IX

Свет в комнате допроса – как скальпель хирурга, безжалостный и холодный. Я должна видеть в Кулике человека, преступника, существо, наделенное правами. Но я вижу лишь зияющую черную дыру, бездонную яму, куда провалились жизни его жертв. Смертная казнь... Ей Богу, как же я устала от этих лицемерных споров. О гуманизме кричат те, кто никогда не смотрел в глаза матерям, потерявшим своих детей из-за этого выродка. Какие права у него? Право дышать воздухом, который он отравил? Мысль приходит по ночам, шепчет мне на ухо, словно змея. Убей его. Это так просто. Ты можешь это сделать. Освободи мир от этой язвы. Иногда я просыпаюсь в холодном поту, чувствуя привкус крови во рту. Я давала присягу. Я должна быть столпом закона, защитницей справедливости. Но в его глазах я вижу лишь отражение собственной тьмы. Разве есть справедливость в том, что он жив? Разве я не предам память тех, кого он убил, позволив ему дышать? Я знаю, что это сломает меня. Превратит в чудовище, хуже него. Но я помню фотографии. Лица, искаженные предсмертной агонией. Детские тела, изуродованные до неузнаваемости. И тогда во мне просыпается не зверь, а демон. Демон, требующий жертвы. Я стою на краю. С одной стороны – долг, честь, закон. С другой – пропасть, наполненная кровью и отчаянием, искушение стать Богом, вершителем судеб. И это искушение... оно настолько сильно, что я чувствую, как моя воля рассыпается на части. Иногда я представляю себе, как достаю из сейфа свой табельный пистолет. Как направляю его на Кулика. Как сжимаю курок. Что произойдет в этот момент? Он закричит? Попытается сопротивляться? Или просто посмотрит на меня с тем же безучастным взглядом, зная, что я сломаюсь? А если я не сломаюсь? Что, если я смогу? Буду ли я потом спать спокойно, зная, что своими руками отправила его в ад? Или ад уже внутри меня, и этот выстрел станет лишь последней точкой? Но самый страшный вопрос: как долго я смогу сопротивляться этому шепоту, который с каждым днем становится все громче и громче? И что случится, если однажды я просто... перестану сопротивляться?

***

— Ну и что было потом? — устало процедила Вера, подпирая щеку рукой. Её глаза слипались, а в голове гудел нарастающий шум переутомления. Еще мгновение, и она, кажется, уснет прямо здесь, за рабочим столом. — Ну, а потом мы с ним поссорились, — печально ответил Злобин, не поднимая глаз. Его голос звучал глухо и подавленно. Соболева молча выгнула бровь, выражая немой вопрос: "В смысле, поссорились? Из-за чего?". Ваня виновато опустил взгляд, уставившись на свои ботинки, и поджал губы, словно ребенок, ожидающий наказания. — Ну, я ему сказал, что на кой черт он шлюху на мой праздник притащил, а он взбесился и заорал, что она сама пришла, без приглашения. Ну, я не сдержался и въебал ему, потом он мне ответил тем же... — Пиздец, Вань... — выдохнула Вера, проводя рукой по своим русым волосам. — Я, если что, не хочу лезть в ваши разборки и занимать чью-то сторону. Я и за тебя, и за Бокова. Вы оба мне дороги. — Спасибо... А... Слушай, ты как думаешь, кто все-таки маньяк? — Этот вопрос, внезапно вырвавшийся из уст Вани, вызвал у Веры неприятный рой мурашек, который пробежал от затылка до кончиков пальцев на ногах. Она невольно поежилась. — Не знаю, мы словно топчемся на месте, застряли в болоте. Дело ни туда, ни сюда, зацепок практически нет, — Соболева внимательно следила за реакцией Вани, пытаясь уловить хоть малейшую подсказку в его лице. Тот лишь шмыгнул носом и слегка, почти незаметно, ухмыльнулся. Странно. У Живого была совсем другая реакция, когда они обсуждали подозреваемых. — Боюсь, что надолго здесь застрянем, и дело так и не будет раскрыто, а этот ублюдок продолжит хладнокровно лишать девушек жизней. — А смерти? — Что? — Вера подняла на него недоуменный взгляд. — Смерти боишься? — Ваня не смотрел ей в глаза. Его взгляд был направлен куда-то вглубь неё, сквозь её тело. Словно заглядывал внутрь мозга, пытался проникнуть в самые сокровенные мысли и чувства, предсказать ответ на этот неожиданный, пугающий вопрос. Вера замерла, словно пойманная в свете фар. Вопрос Злобина обрушился на нее как ледяной душ, смывая остатки усталости и погружая в состояние настороженной готовности. — Почему ты спрашиваешь? — выдохнула она, стараясь не выдать своего смятения. Ваня продолжал смотреть сквозь нее, сквозь стены, сквозь саму реальность. Его зрачки казались расширенными, а в глазах плескалось что-то непонятное – то ли страх, то ли отчаяние, то ли... надежда? — Просто... задумался, — пробормотал он, не отрывая взгляда. — Мы тут копаемся в чужих смертях, а сами... Наверное, глупо, да? Он наконец перевел взгляд на Веру, и она увидела, как в его глазах плещется тоска. Тоска по чему-то утраченному, по чему-то, что никогда уже не вернется. — Глупо? — повторила Вера, пытаясь понять, куда он клонит. — Ваня, мы работаем в милиции, наша работа – расследовать смерти. И бояться смерти – это естественно. Это значит, что мы живые. — А если... если перестаешь бояться? — прошептал Ваня, его голос почти не слышно. — Что тогда? В этот момент Вере стало по-настоящему страшно. Не из-за слов Вани, а из-за того, что она увидела в его глазах – пустоту. Пустоту, которая поглотила весь его прежний жизнерадостный блеск. — Не говори ерунды, — попыталась отмахнуться она, но голос предательски дрогнул. — Тебе просто нужно отдохнуть. Сходи домой, выспись, а завтра с новыми силами... — А если завтра не будет? — перебил он ее, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая агрессия. — Если завтра этот ублюдок снова кого-нибудь убьет? Если мы не успеем? Вера молчала, не зная, что ответить. Она знала, что Ваня прав. Время утекало сквозь пальцы, а они все еще топтались на месте. — Я... я не знаю, — призналась она, опустив голову. — Я просто... очень устала. Ваня вдруг шагнул к ней, и Вера невольно отпрянула назад, прижавшись спиной к стене. — Устала? — прошептал он, наклоняясь к ее лицу. — А жертвы устали? Они хотели жить! Они хотели любить! А теперь... теперь они просто мертвы. В его глазах горел безумный огонь. Вера испугалась по-настоящему. Она вдруг увидела в Ване не коллегу и друга, а незнакомого, озлобленного человека, готового на все. — Ваня, успокойся, — прошептала она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Все будет хорошо. Мы его поймаем. — Нет, не будет, — прошипел он, хватая ее за плечи. — Мы никогда его не поймаем! Потому что он... умнее нас. Он всегда на шаг впереди. Он сжал ее плечи так сильно, что Вере стало больно. — Ваня, ты мне делаешь больно, — прошептала она, пытаясь вырваться. Он словно очнулся и отпустил ее, отступив на шаг назад. — Прости, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я не хотел. Вера потерла плечи, пытаясь унять дрожь. — Что с тобой происходит, Ваня? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты меня пугаешь. — Я просто... потерялся, — прошептал он, его голос звучал глухо и подавленно. — Я больше не знаю, что правильно, а что нет. Я больше не знаю, кому верить. Он развернулся и вышел из кабинета, оставив Веру в полном недоумении и страхе. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри нее нарастает ощущение надвигающейся беды. Что-то было не так. И она чувствовала, что это "что-то" связано с Ваней. Она понимала, что должна поговорить с ним. Должна понять, что с ним происходит. Но она боялась. Боялась того, что она может узнать. Боялась того, что Ваня может оказаться не тем, кем она его считала.

***

Высота давила, обжигала ледяным ветром, и страх липким комом застревал в горле. Черт бы побрал того, кто вообще додумался лезть на эту проклятую крышу! Здесь, под самым небом, отчётливее чувствовалась вся мерзость происходящего. – И что у тебя, сука, было в руках? – голос Бокова, сорвавшийся на крик, казался оглушительным эхом в этой пустой высоте. Он стоял напротив дымохода, расставив ноги для устойчивости, словно хищник, готовый к прыжку. – А? Ну, выблеванивай! Что в руках-то было? – Н... Ничего, – проскулил Вдовин. В каждом звуке, в каждой дрожащей букве сквозила отчаянная, звериная ломка. Он был жалким, сломленным, абсолютно не способным сопротивляться. – Так, – Боков сузил глаза, вглядываясь в лицо насквозь. – Значит, если в руках ни черта не было, то ты что туда засунул, а? Объясняй! – Женя бросил мимолетный, полный тревоги взгляд на Веру. Она стояла чуть поодаль, вцепившись в Злобина, как утопающий за соломинку. Этот поход на крышу явно не входил в её планы, и ее трясло не только от холода. – Куртку, Слав! Куртку, говорю! Ну, чего встал? Снимай давай, – Вдовин замялся, словно раздумывая, стоит ли повиноваться. Но в итоге, подчиняясь инстинкту самосохранения, неуклюже стянул с себя куртку и, шатаясь, поплелся к дымоходу. – Двумя руками возьми– процедил Ваня, тут же получив в ответ испепеляющий взгляд Жени. Вдовин споткнулся, едва не упав, и в панике схватился за ноги Бокова. Тот отреагировал мгновенно – резкая пощечина звонко шлепнула по щеке наркомана. – Ты мне эту наркоманскую хрень тут не разводи, понял? – рявкнул Боков, отступая на пару шагов, словно боясь замараться. Вера, с сомнением во взгляде, подошла ближе и помогла Вдовину подняться на ноги. Она подхватила валяющуюся на грязной кровле куртку. – Да он высоты боится, вы чего привязались? Не видите, что ли? – тихо, но твёрдо вступился Злобин. – Ах, высоты он боится! А на маяк, значит, не боится лезть, герой хренов. – Соболеву начинало трясти. Внутри все сжималось от нарастающего напряжения и от осознания, как легко здесь, на краю, сорваться в бездну. – Смотри, – она наклонилась к Вдовину, понизив голос до шепота. – Ты здесь стоял? – Она показала на место рядом с дымоходом. Вдовин, не поднимая глаз, покорно кивнул. – И куртку... вот так засовывал? – Вера с силой запихнула куртку в узкое отверстие дымохода, неотрывно глядя на парня. Тот снова кивнул, сжавшись в комок. Странно. Куртка проваливалась слишком легко. Не было никакого сопротивления, словно внутри дымохода зияла пустота. – Да он бы и твою жену мог так же убить! Хотя тебя это, наверное, только и обрадовало бы, – с ядовитой ухмылкой выпалил Женя. Вера тяжело вздохнула. Кажется, Боков намеренно провоцировал Злобина, играя на его самых больных точках. – Так, а если получше подумать, Слава... ты туда только куртку пихал? – Вера с пристальным вниманием смотрела на Вдовина. Тот, словно загнанный зверь, переводил взгляд с Жени на Ваню, чувствуя, как расстояние между ними стремительно сокращается, как надвигается буря. В один миг Боков, не говоря ни слова, ударил Ваню кулаком в живот. Злобин согнулся пополам, хватаясь за живот, а Слава, увидев возможность, бросился бежать. – Стой! – закричала Вера, срываясь с места вслед за Вдовиным. Одно мгновение, наполненное риском и отчаянием, и вот она уже одной рукой отчаянно цепляется за какой-то ржавый провод, торчащий из стены, а второй – мертвой хваткой держит Вдовина за шиворот его грязной кофты. Они повисли на краю, над пропастью. – Соболева, блять!ты чего творишь?! – Боков, чертыхаясь, бросился к ним. Он схватил Веру за запястье, изо всех сил удерживая их обоих от неминуемого падения. Ветер усилился, грозя сорвать их в бездну. Рывок вверх, рывок отчаяния. Боков, рыча, втащил сначала Соболеву, а затем и обмякшего Вдовина на крышу. Злобин, качнувшись, помог Вере отползти подальше от края. Она осела на грязный рубероид, пытаясь отдышаться, сердце колотилось в груди, как бешеное. Женя окинул её быстрым, цепким взглядом. Осмотрел с головы до ног, словно сканируя на наличие повреждений. Ни объятий, ни успокаивающих слов. Только этот пронзительный, оценивающий взгляд. Убедившись, что цела, не сломана, он выплюнул: – Ты ебанутая, Соболева. Сказал это зло, жестко, без малейшего намека на сочувствие. Словно это она, а не Вдовин, виновата во всем произошедшем. Вера вскинула голову, удивленно и обиженно смотря на него. В ее глазах плескалось непонимание. Она только что рисковала жизнью, а в ответ получила это... Ванька, не дожидаясь дальнейших указаний, вцепился в Вдовина. Его лицо перекосилось от ярости. – Вставай, падла, – прорычал он, поднимая Славу на ноги. – Ты чего натворил, урод? Он тряхнул его, словно грушу, впечатывая в грязную кровлю. – Ты у меня сейчас здесь кровью харкать будешь, – шипел Злобин, приближая свое лицо к лицу Вдовина. – Если бы с Верой что-то случилось... Я бы тебя, сука, своими руками... – Тихо, Вань, – резко оборвал его Женя. Его голос звучал холодно и властно, заставляя Злобина замолчать. – Хватит истерик. – На хрена ты туда полезла?! – проорал он, нависая над ней. –А че мне его в свободный полет нужно было отпускать?!– таким же громким голосом отвечала Вера. Женя же наконец заметив как сильно трясутся руки у девушки вздохнул. –Ты сейчас идешь в машину,едешь в участок,пьешь там валерьянки и ждешь нас.–командовал коротко стриженный –А ты Злобин со мной пойдешь.

***

Ваня неподвижно сидел за столом, его взгляд был сосредоточен на какой-то точке вдалеке. Напротив него расположился Вдовин, сохраняя непроницаемое выражение лица, словно высеченное из камня. Вера и Боков, тени позади Вани, казалось, не дышали, стараясь не привлекать к себе внимания. Напряжение висело в воздухе, ощутимое и гнетущее. Особенно чувствовалось оно в движениях Жени.Он буквально сверлил взглядом Злобина, отслеживая каждое его движение, каждый жест. Воспоминания вспыхнули в голове Веры. Тот вечер в ресторане... что-то тогда определенно пошло не по плану. Какое-то, казалось бы, незначительное событие, незаметная деталь, запустили цепную реакцию. И теперь, глядя на напряженные лица вокруг, она понимала, что это "что-то" изменило многое, а возможно, и всё. И это что-то явно не шлюха. Оттолкнувшись ладонями от прохладного подоконника, Женя неторопливо пересек комнату к своему столу. Движения его были нарочито неспешными, словно подчеркивающими его значимость в этой обстановке. С важным видом, будто занимая трон, он опустился на скрипучий стул. Взяв в руки помятую пачку сигарет, он машинально начал ее крутить между пальцев. Скука, словно густой туман, обволакивала его, и каждый жест выдавал растущее нетерпение. – Ну вот, полюбуйся, какая у меня славная коллекция, – с некоторой гордостью в голосе произнес Ваня. Он аккуратно разложил на столе несколько фотографий. На снимках были запечатлены еще живые, полные надежд девушки, а рядом с ними, неизменно, красовался самодовольный Вдовин. Боков, поделился с девушкой, что они с Ваней обнаружили эти фотографии, умело спрятанные в старом, продавленном матрасе. Место тайника говорило о многом. – Это моё, – уверенно, даже вызывающе заявил Вдовин, словно отстаивая свою собственность. От столь наглого заявления русоволосая девушка невольно усмехнулась. Усмешка вышла короткой, почти презрительной. "Ну да, конечно его, – подумала она. – Ведь он собственной персоной на этих фото и красуется". – Да мы-то видим, что твоё. Только, Вдовин, посмотри, какая жуткая закономерность вырисовывается, – Вера с резким движением оторвалась от подоконника, где до этого безучастно наблюдала за происходящим.она ткнула пальцем в одну из фотографий. – Только вот эти девушки, с которыми ты так охотно позировал, уже мертвы. Понимаешь? Мертвы. – Это не я... Я не виноват! Хотите, на колени встану, буду молить о прощении? – Вдовин пытался изобразить раскаяние, но в его голосе звучала скорее напускная паника, чем искреннее сожаление. Вера недовольно цокнула языком, сдерживая рвущийся наружу гнев. Еще немного этого цирка, и её тщательно скрываемое терпение даст трещину. Раздался оглушительный удар. Боков с силой хлопнул ладонью по столу заставив замолчать Вдовина. – Нормально говори, я тебе сказал, – процедил Боков сквозь стиснутые зубы. В его глазах плескалась ярость, готовая вырваться наружу. Вера схватила одну из фотографий и тыкнула ею почти в самое лицо Вдовину. – Внимательно посмотри! Где это было снято? Ты можешь вспомнить место? – Слава отрицательно покачал головой– Когда это было? В какой день? Помнишь хоть что-нибудь? – Не помню, наверное, на каком-то концерте были. Может, после него... – Вера беспомощно развела руками, изображая искреннее недоумение. – Пиздец, Вдовин. Ничего ты не помнишь, ничего ты не знаешь, – русоволосая с отвращением положила фотографию обратно на стол, как будто опасаясь обжечься. – А на этой фотографии – уже мертвая девушка, если до тебя еще не дошло. Понял? Мертвая. – Я ничего с ними не делал... – пробормотал Вдовин. – Ну что у тебя заезженная пластинка, Слав, – Боков, до этого сидевший молча, наконец заговорил. – Ты если нам поможешь, то, может, на похороны Дуси и попадешь. А если нет... – Это подруга Дуси. Мы с ней и знакомы-то не были... – Глаза наркомана заметно намокли. –Вера Александровна,вас к телефону, – в кабинет бесцеремонно ворвался офицер. В помещении повисла немая тишина. – Кхм, я скоро вернусь, – русоволосая быстро прошла к офицеру, а следом и в нужный кабинет. –Соболь привет...– прозвучал в трубке хриплый, словно прокуренный голос. Сердце Соболевой замерло на мгновение. Голос казался знакомым, но она никак не могла его вспомнить. Да и интонация была какая-то... испуганная. –Господи Хмурый, напугал! – Вера облегченно выдохнула, прикрыв глаза. Вместо очередного нагоняя от начальника, на связи оказался Антон. Антон Хмурый, как его все звали. Его хриплый голос обычно действовал на нервы, но сейчас он был как глоток свежего воздуха. –Значит, правильно сделал, – сухо отозвался Антон. В его голосе не было обычного подкола, и это насторожило Соболеву. Что-то было не так. Она почувствовала, как нарастает тревога. Антон редко звонил просто так, особенно во время работы. Русая бровь Соболевой заметно изогнулась, выражая нахмуренность. –Вера пропала, – выпалил Антон, словно сбрасывая с себя груз. –Че? – автоматически переспросила девушка сне сразу осознав смысл услышанного. Что значит "пропала"? Вера... кто такая Вера? –Девушка моя, Вера. Рыжая такая, – голос Антона словно стал еще тяжелее, словно он говорил с трудом. Он словно выплевывал каждое слово, и в этом чувствовалась боль и отчаяние. В голове Соболевой что-то щелкнуло. Рыжая девушка. –Как давно? – спросила Вера, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все сжалось от страха. Её голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нем чувствовалась сталь. Она уже знала ответ, но ей нужно было услышать это от Антона, чтобы все окончательно сложилось в пазл. Её интуиция, отточенная годами работы, кричала об опасности. Вера пропала не просто так. –Около четырех или пяти суток назад Соболь, – в голосе Антона отчетливо слышался надрыв, словно он сдерживал крик. –Антон, ты что, совсем с ума сошел?! Почему ты сразу не позвонил мне!– Вера была в шоке, возмущение клокотало внутри. –Я... я не знаю, – промямлил он. – Я думал, что... что она вернётся. Что это какой-то... глупый розыгрыш. Боялся, что наговорю лишнего, вдруг она просто загуляла где-то. А теперь... Теперь я понимаю, что это не так. Соболь, помоги. Умоляю. –Мне нужно время, чтобы подумать. Я смогу встретиться с тобой только завтра или послезавтра, не раньше. А сейчас... Сейчас собери всё, что можешь.А, и еще, опиши, как она выглядела в день пропажи. –Ааа... Юбка джинсовая, кофта красная... – говорил Хмурый, запинаясь, а Вера похолодела. И тут до нее дошло. Его Вера уже не надеялась на возвращение.

***

Впервые увидев его, я составила о нем весьма нелестное мнение. Он показался мне воплощением наглости и жестокости, этаким самовлюбленным тираном, чье эго раздуто до невероятных размеров. Надменность сквозила в каждом его жесте, в каждой брошенной фразе. Казалось, он смотрит на мир свысока, презирая всех, кто не соответствовал его собственным, явно завышенным, стандартам. Я и подумать не могла, что за этой маской самоуверенности скрывается совсем другая личность. Но время шло, и постепенно передо мной начал открываться совершенно иной человек – тот, кого редко кому удавалось увидеть. Под непробиваемым панцирем цинизма скрывалась ранимая душа, способная на глубокие чувства. Я помню, как он умел быть мягким, как искренне и трепетно заботился обо мне. Его переживания казались моими собственными, и он не стеснялся делиться со мной своими тревогами и радостями. В моменты слабости он становился уязвимым и беззащитным, и именно тогда я поняла, насколько ошибочным было мое первое впечатление. Он не просто сочувствовал мне, он пропускал мои проблемы через себя, словно переживал их вместе со мной, и это невероятно сближало нас. Он научил меня видеть в людях не только то, что лежит на поверхности, но и то, что скрывается глубоко внутри.

***

Ночные огни Курортного вновь озаряли тихие улицы. Вера, резким движением распахнув дверь, вошла в один из местных баров. Миновав несколько столиков, она направилась к свободному и расположилась прямо за ним. Поймав взгляд бармена, она коротко кивнула в знак приветствия и заказала коньяк. Тот, не задавая лишних вопросов, быстро исполнил ее просьбу. Вера взяла бокал в руку, ощущая прохладу стекла. Она медленно поднесла его к лицу, вдохнула терпкий аромат с оттенком ванили и сухофруктов, на мгновение прикрыв глаза. Сделав небольшой глоток, она позволила обжигающей жидкости растечься по горлу, чувствуя, как тепло, подобно невидимым пальцам, разглаживает напряженные мышцы спины. Она откинулась на спинку стула, наблюдая за игрой света в коньяке, за тем, как янтарные блики танцуют на стенках бокала. В голове роились мысли, словно потревоженные пчелы в улье. Вопросы о работе – вечные, грызущие сомнения, – сменялись более личными, более болезненными. Уйти из следствия? Прекратить эту бесконечную гонку за справедливостью, которая отнимает все силы и оставляет лишь пустоту? Это казалось предательством себя. Но что останется, если она это сделает? Чем заполнит образовавшуюся брешь? И тут, словно луч света в темном царстве, всплыл в памяти тот поцелуй с Боковым. Он был неожиданным, почти случайным. Но что-то в напряжении его тела, в долготе взгляда, в чуть дрожащих губах говорило о другом. Говорило о том, что это было не просто мимолетное влечение. Возможно ли, что из этой искры разгорится пламя? Возможно ли, что она, Вера, наконец-то найдет не только справедливость, но и личное счастье? Но как только эта надежда робко расцвела в ее сердце, ее тут же окатила волна ледяного реализма. Генпрокурор, человек с безупречной репутацией, с огромными амбициями и связями в высших эшелонах власти. Он скоро уедет обратно в свою Москву, в свой блестящий мир, где у него все расписано на годы вперед. А Вера...Она вернется в свою промозглую осень, к холодным ветрам и нескончаемым делам, где каждый день похож на предыдущий. Он – орел, парящий в небесах, она – воробей, копошащийся в грязи. Их пути никогда не пересекутся. Перспектива этой разлуки, этой неизбежности, внезапно обожгла ее хуже коньяка. Словно кто-то грубо сжал ее сердце в кулаке. Вера залпом допила остатки напитка, чувствуя, как алкоголь пытается притупить острую боль разочарования. Глупо было даже думать об этом. Нужно выбросить из головы все эти наивные мечты и вернуться к реальности. Забыть этот поцелуй, как дурной сон. Ей никогда не стать частью его мира. И, возможно, именно поэтому ей и стоит остаться там, где она есть, в своей Сибири, в своей борьбе, пусть и бесконечной. Там, где она нужна. – Что, Соболева, хорошо одной после работы пьется? – подняв взгляд с пустого бокала коньяка, перед собой Вера увидела счастливого Бокова. Только, в отличие от нее, он пил водку. В его глазах плясали веселые искорки, но Вера заметила и тень усталости. – Ага, очень, – печально ответила она, не в силах скрыть грусть в голосе. Боков лишь хмыкнул, залпом выпил рюмку водки и поставил ее на стол с глухим стуком. – Че делать будешь после того, как дело закроем? – спросил он, пристально глядя на нее. Вера пожала плечами. – Вернусь в Сибирь, наверное. К снегу, к морозу... к своей обычной жизни. – А какая она, твоя обычная жизнь? – поинтересовался Боков, присаживаясь на свободный стул рядом с ней. Вера нахмурилась, словно пытаясь подобрать подходящие слова. – Да какая... Работа, дом, иногда подруги... Все просто. Боков улыбнулся. – А детство? Какое у тебя было детство? Мне вот, например, бабушка пироги с капустой пекла. Самые вкусные на свете. Вера усмехнулась. – Пироги с капустой? Это мило. У меня бабушка, наоборот, никогда не пекла. Зато у нас в деревне был огромный сад, полный яблок. Я все лето лазила по деревьям и ела их прямо с ветки. – Яблоки с дерева? Это звучит круче, чем пироги с капустой, – признал Боков. – А еще что? Расскажи, каким ты была ребенком. Хулиганила? Вера задумалась, вспоминая прошлое. – Хулиганила... наверное, немного. Однажды мы с ребятами залезли в чужой огород и украли огурцы. Потом нас поймали, конечно. Было стыдно. Боков рассмеялся. – Ну, все мы когда-то хулиганили. А у меня была рогатка. Я из нее воробьев стрелял. Потом, правда, пожалел. Разговор незаметно перетек в воспоминания о детстве, о школе, о первой любви. Они рассказывали друг другу забавные истории, вспоминали смешные случаи, делились своими мечтами и страхами. Вера почувствовала, что Боков не просто пытается развлечь ее, он действительно хочет узнать ее лучше, понять, что она за человек. Боков заказал еще водки, а Вера попросила повторить коньяк. Алкоголь немного расслабил их, сделал разговор более откровенным. Они смеялись, спорили, иногда даже немного флиртовали. Вера чувствовала, что между ними возникает какая-то особая связь, что они становятся ближе. – Знаешь, – вдруг сказал Боков, глядя на нее с теплой улыбкой. – Ты совсем не такая, какой я тебя представлял. Вера удивленно подняла брови. – И какой же ты меня представлял? – Строгой, неприступной... такой железной леди. А ты... ты оказалась очень даже милой и обаятельной. Вера покраснела. – Да ну тебя, – отмахнулась она, стараясь скрыть смущение. – Наговоришь всякого... Боков взял ее руку и слегка сжал ее. – Я говорю то, что думаю, – сказал он искренне. – И мне очень нравится, что я вижу.

***

Я помню его горячие ладони на моей талии. Запах тяжёлого одеколона и сигарет, густой, как ночь за окном. Его пальцы впивались в кожу, оставляя следы, которые я потом буду разглядывать перед зеркалом. Губы обожгли шею — влажные, нетерпеливые. — Ты дрожишь… — прошептал он, и голос его был низким, хриплым от желания. Я не ответила. Не могла. Его руки уже скользили под моей одеждой, грубой, поспешной ладонью срывая всё лишнее. Тёплый воздух между нами стал густым, тяжёлым. Я чувствовала его тело — твёрдое, напряжённое, прижимающее меня к стене так, что даже дышать было трудно. — Не останавливайся… — вырвалось у меня, и он усмехнулся, прикусив мое плечо. Его ладонь скользнула ниже, резко, без предупреждения, и я вскрикнула, цепляясь за него. Он вошёл медленно, но твёрдо, заполняя меня целиком, и я задохнулась от этого ощущения — горячего, почти невыносимого. — Тебе больно? — прошептал он, но не остановился. Я покачала головой, впиваясь ногтями в его спину. Нет, не больно. Только жар.