Лепестками слёз

Сегодня Дьявол взял, похоже, выходной. На кухне тихо. Целы все тарелки. Но этот штиль — он страшный, он чужой, Страшнее, чем любые перестрелки.

Она сидит, обняв свои колени, В моей футболке (той, что выжила в бою). И по щекам, смывая тушь и тени, Текут ручьи. Я узнаю́ и не узнаю́.

В её глазах, где черти жарили обед, Где плавился металл и стыла вечность, Вдруг выключили тот опасный свет. Осталась только соль. И человечность.

Я подошел. Неловко, как сапер. — Эй, что стряслось? Опять соседка-дура? Или в кино убили всех стажёр? Или сломалась в душе арматура?

Она молчит. И смотрит снизу вверх. И этот взгляд — не выстрел, а осколок. Как будто кончился её безумный век,

И мир стал вдруг мучительно не долог.

— Я устаю, — шепнула. — Быть огнем. Сжигать мосты, тебя, себя, квартиру... Мы, кажется, с тобой не так живем. Я не подхожу такому миру.

И тут она рассыпалась. Всерьез. Не истерикой, что бьет по перепонкам, А тихими лепестками слёз, Спадающими на пол звонко-звонко.

Я растерялся. Честно. Я привык, Что мы — Бонни и Клайд, но в рамках МКАДа. А тут передо мной — не боевик, А драма, где спасать кого-то надо.

Я сел на пол. Прижал её к плечу. Она дрожала, мокрая, смешная.

Я гладил волосы и нес какую-то чушь: «Ну хочешь, мы соседей покусаем?»

Она хмыкнула. Носом шмыгнула в рукав.

В глазах-озерах снова вспыхнул фитилек. — Ты идиот, — сказала, не убрав Моей руки. — Но мой же идиот.

Слеза упала мне на джека. Горячо. Как кислота, что прожигает кожу. Я понял: Дьявол плачет лишь о том,

Кто для него всего, увы, дороже.

Пусть завтра снова будет бой и ад, Пусть черти снова раздувают мехи. Но эти слезы — драгоценный клад, Тяжелые, соленые доспехи.

Мы посидим. Допьем остывший чай. Она уснет, устав от этой драмы. А я шепну: «Ты плачь, но не скучай. Я вытру всё. И залатаю шрамы».