Глава 1

Снег лежал повсюду — он был везде, куда доставал взгляд, и даже там, куда взгляд не доставал, он всё равно был. Белая, слепящая, безмолвная пелена укрывала склоны, сглаживала выступы, забивалась в трещины камня, и от этой белизны не было спасения. Горы стояли вокруг, огромные, равнодушные, уходящие вершинами в серую мглу неба, и между ними не было ни движения, ни тени, ни единого живого отклика. Только снег, только камень, только холод. Он стоял на коленях. Колени ушли глубоко в наст, и тело, закованное в металл, накренилось вперёд, будто невидимая рука давила на затылок, пригибая к земле. Доспехи — чёрные, с острыми наплечниками, с выгравированными рунами, которые когда-то горели ледяным светом, — теперь казались просто мёртвым железом, тяжёлым, как грех. Они не давали упасть окончательно, но и не давали подняться. Каждая пластина врезалась в тело при каждом вдохе, если эти вдохи вообще ещё были. Холод пробирался внутрь, не через швы и не через сталь — он рождался где-то в самой глубине, поднимался по позвоночнику, растекался по рукам, и от этого холода не спасал ни один покров. Ледяная Скорбь лежала рядом, у правого колена. Клинок вошёл в снег наискось, погрузившись на треть, и рукоять чуть возвышалась над белой поверхностью. Снег не таял вокруг неё. Металл был так же холоден, как и всё вокруг, как и воздух, как и камень внизу. Меч не светился. Он был просто вещью, просто оружием, просто продолжением руки, которая сейчас безвольно висела вдоль тела. Мысли не двигались — они накатывали, как волны, одна за другой, и каждая приносила с собой образы, от которых некуда было деться. Перед внутренним взором вставала бесконечная череда лиц, мест, криков, огней. Кровь на снегу. Кровь на камнях. Кровь на ладонях — такая липкая, такая горячая, что, казалось, её невозможно смыть никогда. Он смотрел на свои руки и видел их чистыми, но знал, что это не так. Знал каждой клеткой, каждой частицей того, что осталось от него, — они были в крови. Вся эта кровь была на нём. И ничто, ни одно море, ни один снег, ни одна молитва не могли бы её убрать. Он попытался вспомнить, как здесь оказался, но память подсовывала другое — обрывки того, что было раньше. Или того, что было всегда. Перед глазами встало лицо Джайны. Оно было таким ясным, таким тёплым, что горло сжало спазмом, и он не смог сглотнуть. Он видел её глаза — голубые, живые, полные веры. Видел, как эти глаза расширились от ужаса, когда он поднял руку, когда сила вырвалась из него, когда она едва успела отступить. Почти убил. Почти. Одно движение — и не стало бы её. Одно мгновение — и весь свет, который ещё оставался в нём, погас бы окончательно. Но он остановился. Или что-то остановило его. Сейчас это не имело значения. Важно было то, что он вообще посмел поднять на неё руку. Снег падал. Медленно, редкими крупными хлопьями. Одна из них опустилась на тыльную сторону его ладони, лежавшей на бедре, и не растаяла. Он смотрел на неё и не чувствовал ни холода, ни влаги, ни собственного тела. Только страшную, выворачивающую наизнанку пустоту внутри. Он знал, что это место не может быть просто горами. Такие места не существуют на картах, они существуют только после смерти. Чистилище. Белое, безмолвное, без конца и края. И он сидит здесь, вмёрзший в собственные доспехи, посреди снежной пустыни, наедине со всем, что совершил. И это, наверное, справедливо. Прошёл целый день. Он не знал, как долго это длилось на самом деле — солнца не было видно за пеленой, свет не менялся, небо оставалось одинаково серым. Но он знал, что минули часы, потому что колени давно перестали болеть, а спина онемела настолько, что он уже не был уверен, где заканчивается металл и начинается его собственная плоть. Он не двигался. Он не мог. Каждое движение казалось предательством — будто он имел право сдвинуться с места только после того, как вспомнит всё до конца, после того, как примет всё, что сделал. Но воспоминания не заканчивались. Они накатывали и накатывали, и каждое новое было тяжелее предыдущего. Он снова видел отца. Теренаса. Видел его умирающим, падающим, видел корону, катящуюся по каменному полу. Слышал последний выдох. Слышал, как стихают шаги за дверью. Потом другие картины — города в огне, леса, выжженные дотла, люди, бегущие в страхе. Он не мог остановить этот поток, не мог закрыть глаза и отвернуться, потому что всё это было внутри него, за веками, под кожей, в костях. Нер’зул молчал. Впервые за долгое время в его сознании не было чужого шёпота, чужой воли, чужого ледяного смеха. Но тишина эта была не освобождением, а приговором. Потому что теперь всё, что он слышал, — только собственные мысли, и они были не лучше. Он наконец понял, что может дышать. Не потому, что нужно, а потому, что дыхание — это движение, а движение — это жизнь. Даже такая, как у него. Медленный, рваный вдох, и с ним в грудь вошёл холод. Он выдохнул — и изо рта не вырвалось пара. Только едва заметное облачко, и оно тут же растворилось. Он смотрел прямо перед собой, в белый склон, в необъятную тишину, и впервые за много лет почувствовал, как по щеке катится что-то тёплое. Одна-единственная капля. Она сорвалась с подбородка и упала в снег, оставив в нём крошечную тёмную точку. Он не стал её вытирать. Его правая рука, лежавшая на бедре, медленно, очень медленно, шевельнулась. Пальцы разжались, выпрямились, потом снова согнулись, будто проверяя, слушается ли тело. Снежинки на ладони так и не растаяли. Он смотрел на них, не мигая, и где-то на краю сознания билась одна и та же мысль, повторяясь, как молитва: «Это чистилище. Это чистилище. Это чистилище». Он не знал, раскаивается ли, не знал, заслуживает ли хотя бы попытки подняться. Он знал только одно: снег падает, горы стоят, а он сидит на коленях, и Ледяная Скорбь лежит рядом. Тогда он медленно поднял правую руку и положил её на рукоять меча. Пальцы сжались на рукояти, и холод металла пронзил ладонь, как живой. Он смотрел на клинок, не отрываясь, и в груди — там, где когда-то билось сердце, — начало разгораться что-то тёмное, густое, давно знакомое. Злоба. Не на кого-то, не на судьбу, не на Нер’зула, а на этот меч. На эту проклятую сталь, с которой всё началось. Вся кровь, все дороги, все предательства — всё тянулось от неё, всё возвращалось к ней. Она была первой причиной, первым шагом, первым обещанием силы, которое обернулось бездной. Он резко выдернул клинок из снега. Снег осыпался с лезвия, но не прилип — металл будто отталкивал всё, что к нему прикасалось. Артас поднял меч над головой, и мышцы отозвались глухой болью, тело было чужим, неповоротливым, но злоба давала силы. С рваным выдохом он вонзил Ледяную Скорбь в землю с такой силой, что клинок вошёл глубоко, до середины, и остриё заскрежетало о промёрзший камень под снегом. Рукоять дрогнула и замерла, а он остался на коленях, тяжело дыша, глядя на меч, который теперь стоял перед ним, как надгробный знак. Он не выпустил рукоять. Пальцы держали её мёртвой хваткой, костяшки побелели под металлическими перчатками. Потом он медленно поднял вторую руку и поднёс к лицу. Под шлемом было тесно, темно и душно. Не темнотой глазниц — он давно не различал свет и тьму так, как живые, — а той особой слепотой, когда собственные мысли заслоняют всё. Он снова попытался вдохнуть и почувствовал, как шлем давит на виски, на скулы, на затылок. Давит так, будто сросся с черепом. Он никогда не задумывался об этом прежде. А теперь не мог думать ни о чём другом. Он хотел снять его. Просто снять. Хоть раз остаться без этой тяжести, без этой стали, без этой личины. Пальцы подцепили нижний край, там, где металл нависал над горлом, и он потянул вверх. Шлем не поддался. Он потянул сильнее. Мышцы плеч напряглись, дыхание сорвалось в хрип. Шлем чуть приподнялся — на волос, на толщину клинка — и в образовавшуюся щель ворвался ледяной воздух. Он рванул ещё. Где-то под шлемом что-то загудело, низко, протяжно, как звук треснувшего льда в глубине озера. И в тот же миг по краям шлема вспыхнула синева — не яркая, а бледная, как дымок над замерзающей водой. Синий туман пополз из-под нижней кромки, тонкими струйками, будто дым, будто шёпот, ставший видимым. Шлем задрожал. Задрожали пластины, скреплявшие его с доспехом, загудели заклёпки. Артас с рычанием тянул вверх, упираясь ладонями, выгибая шею, но синяя магия обвивала шлем, как живые нити, и тянула вниз, к плечам, к позвоночнику. Вокруг поднялся ветер. Сначала только у ног — снежные вихри закружились по кругу, — потом по всему склону. Взвился снег, засвистело в камнях, загудело в ушах. Буран раскручивался вокруг него плотной стеной, закрывая и горы, и небо, и сам свет. Он закричал. Крик рвался изнутри, из самой глубины, и ушёл в вой ветра почти без следа. Он кричал, продолжая тянуть шлем, который теперь ходил вверх-вниз, то приподнимаясь на палец, то снова с силой вжимаясь в голову. Синие всполохи вырывались из-под него, струились по наплечникам, стекали на грудь и гасли в снегу. Звук, что сопровождал эту борьбу, не был ни голосом, ни ветром. Это был древний говор, глухой, многослойный, словно сотни голосов произносили заклятия одновременно. Каждое слово отдавалось в висках, каждое слоги впивались в кости, как иглы. Руны вспыхивали по ободу шлема, вспыхивали и тут же таяли, оставляя после себя холодный синий след. Он рванул в последний раз, вложив в это всё — всю ненависть, всё отчаяние, всю боль. Шлем приподнялся выше прежнего, обнажив полоску подбородка, серую, истончённую кожу. И в этот миг магия ударила вниз, как молот по наковальне. Шлем встал на место с глухим металлическим стуком, и по всему телу прошла дрожь. Всплеск синего дыма рассыпался в стороны и растворился в воздухе. Ветер, круживший снег, ослаб, потерял ярость, осел. Буран улёгся. Снежинки ещё кружились в воздухе, но медленно, безвольно, как пепел. Он так и сидел на коленях, опустив руки. Ледяная Скорбь стояла перед ним, воткнутая в землю. Шлем был на месте. Всё осталось прежним. Он медленно поднял голову и снова посмотрел на меч. Он сидел неподвижно, и снег снова начал ложиться на его наплечники, на согнутую спину, на чёрный металл, который не таял и не нагревался. Руки упали вдоль тела, как плети, и Ледяная Скорбь, воткнутая в мёрзлую землю, торчала перед ним ровно, безучастно, словно ждала, когда он снова за неё возьмётся. Но он не взялся. Он смотрел на неё и не видел — перед глазами стояла всё та же белая пелена, и сквозь неё проступало то, от чего некуда было бежать. Похоже, это теперь его судьба. Носить этот шлем, носить эту сталь, носить эту личину. Не на время. Не до рассвета. Не до той поры, пока кто-нибудь не снимет её с него — никого здесь не было и не будет. А навсегда. На тот срок, который отмерен ему этим белым чистилищем, где нет ни солнца, ни тени, ни конца. Рок. Не просто слово — а цепь, глухая, холодная, как всё вокруг. И он сам выковал её когда-то, сам надел, сам застегнул каждое звено, и вот теперь она срослась с ним намертво. Он заслужил. Это было даже не мыслью — это было знанием, таким же простым и несомненным, как-то, что снег бел, а камень твёрд. Заслужил, как заслужил всё, что случилось. Всё, что он сделал, вело к этому. Каждая улыбка судьбы, каждое доброе слово, которое он отверг, каждое предупреждение, которое не услышал. Он выбрал эту дорогу, шаг за шагом, и теперь дорога исчезла. Осталась только ноша, с которой он шёл. Он медленно опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Металлические перчатки были покрыты снегом, и снег лежал на них ровно, не тая. Он пошевелил пальцами, и снежинки медленно осыпались, а под ними был всё тот же чёрный металл, всё те же острые сочленения, всё тот же мёртвый блеск. Он не снял перчаток. Не попробовал. Зачем? Если шлем не отпустил, отпустят ли они? И если даже отпустят — что под ними? Та же плоть, что стала льдом, та же кожа, что забыла тепло. Он понял, что больше не хочет смотреть. Не хочет видеть то, что носит. Потому что это теперь он сам. Он и есть эта ноша. Мысль о том, что он вообще посмел надеяться, была горькой, как яд. Смело? Нет, глупо. Глупо и самонадеянно. Будто можно вот так, на коленях, посреди снега, подергать проклятый шлем и избавиться от него. Будто всё это — нечто снимаемое, временное, случайное. Но ничего случайного не было. Никогда. Он всегда знал, что за каждое действие придётся платить. Знал и всё равно шёл. И теперь цена — эта ноша, эта тишина, этот вечный холод, который уже не отличить от собственной крови. Он вдруг почувствовал, как что-то в груди сжалось снова, и сжалось так сильно, что он согнулся ещё ниже. Не от боли — боли он не различал, как живые. А от тяжести. Она давила изнутри, невидимая, и он не мог ни вздохнуть, ни распрямиться. Он не плакал больше. Только сидел, утопая коленями в снегу, перед мечом, который сам когда-то выбрал, и слушал, как тихо шумит ветер по ледяным склонам. — Заслужил, — произнёс он вслух, и голос его был глух, словно доносился из-под земли. Слово упало в снег и исчезло. Он не шевельнулся. Только пальцы правой руки медленно сжались в кулак, смяли снег, и тот превратился в тонкую ледяную корку на ладони. Он не знал, сколько прошло времени. Оно здесь не текло — оно стояло, застывшее, как воздух, как снег, как он сам на коленях перед воткнутым в землю мечом. Минуты, часы, а может, дни — всё слилось в одну белую бесконечность, где не было ни рассвета, ни заката, ни звона колоколов, ни криков птиц, ничего, что отмеряло бы жизнь. Только тяжесть в груди и глухая, тупая пустота, которая не уходила и не накатывала — она просто была, как дно. Он так и сидел бы, наверное, бесконечно. Сидел бы, утопая коленями в снегу, слушая собственное дыхание и шум ветра в камнях, глядя на белый склон, пока сам не стал бы частью этой белизны, пока его не занесло бы снегом до самого шлема. Боги знают, сколько бы ещё он так просидел. Ему было всё равно. Ему было почти спокойно в этом безвременье, потому что не нужно было решать, не нужно было никуда идти, не нужно было смотреть в глаза тем, кого он предал. Но он увидел дым. Сначала ему показалось, что это морок. Что это ещё одна игра его разбитого разума, который всё подсовывает картины прошлого, оживляет тени, мучает. Но дым не исчезал. Он поднимался где-то впереди и влево, над неровной линией снежного склона, за грядой камней, тонкой струйкой, едва заметной на фоне серого неба. Он колыхался, плыл, рвался и снова вытягивался, и был он такой обыкновенный, такой живой, что у Артаса перехватило дыхание. Откуда? Здесь, в этой мёртвой белизне, в этом чистилище, где не может быть ни огня, ни тепла, ни жизни? Откуда дым? Он смотрел на него, не мигая, и в груди, где всё давно оледенело, что-то тонко, болезненно дрогнуло. Надежда. Она была едва тёплой, почти неощутимой, как луч, пробившийся сквозь толщу льда. Он не сразу понял, что это. А когда понял, то испугался — испугался так, как не пугался даже перед лицом гибели. Может быть, он ещё не мёртв? Может быть, это не чистилище, а просто дикие горы, край мира, куда его вышвырнуло из привычного ада? Может быть, ещё есть шанс всё исправить? Эта мысль была как удар под дых. Он даже пошатнулся, хотя сидел. Всё исправить. Снова увидеть знакомые лица. Снова увидеть её. Джайну. Имя вспыхнуло в голове, как огонь на ветру, и тут же погасло, оставив после себя только холодную иглу где-то за грудиной. Он хотел бы увидеть её. Он хотел бы увидеть её так сильно, что это желание причиняло боль сильнее, чем любое проклятие. Но в тот же миг он вспомнил, что он сделал. Вспомнил всё разом, как обвал. Он чуть не уничтожил весь их мир. Орки, эльфы, люди — все, кто веками ненавидел друг друга, кто воевал за клочок земли, кто не мог разделить небо и воду, — все они объединились против него. Против одного. Против того, кем он стал. Он убил своего отца. Он вырезал собственное королевство, прошёл по нему огнём и льдом, оставил за спиной лишь мёртвые города и пустые троны. Он убил и заставил страдать миллионы. Не сотни. Не тысячи. Миллионы. Их лица, их крики, их последние вздохи — всё это было на нём, в нём, под его кожей, в его памяти, и от этого невозможно было отмыться. Как они к нему отнесутся? Как посмотрят? Поверят ли, что Артас Менетил вернулся? Тот самый, кто сжигал их дома, кто поднимал их мёртвых, кто нёс чуму и вечный лёд? Нет. Они не поверят. И не должны верить. Он сам себе не верил. Он сам не знал, кто он теперь — прежний принц, чудовище в доспехах или просто обломок того и другого. И мысль о встрече с ними, о том, что придётся смотреть им в глаза и что-то говорить, наполняла его ужасом, какого он не знал даже в час, когда смотрел в ледяную бездну Нордскола. Но любопытство оказалось сильнее страха. Оно жгло изнутри, как уголёк, и не давало снова провалиться в оцепенение. Где он? Куда попал? Что это за место, где есть дым, а значит — огонь, а значит — кто-то живой или хотя бы тёплый? Он должен был узнать. Он не мог больше сидеть на коленях, как побитый пёс, и ждать, пока снег укроет его целиком. Если есть хотя бы проблеск, хотя бы крошечная зацепка, он пойдёт и увидит. Он не знал, что сделает потом, не знал, посмеет ли приблизиться, заговорить, показаться. Но сначала — просто увидеть. Он упёрся ладонями в снег. Снег хрустнул, промялся под его весом. Тело слушалось плохо, мышцы задеревенели, доспехи скрипели и цеплялись пластинами друг за друга. Он с усилием поднялся — сначала одно колено, потом второе, выпрямился, и спина отозвалась резкой болью, как будто лопатки примёрзли к рёбрам. Он постоял мгновение, покачиваясь, глядя туда, где тонкий дым всё так же медленно поднимался в серое небо. Ветер не сносил его, не рвал, только лениво гнул, и это было так странно, так нездешне, что Артас задержал взгляд на нём, боясь моргнуть и потерять. Затем он сделал шаг. Потом другой. Снег был глубоким, он проваливался почти до середины голени, и каждый шаг давался с трудом. Он не взял меч — тот остался позади, воткнутый в снег, как чёрный крест, но Артас не оглянулся. Он шёл вперёд, к дыму, медленно, тяжело, огибая каменные гребни, увязая в наметённых сугробах, но не останавливаясь. Его тень, длинная и тёмная, скользила по белому склону. Он не знал, что найдёт, не знал, кто ждёт его впереди, и не знал, что скажет. Но он шёл, и в груди у него билось что-то, похожее на пульс — часто, рвано, почти по-живому. Он перевалил через невысокий каменистый уступ, цепляясь за обледенелый камень, и на мгновение замер, переводя дыхание. Дым стал ближе. Отсюда уже видно было, как он поднимается клубами, белый с лёгкой серой примесью, и уходит вверх, в самое небо. Артас пригнулся за выступом скалы, прижался плечом к холодному камню, так, чтобы его не было видно снизу, и осторожно выглянул в сторону, откуда шёл дым.