I.

      Сжимая кайбер-кристалл, Джин бежит от Орсона Кренника, человека, убившего маму, похитившего отца и разрушившего, перекроившего всю её жизнь, бежит изо всех сил, но всё ещё недостаточно быстро, чтобы оторваться. Это ожидаемо. Джин слишком мала.              Мир расклеивается, разбивается, тускнеет в памяти, сворачивается в клубок, где видна лишь часть случившегося, а в чёткости видно и того меньше. Джин кричит и сражается, но добивается только разнывшихся от многочисленных столкновений с бронёй кулачков, сорванного горла и крепкой хватки на плече, тянущей её к кораблю. Джин не видит отца, хоть и знает, что он совсем рядом, Джин плачет, тихо, чтобы не заметил никто из этих, врагов, похитителей, имперцев, Джин проваливается в пустоту в ту же минуту, когда космолёт проваливается в гиперпространство, и слышит далёкий-далёкий спор папы и самого злого человека во всей галактике. Спор, начинающийся с требования выполнить обещание и позволить им остаться вместе, остаться семьёй, остаться вдвоём, без мамы и в плену, а оканчивающийся ничем.              — Помнишь меня? — спрашивает Кренник, когда рядом больше нет ни папы, ни дома, ни намёка на спасение руками бесконечно опоздавшего Со Герреры. Джин не отвечает, хотя помнит, размыто, криво, с вкраплениями алкогольного запаха, музыки и смеха, только стискивает пальцы на кристалле и умоляет Силу вытащить их с отцом, неважно куда, лишь бы отсюда. — Прискорбно. Неужели Гален не рассказывал своей Звёздочке о самом лучшем друге?              Джин не нравится, когда Кренник произносит это слово. Это их с папой слово, не его, не империи, не врагов и злых людей.              — Можешь оставить… побрякушку, — Кренник задерживает взгляд на кристалле, чуть морщится, будто смотрит на что-то уродливое, но Джин списывает мимику на его наверняка мучительные страдания после не до конца удачного выстрела мамы. — В империи принято держать под рукой что-то подобное и хвастаться по праздникам, а ты у нас теперь часть империи, так что…              Джин не хочет быть частью Империи, но для её желаний, а тем более для их исполнения, пожалуй, уже слишком поздно.              Сжимая кайбер-кристалл, Джин бежит за Орсоном Кренником, человеком, убившем маму, похитившим отца и разрушившим, перекроившим всю её жизнь, бежит изо всех сил, но всё ещё недостаточно быстро, чтобы не отставать. Это ожидаемо, но раздражающе. В конце концов, Джин стала несколько старше, и могла бы начать бегать несколько лучше.              Она не запоминает мест, пусть и знает, что это нужно, не запоминает принципиально, устав удерживать в голове все эти отвратительные, богато обставленные или совсем пустые комнаты и коридоры, одинаковые во всех системах, по которым Кренник таскает её, как домашнего питомца, как куклу или дроида, бесполезного, ненужного, не понимающего, зачем он находится там, где находится. Джин бы предпочла, чтобы её бросили в тюрьму или заставили работать, как папу, чтобы от неё отстали, чтобы она не видела самого злого человека во всей галактике почти каждый день, чтобы осталась наедине с воспоминаниями о родителях, а не забивала голову тем, что не то что не было с ними связано, а вовсе противопоставлялось им. Джин не хочет забивать голову, не хочет отпускать прошлое, сопротивляется, борется, но добивается только пустоты, где уже нет прошлого и всё ещё нет настоящего, а о будущем и говорить нет смысла.              Джин завязает ни в чём, ходит по кругу мыслей и событий в одиночестве, разделённом с людьми в шлемах или дроидами, сидит в углах кроватей в каждой комнате ей предоставленной и бегает за Орсоном Кренником, когда приходит время комнату сменить, бегает изо всех сил, вопреки своему желанию, из-за простой и оттого страшной угрозы навредить отцу в случае её непослушания.              — Я хочу к папе! — это бессмысленно, это никуда не приведёт, это тоже кончится ничем, но Джин никогда не устанет это повторять. — Почему я не могу жить с папой? Это же будет лучше для всех!              — Это такая система, — не глядя поясняет Кренник, а Джин всё никак не может понять, плевать ему, или в корне наоборот. — Игра, если пожелаешь. Ты должна вести себя, как хорошая девочка, чтобы не пострадал твой папа, а Гален должен вести себя, как хороший мальчик, чтобы не пострадала ты.              — Но это же нечестно! — говорит Джин и ненавидит себя, ненавидит почти также, как его, потому что почти также думает лишь о себе, верит, что не ошибётся сама, но сомневается в аналогичной способности других. — Вдруг папа…              Кренник усмехается, смотрит на неё пристальнее, чем прежде.              — Ну что же, — в его голосе нет ни грамма осуждения, и тем не менее, становится так стыдно, так гадко и мерзко, будто он ругает её при всех самых дорогих ей людях и при самых ненавистных, будто смотрит на неё не дроид и пара охранников, а родители и Император. — Будем уповать и надеяться на его добропорядочность. Уверен, ради своей Звёздочки он сможет постараться.              У Джин нет друзей, нет постоянных знакомых из плоти и крови или хотя бы из металла и проводов, и даже безликие охранники, вечно дежурящие под дверьми, вечно наблюдающие, докладывающие о каждом её движении, сменяются чаще, чем она успевает научиться их узнавать. У Джин есть только Кренник, не разговаривающий с ней большую часть времени, но неизменно отказывающийся оставить её где-то, неизменно таскающий её по всей галактике, будь то Корусант, звёздный разрушитель посреди пустого космоса с парой громадных железок или любая другая планета и любой другой корабль.              Джин становится несколько старше, понемногу каждый день, постепенно перестаёт тосковать по игрушкам и сказкам на ночь, тратит всю энергию на то, чтобы быть хорошей девочкой, читает и зазубривает все научные скучные штуки, что приносят ей в комнаты, учится узнавать каждую форму, натянутую очередной говорящей головой однодневкой, но всё ещё не понимает, зачем она находится там, где находится, и что с ней будет дальше.              Ей недостаёт ума, чтобы стать гением, как папа, ей, по очевидным причинам, не стать охранником, штурмовиком, офицером или хотя бы пилотом, не стать свободной, как тысячи, миллионы людей, видимых лишь через иллюминаторы и окна, не стать повстанцем, вроде тех, что нередко получают порцию раздражённых, колких, не лишённых элегантности пассажей от Кренника. Ей не стать никем и ничем, кроме Джин, невидимой, как Сила, нитью привязанной к самому злому человеку в галактике.              …После Императора, разумеется, но его она не видела, видеть не хотела и едва ли когда-то увидит, так что какая разница?              Джин становится несколько старше, настолько старше, что странная бессмысленность её нахождения в углу кроватей кажется очевидной уже не только ей. Джин дают белую кофточку, вручают кофейник-графин-бутылку и ставят в угол, не кровати, а кабинета с Кренником по центру, и учат слушаться незаметных, беззвучных жестов, необходимых, чтобы вовремя вылить содержимое кофейника-графина-бутылки в то, что находится у Кренника под рукой. Джин всё ещё бегает за Орсоном Кренником, убившем маму, похитившим отца, разрушившим, перекроившим всю её жизнь, но уже не только по коридору от комнаты до звездолёта, но и по множеству других коридоров, с таинственными папками в руках, куда не должны заглядывать хорошие девочки, со стуком чёрных туфелек по полу, исполняющем обязанности пафосного эха его сапог.              Джин хорошая девочка. Джин выходит из комнат и часами стоит под дверьми в одиночестве, разделённом с безликими охранниками, не слушая ничего, о чём с Кренником говорят другие злые люди, но не может не запоминать их, не может не отмечать то, как они ведут себя, когда Кренник отворачивается или просто не видит, что говорят, когда Кренник не слышит, и не может не докладывать об этом, когда Кренник спрашивает. Хорошим девочкам нельзя врать, если они не хотят навредить хорошим папам, добропорядочным папам, не ошибившимся ни разу за столько времени. Хорошие девочки должны быть похожи на тени, тени в тени самых злых людей в галактике, незаметные тени, наблюдавшие за всем, как звёздочки, наблюдающие за всей вселенной.              Ей не стать ни гением, ни инженером, ни охранником, штурмовиком, пилотом или офицером, ни свободным человеком, ни повстанцем, но она может быть Джин — личной звёздочкой Орсона Кренника, наблюдающей, существующей, сияющей только для него, потому что больше не для кого, быть Джин-тенью, быть тем, чем, по слухам, является Лорд Вейдер для Императора.              В конце концов, Кренник считает себя ровней Императору, пусть и никогда никому об этом не скажет, а значит, Джин может считать себя ровней Лорду Вейдеру, пусть и только наедине с собой.              Если уж Джин приходится быть частью Империи, как и Галену Эрсо, то она не станет довольствоваться малым.              Коридоры и комнаты кораблей, офисов, командных пунктов и филиалов имперских ведомств дополняются коридорами и комнатами настоящих дворцов, элитных имений, апартаментов в крупнейших городах богатейших планет, а Джин всё также носится с тарой и папками, слушает разговоры незнакомых злых людей, старательно протирая вазы и подоконники, а ночами, чаще под утро, пересказывает бессмысленные для неё наборы фраз Креннику, подливая ему в бокал что-то размытое, кривое, но манящее, подмывающее глотнуть, когда он не видит, и слушает едкие комментарии, дающие ей всё, что необходимо знать хорошим девочкам.              Джин становится несколько старше, и Кренник позволяет ей слушать сидя и наливать содержимое кофейника-графина-бутылки и себе в то, что находится под рукой, изредка качая головой и осуждающе ссылаясь на ужасное воспитание Галена Эрсо, чьё имя постепенно отделяется от образа отца. Джин узнаёт больше, полномочия хорошей девочки расширяются. Ей можно врать, но только не Креннику, утверждая, что ей уже четырнадцать, а то и больше, что её зовут иначе, что работает она уборщицей-официанткой-секретаршей, можно задавать вопросы не только о папе, можно смеяться и закатывать глаза, можно заглядывать в папки, если Кренник просит подать конкретную или привести нужные цифры в нужный момент, и можно подсказывать гадкие слова и фразы, как только речь заходит о гранд-моффе Таркине или иных лицах из списка тех, кого Кренник ненавидит сильнее повстанцев.              В конце концов, ей можно присутствовать на публике, в белой кофточке, в тени, в безмолвии, но можно.              — Почему… — Джин устаёт спрашивать об отце. — Почему бы тебе не представлять меня, как свою дочь?              Последнее, чего она хочет в этом мире — быть дочерью Орсона Кренника, человека, убившего маму, похитившего их с отцом, разрушевшего и перекроившего всю её жизнь, но Джин знает, что её новый этап становления несколько старше делает их совместное нахождение на публике двусмысленным. Ещё противнее от того, что даже если она сознательно выкрутит эту двусмысленность на максимум, Кренника осудит лишь пара сенаторов, его карьере это не повредит, но может повредить отцу.              — А мамочку мы где тебе найдём? — Кренник усмехается, а Джин всё также прикладывает раздражающее количество усилий, чтобы за ним бежать. — Или хочешь, чтобы мы при всём сенате наставили Галену рогов?              — У Орган есть приёмная принцесса, — вяло, по инерции давит Джин, стряхивая с белой кофточки невидимую пыль, не звёздную, а самую простую.              — Где я, а где Органы, — Джин чувствует презрительный взгляд, обращённый на неё, но не к ней, и, пользуясь возможностью, закатывает глаза.              — Ага, — язвить ей пока не разрешали, но чем Сила не шутит. — Где ты, а где Органы.              Кренник наступает ей на край длинных, широких штанишек, вынудив споткнуться и отстать окончательно. Джин шипит, сожалея, что у неё нет никаких шансов защемить ему как-нибудь чем-нибудь плащ, дурацкий, уникальный в своём роде плащ, по её подозрениям служащий попыткой спародировать Лорда Вейдера в глазах окружающих.              Когда-то очень давно Джин считала, что взрослые, а тем более самые злые в галактике люди не могут дурачиться. Кренник дурачится постоянно. Кажется, изредка они обмениваются возрастами, и он становится тринадцатилетней девчонкой, а она — гадким старикашкой лет семидесяти, или сколько ему там, хотя Джин тоже любит дурачиться, если появляется возможность. Кренник отпускает идиотские шутки, корчит рожи и разыгрывает пантомимы, когда разносит в пух и прах подчинённых за малейшие ошибки, когда напоминает ей о системе-сделке-игре, когда диктует ей доклады «наверх», а Джин занимается тем же самым, когда видит, что ей за это ничего не будет. Ей нравится просить охранников принести несуществующие или постыдные штуки, нравится вертеться в кресле, пока Кренника ругают по голограмме в метре от неё, нравиться веселиться, если злым людям, врагам, имперцам вокруг совсем не весело, потому что…              Джин чувствует, что ей снова наступили на штанину, уже совершенно незаслуженно.              — Простите, — говорит низенькая девочка в белом платьице, девочка на пару лет младше, такая холёная и элегантная, какой Джин никогда не стать.              — Прощаю, — хмуро, по привычке цедит Джин, торопливо возвращаясь в тень и вслушиваясь во все разговоры, кроме того, что ведёт Кренник, но девочка всё никак не уходит, не возвращается к своим подружкам, подходящим по облику и статусу, не бежит к родителям. — В смысле, ничего страшного, бывает.              Джин предвзято относится к людям в белом, особенно к тем, которые в зеркале.              — Вы здесь с кем-то или работаете? — невинно интересуется девочка, оставляя Джин терзаться вопросом, выглядит ли она настолько взрослой или же у собеседницы вежливость-переросток. — Простите мою неучтивость, ваш вид не вызывает никаких предрассудков, однако мне ужасно хочется узнать, когда подадут десерт…              Девочка говорит складно, играет безупречно, но ошибается, из-за неопытности, вероятно, колется одним единственным взглядом, мельком брошенном в сторону высокого мужчины, сенатора, Бейла Органы. Джин натягивает на лицо улыбку, проглатывая горько-сладкую смесь торжества от собственной догадливости и сожаления. У Джин нет и быть не может друзей или хотя бы знакомых, только Кренник и — или? — враги, лезущие, наступающие на пятки, лишь ради выгоды, с целью выведать нечто важное, о чём хорошие девочки не распространяются.              — Работаю, — Кренник будет вести себя очень смешно, когда узнает, что Органа послал свою приёмную принцессу на разведку. — Сейчас попрошу кого-нибудь уточнить про десерты на кухне. Налить вам что-то?              Лея Органа впадает в замешательство, но скрывает это так хорошо, как никогда бы не смогла Джин в её возрасте, да и теперь. Джин не политик, не лицедей, не интриганка, а только маленькая звёздочка в тени.              — Простите, — крошечная принцесса старательно не смотрит на отца. — Мне просто показалось, что вы пришли с…              — Когда кажется, надо обращаться к Силе.              Джин поджимает губы, разворачивается на каблучках, оставляет Лею Органа досадливо морщить аккуратный носик и ловит первого попавшегося официанта, издали приветствуя его по имени с бейджика. Джин не актриса, но изредка может сыграть.              Ей можно смеяться, дурачиться, закатывать глаза, лазить по галанету и папкам в поисках нужной информации хоть часами напролёт, передавать шёпотки Кренника злым людям из ИСБ, бегать по коридорам в одиночестве, знать больше, чем знают некоторые охранники, штурмовики, пилоты и офицеры, вертеться на кресле, пока не щёлкнет ножка, спорить, шпионить, ругать последними словами первых имперских лиц, но, всё также, нельзя быть кем-то большим, нежели тень.              Нельзя быть Джин Эрсо.              Джин сжимает кайбер-кристалл и ненавидит Империю, людей в белом, того, в чьей тени она застряла навеки, и того, что в зеркале в особенности, ненавидит всё, чем стала её жизнь, перекроенная по меркам Орсона Кренника, убившего маму, похитившего их с отцом, ненавидит, но ничего не может изменить, да и не хочет, в общем-то, и оттого ненавидит только сильнее. Ей не стать свободным человеком или повстанцем, и хуже всего то, что Джин этого и не желает, а приделом её мечтаний, балансирующем над пропастью главного страха, становится лишь избавление от Кренника.              Без него Джин превратится в ничто, а Гален Эрсо превратится в труп.              Кренник повсюду, Кренник везде, Кренник проникает в её голову, занимает всё место, вытесняя всё и вся, занимает места, занятые прежде, поглощает, замещает собой даже то, что должно было остаться неприкосновенным. Кренник незаметно, ненавязчиво, безо всяких усилий втискивается меж извилин и занимает место и матери, и отца, извращает всё, что было им сказано и сделано, отнимает, крадёт, как выкрал Джин. Джин закрывает глаза и представляет Галена Эрсо, собирает по частицам все свои воспоминания о нём, а те распадаются, разваливаются в руках, не стыкуются, не держатся вместе и на клею, сколько бы раз она не пыталась сложить мозаику против имперской инструкции к пользованию, но с пугающей простотой складываются в Орсона Кренника.              И «Звёздочка» больше не принадлежит только им с отцом.              Джин знает — однажды, проснувшись после очередного кошмара с двумя почти одновременными выстрелами, первым, о ком она подумает в поисках утешения, окажется он, и это станет её последним днём, как Джин Эрсо, но первым днём в кошмаре наяву.              «Всё, что я делаю, я делаю чтобы тебя защитить» — говорил отец в последнюю их встречу, но Джин больше не слышит Галена Эрсо, Джин больше не может держаться за эти слова, замещаемые, стираемые, высеченные в камне, но перекрытые походя обрисованной надписью, сделанной Орсоном Кренником, почти идентичной, с лёгким, незаметным по первой смещением акцента: — «Всё, что я делаю, я делаю ради Империи и каждого её гражданина»              Джин — Империя, её часть, её гражданка, пусть и с полудюжиной документов. Джин почти, как Лорд Вейдер, только сжатая до объёмов маленькой хорошей девочки, жаждущей бунта, но страшащейся последствий для человека по имени Гален Эрсо, для отца, которому она нередко записывает жалостливые голограммы под диктовку Кренника, чтобы папа работал получше, но которого не видит и не увидит больше никогда.              Сжимая кайбер-кристалл, Джин бежит за Орсоном Кренником, червём резвящимся прямо у неё в голове, бежит изо всех сил, но всё равно отстаёт, и отчего-то больше не пытается нагнать, а останавливается, кладёт папки на ближайший подоконник и медленно отступает, а Кренник даже не замечает пропажи собственной тени, увлечённый болтовнёй со стариком Партагазом.              Джин идёт по коридорам штаба ИСБ на Корусанте, сияет, задыхается от собственной храбрости и безнаказанности, а никто даже не замечает её, не останавливает, будто здесь ежедневно пробегают толпы хороших девочек в белых кофточках, будто Джин свободна, будто Сила снизошла до неё и обратила в невидимку. Это ожидаемо. Звёздочка Джин может сиять только для одного человека, и рядом его нет.              В горло врезается свежий воздух, из горла готовится вырваться смех, не едкий, не тот, что сопровождал обсуждение имперских чинов, а Джин врезается в кого-то, не успев дойти до края крыльца. Кто-то — строгая женщина — выглядит как Джин через много-много лет, пусть и с другим цветом волос. Другая хорошая девочка в белой кофточке, но на той выделяется не кристалл, а маленькие синие прямоугольники, а в глазах та же целеустремлённость, вывернутая наизнанку, сменившая курс на сто восемьдесят градусов.              — Где здесь поблизости хороший кофе? — Джин не актриса, но иногда может сыграть. — Кренник попросил что-то приличнее того, что у вас на территории.              Джин устаёт ненавидеть, как давно устала спрашивать об отце. Слишком тяжело ненавидеть что-то, частью чего являешься, слишком трудно, слишком энергозатратно, а когда столько бегаешь — каждая калория на счету. Джин не может ненавидеть Империю, будучи её гражданкой, не может ненавидеть Кренника, будучи его тенью, живой лишь по его воле, но может ненавидеть Императора, которого никогда не видела и не увидит, Таркина, о котором слышит больше, чем хотела бы, сенаторов, от Бейла Органы до Мон Мотмы, застрявших в списке тем для шуток намертво, возможно мертвее, чем Джин в тени. Джин может, но не хочет, устаёт ненавидеть окончательно и бежит, плывёт согласно направлению, указанному невидимой, как Сила, нитью, связавшей её с самым злым человеком во всей галактике.              Полномочия хорошей девочки растут, как карьера Кренника, и Джин учится стрелять, находясь под чужим прицелом, так, на всякий случай, учится управлять кораблями, со стороны, в основном, в самых безопасных условиях, так, на всякий случай, Джин не только носит папки, но и заполняет их, не отрываясь от коммлинка, когда у Кренника нет настроения заниматься такой мелочью, как отчёты по работе над самым секретным проектом во всей Империи, не забывая, что даже предлог, взятый из этих текстов и пересказанный кому-то, будет стоить жизни и ей, и Галену Эрсо.              Мелькающее в разговорах офицеров, охранников, пилотов, секретарей и работников всех имперских ведомств «Джин Кренника» пару раз трансформируется в «Джин Кренник» и приходится битый час шутить об этом с ним же, чтобы не разрыдаться или не сблевать.              У Джин нет ни ума, ни способностей, ни образования, соответствующего какой бы то ни было важной должности, но при необходимости она может быть и курсантом, и пилотом, и штурмовиком, и официанткой, и сотрудником клятой ИСБ с задержкой в физическом развитии, разумеется, и только на день-другой. У Джин десяток ролей, отыгрываемых иногда, и совсем изредка, когда Кренник сдуру пинает стол, угрожая провернуть голову Джин столько же раз, сколько она провернулась на кресле, ей кажется, что в актёрском мастерстве она хороша даже больше, чем Кренник. Кажется, ровно до тех моментов, когда что-то ломается внутри и у неё, когда очередной имперец-враг-злодей улыбается ей, кивает, подтрунивает и угощает дорогим десертом, так и не доставшимся Лее Органа, когда Джин сдуру пинает кровать и угрожает заглянувшему охраннику выстрелить в него столько же раз, сколько он долбил ей в дверь.              За Джин больше не требуется следить, охранять, напоминать о системе-сделке-игре, и понимают они с Кренником это одновременно. Джин никуда не денется, Джин нигде не нужна, никому не нужна, кроме Орсона Кренника, убившего маму, похитившего отца и перекроившего всю её жизнь самым безобразным образом, Джин способна существовать и сиять, наслаждаясь безопасностью и всеми благами галактики, лишь при нём, лишь в Империи, и нигде больше, тем более среди повстанцев.              Джин становится несколько старше и задыхается от нервного смеха при воспоминании о своих давних мечтах про чудесное спасение руками Со Герреры. Ну да, как же. Джин Кренника, всё ещё, слава Силе, с окончанием, так и ждут с распростёртыми объятиями на стороне врага… Его врага! Врага Империи! Не её!              …Или всё же её, если не забывать о том, что повстанцы делают с пленными помощниками высокопоставленных имперцев.              Джин не хочет быть врагом повстанцев, заслуживающим кары, шантажа, пыток и так далее, но для её желаний, а тем более для их исполнения, пожалуй, уже слишком поздно, поздно с того самого дня, как она обыграла одиннадцатилетнюю Лею Органа — лучшее достижение за всю жизнь прежде и на всю жизнь вперёд, вероятно.              — Таркин хочет мой проект в безраздельное пользование! — жалуется Кренник, пока Джин пытается натянуть волосы так, чтобы разгладить следы многолетнего разочарования от жизни. Испоганив ей жизнь, Кренник не успокоился, решив в довесок испоганить ей чувство прекрасного, и хвостик теперь кажется уродливым, безвкусным, с нотками младенческих соплей. — Я в этом уверен. Вот всё ему надо в персональное владение, от куртизанок в погонах до моих разработок…              Кренник начинает выглядеть почти также, как в разговорах о Галене Эрсо и с одним командиром, чьё имя она клялась не запоминать, и Джин закатывает глаза, кривится, отпускает волосы, моля Силу послать ей терпение.              — Нет, — ей ещё не разрешали отказываться от приказов, пусть и не озвученных, но стоит хотя бы попытаться, учитывая то, в какую плоскость ведёт монолог.              — Я и не предлагаю, он тебя в лицо знает, — Кренник едва заметно двигает рукой. Джин, отвратительно хорошо надрессированная, но осознающая это слишком поздно, булькает содержимым бутылки. — Все уже тебя в лицо знают, что крайне прискорбно. Такие возможности пропадают.              — Какое узкое понятие для слова «все», — Джин наливает и себе, привычно прокручиваясь на стуле. В этом вся разница между ними — она делает полные обороты, а Кренник только по девяносто градусов в каждую сторону. — Не знала, что всех можно перечислить по именам.              — Будешь много знать, скоро состаришься, — он думает о чём-то, не то, чтобы очень важном или сложном, но достаточно злободневном, и Джин делает ставку на повстанца, пытавшегося пристрелить их обоих в космопорте десяток дней назад.              — Так ты всё-таки умный? — в полголоса, так будет тактичнее.              — Именно, — если бы Джин не знала бейсика, то решила бы, что её посылают. — А ты будешь мертва через несколько часов.              — Сразу я? Даже не с Галена начнём? — давненько ей не угрожали.              — Едва ли маленькая и храбрая Джин Эрсо стала бы начинать с папы, инсценировав свою смерть перед перебежкой к повстанцам.