II.

      Сжимая кайбер-кристалл, Джин бежит от Орсона Кренника, самого злого человека в галактике, убившего маму, похитившего их с отцом и разрушившего, перекроившего всю её жизнь, а в её голове, зарезервированной под всё того же Кренника, до сих пор вибрирует звон столкнувшихся бокалов. В закрытое шарфом лицо бьёт воздух, свежий настолько, сколько он может быть в убогом космопорте, пользующимся дурной славой, а сердце колотится, рвётся из груди.              Стараниями Кренника Джин может быть не только учёным, охранником, офицером, штурмовиком, пилотом, курсантом, официантом, актёром театра интриг и мертвецом, но и свободным человеком или даже повстанцем.              За ней не требуется следить, чтобы она не сорвалась с крючка, ведь Гален Эрсо всё ещё в плену, а повстанца, целившегося в них с Кренником, прямо под камерами застрелила Джин, не требуется настолько, что единственной мерой предосторожности становится маячок. Джин может идти куда угодно, делать что угодно, изображать и проживать наслаждение возвращённой свободой воли, кататься по галактике в любых направлениях, искать повстанцев или прятаться от них по желанию, с поправкой на подозрительно натуральный отыгрыш беглой преступницы, конечно. После стольких лет выставленные рамки кажутся целым миром, и то, Джин тайком от себя и от Кренника в голове размышляет, как бы их сломать.              Возможно, Джин всё же актриса, потому что в противном случае не ясно, как у неё вышло играть почти восемь лет. Возможно, Джин вовсе не актриса, потому что, трясясь в переполненном пассажирском корабле, направлявшимся куда-то во Внешнее Кольцо, так и не находит ответ на вопрос о том, играла ли она эти восемь лет вообще.              Джин в самых укромных закутках самых неприметных планет, в крошечных квартирках, на работах с немыслимой текучкой кадров, Джин меняет места столь же часто, как когда была несколько младше, снова и снова, лишь бы затеряться, забыться, оторваться от преследования, которого толком и нет. Джин так далеко от Кренника, как никогда прежде, но Кренник всё ещё в её голове, дурачится, резвится меж извилин, перекраивая жизнь опять.              Джин — не Джин, а Лиана Халлик, Кестрел Доун, Лира Рэллик и много кто ещё. Джин не может не думать о том, что Кренник на другом конце галактики подыхает от смеха, отследив гражданку Рэллик с самым сентиментальным именем из всех фальшивых.              Коридоры сменяются на узкие, перенаселённые улочки, а Джин всё также бежит, раздражающе медленно, будто единственное, чем она не может стать — это бегун. На ней уже не кофточки и штанишки по последней моде, а неприметные грязные, даже когда вычищенные, куртки, не туфельки-эхо, а сапоги, но забредая в магазины Джин по привычке останавливается у стендов с белой одеждой, смотрит, трогает, примеряет, иногда покупает, и чувствует, видит своими глазами, что никакой другой цвет на ней не выглядит лучше, естественнее, органичнее, как вторая кожа. На поясе Джин бластер, и никто больше не целится в неё, когда она решает вытащить его из кобуры, папок в руках нет и подавно, но Джин всё ещё держит подносы, коробки, фальшивые документы на их манер, Кренник не рядом, а Джин забывает об этом, стоит ей попасть в ярко освещённое светлое помещение, ищет его взглядом, прокручивает шутки, составляет разговоры, которые между ними никогда не случатся. Просыпаясь после очередного кошмара, Джин успевает подумать об отце, но в следующий же миг представляет, как засмеял бы её за глупые страхи Орсон Кренник, человек, убивший маму, похитивший Галена Эрсо, разрушивший и перекроивший всю её жизнь, сделавший из неё Джин-тень и укравший её вместе со Звёздочкой.              Джин широко улыбается настороженно-заинтересованным парням, флиртует, вечерами машет рукой приветливым соседкам, использует всё своё красноречие и все навыки актрисы, чтобы имитировать человека, не прожившего в сердце Империи восемь лет, но всё не то и всё не так. У Джин не может быть друзей или хотя бы постоянных знакомых, Джин — хорошая девочка, хорошие девочки не сближаются ни с кем, кроме Кренника, чтобы не выдать ничего лишнего, ничего из папок, фантомом задержавшихся подмышкой до сих пор.              Всё не то и всё не так, все парни и соседки, все клиенты, встречные прохожие, начальники, коллеги, кажутся неправильными, чужими, выходцами из незнакомого иного мира, иной галактики, если не вселенной. Джин отчаянно отыгрывает одну из них, притворяется свободным человеком, тянется ко всем вокруг, но в какой-то момент устаёт кусать язык, ноющий круглосуточно, без перерывов, с чёткими следами зубов и невысказанных шуток о Таркине, Мон Мотме и Органах, мелькающих на экранах под потолком, шуток, даже если не опасных, то всё равно непредназначенных, непонятных для всех, кроме Кренника, которого рядом нет и быть не может, которого рядом нет и слава Силе, которого рядом нет, как на зло, когда в голову приходит потрясающая острота.              У Джин нет друзей, хотя теперь могут появиться, могли бы появиться, если бы не острая неправильность их существования, если бы не рациональный, по сравнению с кошмарами, страх. Джин боится, что заполучив первого в сознательной жизни друга, она не выдержит, вывернет душу, разболтает всё и вся, доверится, попросит спасти её оттуда, откуда вероятно и не надо спасать, снова станет Джин Эрсо, но ещё больше боится того, что ничего из вышеперечисленного не сделает, не из осторожности и выучки, а из банального, преступного, имперского нежелания.              Джин не ищет повстанцев, не ходит в бары, пользующиеся дурной славой под стать повстанцам, не вытаскивает из памяти донесения из ИСБ о местах их активности, но знает, что повстанцы ищут её, если ещё не нашли. Каждая тень, мельтешащая далеко за спиной в тёмных проулках, вызывает смесь паники и жгучего веселья, кажется членом мятежной ячейки, а не членом, желающим оказаться в ней, каждый шёпоток посетителей её работы на должности официантки-уборщицы-барменши слышится тайным разговором тех, кто пришёл по её душу, кайбер-кристалл, обжигающий кожу под курткой, просится наружу, как только поблизости оказывается подозрительно зажиточный человек. Джин не ищет повстанцев, но как только в новостях мелькает репортаж о возне на Ферриксе, садится на первый же попавшийся космолёт.              Быть чужаком среди свободных людей, вечным чужаком, постоянно новым, опасным, не заслуживающим доверия и не доверяющим никому, оказывается утомительно и почти также неприятно, как быть своей для Империи, для Кренника и кучи хороших мальчиков и девочек в белых кофточках, приветливо кивающих ей в штабе ИСБ. Джин никогда не станет для них своей, никогда не ототрёт от лица следы клея, на котором держался её статус любимой игрушки Кренника, даже если посчитает себя неподражаемой актрисой и сольёт повстанцам все данные, увиденные за восемь лет. Неприятно и разочаровывающе, но, в конце концов, Джин всегда может вернуться домой, где её ждут, и, возможно, даже оплакивают, когда выдаётся свободная от работы минутка, домой, куда её привели против воли, и откуда вышвырнули, не дожидаясь согласия, в то единственное «домой», что у неё осталось.              Джин опаздывает на Феррикс, прилетает на слухи и россказни о побеге местного героя-преступника, но не улетает куда-то ещё, остаётся, возится с грузами и стаканами, как прежде возилась с папками, вяло улыбается настороженно-заинтересованным парням, сухо кивает приветливым соседкам, не ищет повстанцев, зная, что однажды те найдут её, зная из короткого разговора с инспектором Блевином, что те обязательно вернутся. Преступники-герои склонны так поступать. Джин бы вернулась на Корусант, где застрелила повстанца, вернулась в тот шикарный коридор, где ей в голову пришла гениальная идея назваться дочерью Орсона Кренника.              Галактика взрывается новостями с Алдани. Джин протирает стаканы, сопоставляя их с бокалами Кренника и кривясь при очевидном проигрыше первых в гонке на отвратительность. На Ферриксе появляется больше чужаков. Джин смиряется с одиночеством, свойственном всем звёздочкам, которым не для кого сиять, и мельком пересекается с Джин-из-будущего, не произнося ни слова, не думая о случайной свободной женщине, которую ведут к доктору Горсту. В голове застревает новое популярное в узких кругах словцо — Аксис. В руках Джин больше нет папки, но секретная информация, за разглашение которой убьют Галена Эрсо, снова льётся мощным потоком. Спеллхаус, Наркина, Кассиан Андор, что-то совсем фоновое, не Кренника, не её, разве что только в контексте шуток о провалах Таркина, откуда-то с Лотала. Джин устаёт думать об этом, вертясь на стуле и дожидаясь, когда ей прикажут затесаться в похоронную процессию и разузнать о происходящем изнутри.              Когда оканчивается проникновенная речь мёртвой старушки, Джин не узнаёт ничего важного или хотя бы нового. Джин получает по затылку прикладом бластера или камнем или чем-то ещё и проваливается в пустоту, откуда её достают неподобающе поздно, возвращают в мир, полный отведших душу повстанцев и трясущихся от злости имперцев, упустивших всё, что только можно.              — На свадьбу позовёте? — размазывая по волосам кровь, натёкшую из-под повязки, желчно интересуется Джин. Джин-из-будущего и её дружок с грустными щенячьими глазами переглядываются, неловко и ужасно смешно. — Сразу не отказывайтесь, мало кто удостаивается чести поиметь в подружках невесты вашу покорную слугу.              Джин не возвращается на Корусант, доигрывая легенду, вероятно, уже провалившуюся с треском, доигрывая ради приличия, на всех планетах, куда её заносит Сила, сжимая кайбер-кристалл и мотаясь по безлюдным полуночным переулкам и переполненным барам ради получения указаний от Кренника и штаба ИСБ. Аксис то, Аксис это, Таркин то, Таркин сё, база такая, планета сякая, а Мон Мотма вообще… Джин вовсе необязательно знать обо всём этом, Джин вредно и недальновидно узнавать обо всём этом, но Кренник хочет, чтобы она знала, хочет по старой привычке, не иначе.              Повстанцы думают слишком уж долго, отказываясь находить очевидную цель. Её не делают тайным агентом, но и на полноценную свободу не отпускают, и Джин зависает в пустоте, которую уже не разогнать пахучей жижей под носом и хлёсткой пощёчиной, не возвращается на Корусант и не надевает белых кофточек вновь. Джин не видит, не слышит ничего важного, неизвестного Креннику и Креннику нужного, Джин не чувствует важной и нужной себя. Кошмары остаются единственным, что никогда не меняется, и в них всё также два выстрела, но пугается Джин теперь обоих.              Джин становится несколько старше, и лет, проведённых с Кренником в голове, оказывается больше чем тех, что она разделила с Галеном Эрсо.              Из пустоты выплывает Горман. На Гормане тоже нужны официантки. На Гормане ужасно тупая и неопытная повстанческая ячейка. На Гормане, в сущности, довольно весело, веселее чем в пустоте.              — Так когда свадьба? — дурачится Джин, в первый раз подливая щеночку обеденный кофе. — Я уже прикупила подобающее платье из местного шёлка.              Повстанцы думают слишком уж долго, хотя нашли очевидную цель давным-давно, может раньше, чем цель полагает, стоя в сумрачном коридоре жилого дома. Джин замечает крошечные царапины у двери в свою квартирку. Джин хочет бежать к Креннику, выспрашивать совета и дожидаться приказа, хочет улизнуть и зависнуть в пустоте или вернуться к папкам. Джин открывает дверь, сжимая в руке кайбер-кристалл, когда стоило сжимать бластер, и добровольно получает чем-то тяжёлым по голове.              — Вы на удивление свежо выглядите для трупа двухлетней давности, госпожа Эрсо.              Повстанцы Гормана тупы и неопытны, повстанцы Гормана не стали бы тащить её в тесную каюту неопознанного корабля, держаться за спиной, искажать голос через шлем и обращаться по фамилии, относящейся больше к Галену, чем к Джин. Это — не повстанцы Гормана. Это те, кого её подружка-отражение в белой кофточке предпочла бы получить в качестве свадебного подарка.              — Правда? — Джин усмехается, борясь с тягой повертеться на стуле. — Тогда исправляйте это недоразумение и убивайте меня побыстрее, господин Аксис.              Пауза. Красивая, выдержанная, призванная выводить оппонента из себя. Пауза, выдерживаемая ими обоими, призванная вывести из себя их обоих. По опыту с Кренником Джин знает, что победит в этой игре, но щадит врага, изображает что-то, чем и так возможно является, остаётся хорошей девочкой со всеми полномочиями.              — Давайте, ничем другим я вам всё равно не помогу, — вспоминая все последние мутные убийства, Джин осознаёт, что её действительно могут убить, но это, отчего-то, не пугает, не волнует, кажется нереальным. — Вы же не думали, что Кренник пошлёт к повстанцам ту, кто знает хоть один не устаревший кусок текста из-под печати «особая секретность»? Он у нас вообще не гений, но это же прям совсем позорище бы было.              Джин надеется, что нигде нет камер и отражающих поверхностей, что Аксис или его подручный не увидит её широченную ухмылку, позорящую Орсона Кренника на всю галактику. Он ведь и впрямь далеко не гений, раз позволяет ей жить и знать.              Ещё одна игра в паузу, но теперь Джин проигрывает против своей воли.              — Вы раньше на Империю случайно не работали? — голос срывается и становится страшно. — В противном случае я не понимаю, откуда такой профессиональный садизм. Ладно бы пытали, так нет, в молчанку играем! Я может пойду тогда, раз вам не интересно?              — Не интересно что?              — Возможность шантажировать ведущего имперского инженера? — предполагает Джин, тошнотворно надеясь, что благодаря маячку в зубе вот-вот ворвутся штурмовики смерти, во главе с Кренником, скрутят Аксиса или его подручного, и спасут её. — Или получать информацию по всяким мелочам, типа Гормана. Немного, понимаю, но всё лучше, чем сбрасывать моё бездыханное тело в космос, разве нет? Ещё по стеклу размажусь, задолбаетесь отмывать.              — Мало кто пытается выкупить свою жизнь с таким юмором, госпожа Эрсо.              — Приятно чувствовать себя уникальной, — Джин выдыхает сквозь сжатые зубы, кривится, жалеет, что со связанными руками не выйдет коснуться кристалла. Джин не приятно, Джин никак, Джин привыкла чувствовать себя уникальной с того самого момента, когда осознала свою значимость и, сложив пальчик с пальчиком, поняла, что попала в плен к, вероятно, единственному имперскому чиновнику высочайшего ранга, у которого не плывут мозги от молоденьких девчонок. — Только я не за свою жизнь торгуюсь, а за отца и всё население галактики. Представляете, как хорошо Гален начнёт работать над любым оружием, какое у него закажут, когда узнает, что меня прихлопнули повстанцы?              — Согласно сводкам вас и так… прихлопнули повстанцы.              — А Кренник папе не сводки шлёт, — Кренника Джин хочет видеть здесь и сейчас сильнее, чем папу. — У них особые отношения.              Сжимая кайбер-кристалл, Джин бежит к Орсону Креннику, человеку, убившему маму, похитившему отца и разрушившему, перекроившему всю её жизнь, бежит изо всех сил, дрожа от страха, задержавшегося в голове на несколько дней. Корусант за окнами приветливо сверкает металлом и стеклом, набивается в дом. Скрывающий лицо чёрный шлем мешает оценить всё великолепие, и Джин с облегчением снимает его, оказавшись в знакомом кабинете, готовясь рассказывать Креннику, как ей удалось заключить сделку с важной повстанческой шишкой, готовясь врать, ведь пощада пришла явно не её усилиями.              К счастью или к сожалению, Креннику на шишки повстанцев временно плевать.              — Тебе с этим к… — Кренник обрисовывает в воздухе подобие женского силуэта и корчит серьёзную гримасу. — Это она у Партагаза городская сумасшедшая, третий год вертящаяся вокруг так называемой оси, а у меня поважнее дела имеются.              — Увести мужа у Мон Мотмы? — Джин злится, вспоминая, как едва не сдохла и не размазалась по обзорному стеклу звездолёта из-за игры, даже не ею начатой, хочет пнуть мебель, а ещё лучше, пнуть надменно улыбающегося Кренника. — А что, неплохая же стратегия! На Чандрилле от такого скандала не отмоется даже она, а ты ничего не теряешь! На уровне слухов выйдешь ноздря в ноздрю с Таркином или вообще обгонишь…              Джин злится, но от первого же глотка хорошего алкоголя, после первой же минуты, потраченной на высказывание всех накопившихся и не забытых острот, на первом же обороте, совершённом на стуле, злость трескается, перекраивается, рассыпается искрами смешков и фырканья. Джин снова сияет, не в пустоту, а для кого-то, болтает, копается в папках, поливая помоями новую криворукую секретаршу Кренника, закатывает глаза, раздувается от любопытства, бьющего по последним имперским сплетням — «…у Вейдера с Таркином и компанией на Лотале та-ко-е было!» — дурачится, расслабляется, и, наконец-то, всё то и всё так.              — Если Органа согласится поддержать Мотму в её попытках обрезать моим деткам полномочия, я его придушу, и Сила мне, в отличие от Вейдера, не понадобится, — Кренник перестаёт кривляться, но не до конца, гиперболизируя оскорблённую досаду. — Мог бы проявить мужскую солидарность хотя бы из уважения к общему делу.              — Благо Империи или принципиальная антипатия к конкретному небезызвестному гранд-моффу? — уточняет Джин, пока перед глазами размытой панорамой проносится кабинет, пропускает мимо ушей логическую ошибку, ведь у ИСБ полномочия никто не режет, а только мешает тем разрастись до неприличных масштабов.              — Одно и то же, — Кренник продолжает невозмутимо искажать факты. — Пусть сосватает ему свою приёмную принцессу, если так хочет испортить со мной отношения окончательно. У сенаторов с сомнительной репутацией такое сейчас в моде.              — Детские браки или порча отношений с тобой? — Джин с наслаждением опустошает бокал и шутливо тасует факты. — А, впрочем, одно и то же. Ты же известный борец за неприкосновенность и автономию юных имперских граждан!              Кренник мыслит категориями, сильно выходящими за размеры Аксиса, но, отчего-то, включающими в себя Джин.              Джин остаётся на Корусанте, зависает, погружается в унылую и неблагодарную работу, где никто не радуется её чудесному возвращению из мёртвых и не благодарит за постоянный риск, если, конечно, так можно назвать передачу данных сомнительной важности через записки, оставленные в общественных местах. Какое-то время ИСБ честно дежурит, ожидая появления повстанческой стороны, но вместо Аксиса или хотя бы тех, кто знает его лично, ловит исключительно бродяг, согласившихся стать третьим-четвёртым-пятым лицом, а после забивает, едва проверяя записи с камер. Повстанцы не говорят ей ничего важного, не появляются на горизонте, не бьют её по голове и не караулят в квартире, повстанцы получают настолько бесполезные сливы данных от Джин, что становится уже как-то неловко, учитывая её реальную информированность.              Джин не актриса, хоть и может иногда сыграть, а крайне хреновый, известный обеим сторонам двойной агент. Кренник знает, что Джин заключила соглашение с Аксисом. Аксис знает, что Джин не скажет и не сделает ничего важного. Джин знает, что это какая-то бессмыслица.              Джин, как и Кренник с Аксисом, не знает, на какую из сторон работает — собирается работать где-то в далёком будущем — по-настоящему.              События, жизнь, политика, интриги пролетают где-то далеко, на фоне, даже по касательной её не задевают, и всё, что происходит с Джин, скатывается в абсурдную симуляцию бурной деятельности, все участники которой видят заданную планку. Джин пишет на бумажках условное время передачи дешёвых грузов, места встречи имперских чиновников, охраняемые и непреступные, обрывки из разговоров, ничего не значащие обрывки, похожие на тайный шифр, а в действительности являющие собой завуалированное перемывание костей. Джин гуляет по отдалённым районам Корусанта, чтобы не пересечься со знакомыми, заглядывает к Креннику в форме штурмовика ради ничего не значащей, но такой значительной, важной, въевшийся в мозг до уровня ритуала беседы о птичках, смотрит, как ИСБ безуспешно пытаются отследить путь её бумажек, обрывающийся, оканчивающийся нигде, пока ведущий инспектор не разочаровывается в этой затее, пусть и намного позже самой Джин.              Не ради этого её тогда живую выкинули обратно на Горман, предварительно оглушив, в этом Джин уверена на все сто. Знать бы ещё, ради чего.              …Только бы не Звезды Смерти!              В магазинчике за множество километров от дома и в паре сотен метров от квартиры Джин пялится на пачку снеков в форме звёздочек, краем уха слушает болтовню милой семейной пары, чьи лица кажутся смутно знакомыми, и вспоминает отца впервые за много дней. Если Гален Эрсо узнает, чем Звёздочка, пусть уже не его, занимается по жизни, то не сильно расстроится, когда её прихлопнут повстанцы.              Джин вспоминает снова, но не отца, а магазинчик. Джин поднимает взгляд на дверь, за которой Кренник отчитывается перед коллегами и начальством. Джин всё ещё не знает, на какую сторону работает по-настоящему, но и не обязана выяснять это здесь и сейчас.              — На Корусанте люди Аксиса, — передаёт в ИСБ по коммлинку Джин, громко, при Креннике, с тонкой горделивой улыбкой, отсылающей к его же примеру тасовки фактов во имя увеличения личной значимости. — Мне впервые прилично маякнули, да. Спрашивали, что сейчас с охраной по важным точкам, но без особого энтузиазма, как будто и без меня справятся… Похоже на проверку.              — Это Миро? — уточняет Кренник бессмысленным, заговорщическим шёпотом. Собеседник, Юнг, кажется, что-то отвечает, но Джин его почти не слушает, болтая в бокале последние граммы и безуспешно мотая головой. — Спроси про свадьбу!              Час спустя Джин ставит последнюю печать на папке с личным делом доктора Горста.              — Проверка не пройдена? — язвит Кренник, покачиваясь в кресле. Джин морщится, злится, не понимает и не знает вообще ничего о том, чем занимается по жизни и что в ней происходит, поправляет белую кофточку, надевает элегантную металлическую сетку, скрывающую лицо, готовится изображать спутницу многоуважаемого директора, во всей возможной двусмысленности, что ему теперь тем более не навредит. — Твоя побрякушка будет отлично сочетаться со старьём, кроме которого чандрилльцам нечем гордиться.              — У тебя уже проблема с этой конкретной Чандриллой, — Джин закатывает глаза, сожалея, что этого не видно, и успевает вовремя вытащить штанину из-под надвигающегося каблука. — Поговори об этом со специалистом, я не знаю…              — Поговорил бы, но я почти уверен, что специалист разлетелся в пыль благодаря щедрому пожертвованию этой конкретной Чандриллы.              Джин вздыхает, сжимает кайбер-кристалл и бежит за Орсоном Кренником, убившим маму, похитившим отца, разрушившем и дважды перекроившем всю её жизнь, отстаёт, путаясь в снова непривычном парадном одеянии, и пытается думать о Галене Эрсо или хотя бы повстанцах, но в голове стучит лишь дурацкая шутка, нужная, понятная и уместная только для одного человека.              — Когда мизинцем о тумбочку бьёшься тоже Мон Мотма виновата? — Джин сияет, и не только благодаря блестящему металлу. — Или пока ещё только Таркин?