че, сука, почкованием размножаешься?! – рычит Боков, вжимая ствол еще глубже в затылок лже-Вани. Металл оставляет красный след на коже. —Ты нам ребенка, мы тебе брата! – внезапно кричит Вера, с трудом подавляя подступающую истерику. Ее голос звучит резко, как выстрел в этой звенящей тишине. – Я медленно и аккуратно, без оружия, забираю его, а Боков отпускает твоего брата, идет? В голове пульсирует навязчивая мысль: "Что-то здесь не так. Что-то чудовищно не так." Но что именно? Она не может понять. Страх парализует ее разум, заставляя действовать инстинктивно, как загнанный зверь. И чем глубже она погружается в этот кошмар, тем сильнее становится ощущение, что они все уже попали в ловушку, из которой нет выхода. А голос в голове шепчет: "Не сопротивляйся. Отдайся хаосу." Воздух словно сгустился, стал липким и тяжелым, пропитанным предчувствием непоправимого. Время будто застыло, и каждое мгновение растягивалось в бесконечность. В голове Веры билась лишь одна мысль: выжить. Спасти ребенка. Разобраться, кто есть кто, – потом. Если будет потом. Ваня, тот, что с пистолетом, медленно кивнул, глаза его горели нездоровым блеском. В них читалась не только злоба, но и что-то еще, что-то более глубокое и пугающее – безумие. —Только без фокусов, сучка, — прошипел он, и его голос эхом отозвался в голове Веры, усиливая зловещий шепот. – Один неверный шаг, и этот сопляк отправится прямиком к праотцам. Вера двинулась вперед. Каждый шаг отдавался гулким стуком в ушах. Под ногами хрустел сухой мусор, словно предвестник беды. Она протянула руку к ребенку, стараясь говорить мягко, успокаивающе: —Привет, малыш. Все будет хорошо. Сейчас мы тебя заберем. Лицо ребенка было бледным, испачканным грязью, но глаза, большие и испуганные, смотрели на Веру с надеждой. Она обхватила его маленькое тельце, ощущая, как сильно бьется его сердце. Одновременно с этим Боков, стиснув зубы, отпустил Злобина. Тот, шатаясь, отошел от него, потирая шею, на которой остался багровый след от пистолета. Ваня, все еще держа пистолет на ребенке, наблюдал за каждым движением. Когда Злобин, с неестественной грацией, встал рядом с Ваней, Вера отшатнулась назад, инстинктивно прижимая ребенка к себе. Она спряталась за спинами Бокова и Нади, используя их тела как щит от надвигающегося кошмара. Земля под ногами дрожала, словно от подземного толчка, а воздух наполнился тошнотворным запахом серы и гнили. —Вы все равно нам ничего не сделаете! Решил, что ты самый умный, на чистую воду всех вывел! – кричал он, брызжа слюной. – Ничего ты, Женя, не понял, все эти рыжие мрази одинаковы. Ты просто не прошел через это, а я прошел. Такая же рыжая мразь из армии не дождалась, а потом сразу в кусты, хыыы! Он смеялся истерично, безумно. Вера, наблюдая за этой жуткой сценой, почувствовала, как по спине пробегает холодок. Что-то в этом монологе Вани, в его ярости и обиде, резонировало с тем самым шепотом в ее голове. С тем самым голосом, который манил ее в бездну. "Он тоже жертва, – прошептал голос, – его тоже обманули, предали. Он достоин сочувствия... и силы." Вера попыталась отбросить эти мысли, но они цеплялись за сознание, словно когти. Она чувствовала, как внутри нее поднимается волна темной энергии, как желание вырваться из этого кошмара, уничтожить всех, кто стоит на ее пути. —Они все ответили за нее, — пробормотал он, его голос звучал глухо и неестественно. – А братик меня любит, не понимает, но любит. Если бы он говорить мог, то он бы тебе много рассказать мог, кто сколько за ребенка забошлять может. Вера похолодела. Слова Злобина, вырванные из контекста, лишенные логики, звучали жутко и зловеще. Они будто открыли дверь в больной, искаженный разум, где реальность переплелась с бредом и галлюцинациями. "Это ложь, – прошептал голос в ее голове. – Он пытается обмануть тебя, запутать. Не верь ему. Верь мне." —А ты, Вер, вообще отдельное произведение искусства, — промурлыкал Ваня, и в его взгляде скользнула похотливая оценка, от которой у Веры кровь стыла в жилах. Это уже не была просто злоба, это было извращенное восхищение, пропитанное похотью и властью. – То, как ты переживала за меня, как помогала мне... Хотел бы я с такой потрахаться. Слова, словно плевок в лицо, осквернили и без того пропитанный ужасом воздух. Улыбка Вани стала шире, безумнее, обнажая желтые зубы. Боков, казалось, закипал изнутри, но Вера видела, как он пытается сдержать себя, понимая, что любое необдуманное движение может привести к гибели. —Мы сейчас уедем, я буду убивать, а брат бабки зарабатывать! Обидели вы меня, а я вас не простил, — выплюнул Ваня, перезаряжая пистолет. Звук передергиваемого затвора эхом отозвался в голове Веры, словно приговор. Надя интуитивно шагнула вперед, словно пытаясь заслонить собой Веру и ребенка. В ее глазах плескалось отчаяние, смешанное с материнской яростью. —Стой, — прохрипел Женя, внезапно схватив Надю за локоть. Но было уже поздно. Надя, испугавшись его прикосновения, отпрянула, и в тот же миг раздался выстрел. Пуля вошла Наде в грудь, словно в кусок мяса. Надя застыла на месте, удивленно уставившись на расплывающееся кровавое пятно на своей одежде. А потом рухнула на землю, как подкошенная. Мир в глазах Веры перевернулся. Время остановилось. Она смотрела на тело Нади, распростертое на пыльной земле, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается, трескается, рушится. Следующий выстрел прозвучал неожиданно, оглушительно, словно разорвал реальность. Пуля вошла Жене прямо в живот, и он рухнул на землю, извиваясь в агонии. Кровь хлестала из раны, окрашивая пыль в багровый цвет. Глаза его расширились от боли и ужаса. Вера резко положила ребенка на землю, стараясь удержаться на ногах. Мир вокруг нее плыл, затуманенный шоком и адреналином. В голове пульсировала одна мысль: спастись. Спасти ребенка. —А тебя, Верочка, мне убивать жалко. Ты с характером, а мне такие нравятся, — произнес Ваня, словно делал комплимент. Его голос звучал спокойно, даже ласково, что лишь усиливало жуткий контраст с происходящим. Он убрал пистолет обратно в кобуру и развернулся, чтобы уйти, словно все это было для него обычной рутиной. Вера смотрела на него, парализованная страхом и ненавистью. Он уходит? Так просто? После всего, что он натворил? — Убивать — это такое... особенное наслаждение, Верочка. Тебе бы точно понравилось, я уверен. Просто попробуй разок... Вера смотрела, как Ваня уходит, и внутри неё рождалось нечто, что сложно было описать словами. Это не была просто ярость, это был первобытный, всепоглощающий гнев, смешанный с ледяной отстранённостью. Голос в голове ликовал, подталкивая к действию, распаляя пламя ненависти.. Её рука скользнула к кобуре Бокова, и пистолет словно сам лёг в ладонь. Он был холодным и тяжёлым, но Вера чувствовала себя с ним удивительно уверенно. Она подняла оружие, направляя его в спину Ване. "Убей его, – шипел голос в голове. – Разорви его на части. Пусть он почувствует ту боль, которую причинил всем" Вера медленно выдохнула, стараясь успокоить дрожь в руках. Она видела, как Ваня делает следующий шаг, ещё один шаг, удаляясь от неё. И тогда она нажала на курок. Первый выстрел прозвучал громко и оглушительно. Ваня вздрогнул и обернулся, его лицо исказилось от удивления и ужаса. Вера выстрелила снова, и снова, и снова. Пули входили в его тело, разрывая плоть и кости. Он упал на землю, дергаясь в конвульсиях, захлёбываясь кровью.Так же она поступила и с его братом. Кровь пульсировала в ушах, заглушая все остальные звуки. Ваня, корчась от боли, попытался подняться, но Вера не дала ему шанса. Она наступала, словно хищник, преследующий раненую добычу. Каждый шаг был наполнен первобытной яростью, каждое движение – жаждой возмездия. Ваня хрипел, пытаясь что-то сказать, но изо рта вырывались лишь кровавые пузыри. Вера видела, как в его глазах гаснет свет, как страх сменяется отчаянием. И ей это нравилось. Каждая его мука, каждая капля крови, каждая судорога приносили ей извращенное удовлетворение. Когда в пистолете кончились патроны, она отшвырнула его в сторону. Ей больше не нужно было оружие. В ней самой бурлила сила, достаточная, чтобы уничтожить весь мир. Она опустилась на колени рядом с Ваней и вцепилась в его волосы. Рывком подняла его голову и посмотрела в его умирающие глаза. —Это тебе за Надю, — прошипела она, и её голос звучал чужим, хриплым, словно из преисподней. — Это тебе за ребенка. Это тебе за все. И она начала бить его головой о землю. Снова и снова. Земля содрогалась от ударов, кровь заливала её лицо и одежду. Мозг Вани, словно каша, размазался по камням. Когда Вера закончила, она поднялась, тяжело дыша, и посмотрела на Злобина. Он лежал на земле, скрючившись от боли, и смотрел на неё с ужасом в глазах. Он знал, что ему не спастись. Вера подошла к нему, и он попытался отползти, но она схватила его за ногу и потащила к себе. Вера не слушала. Она видела в нем лишь отражение своей боли, своей потери. Он был символом всего, что она ненавидела. Она наступила ему на грудь, лишая возможности дышать. Злобин захрипел, его лицо побагровело. И она начала бить его кулаками по лицу. Снова и снова. Она била до тех пор, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво. Она чувствовала, как ломаются его кости, как хрустят зубы. Она била до тех пор, пока он не перестал дышать. Она продолжала бить и после этого. Она била и кричала, и плакала, и смеялась одновременно. Она потеряла счёт времени. Она потеряла себя.