Глава 3

Утро пришло серым, без солнца, но всё же это было утро. Снег к рассвету перестал, и над деревней повисла та особенная, вязкая тишина, какая бывает только после ночи, проведённой без сна. Дым из труб поднимался вверх ровными столбами, не сносимый ветром, и казался таким же усталым, как и всё вокруг. Небо было низкое, плотное, будто придавленное к горам, и свет, сочившийся сквозь него, был мутным, разбавленным, как молоко с золой. Деревня просыпалась медленно, с хрипами и вздохами, как человек, который так и не отдохнул. Двери открывались неохотно, с протяжным скрипом. Люди выходили на мороз, щурясь, кутаясь в свои обноски, и у каждого на лице лежала печать бессонной ночи. Глаза у всех были красные, воспалённые, с тяжёлыми веками, будто их присыпало золой. Под глазами залегли тёмные тени, и даже у молодых лица казались постаревшими. Никто не говорил громко. Только короткие, хриплые фразы, зевота, хруст снега под ногами. Люди ходили, как в тумане, — то и дело оглядываясь на сарай, из которого не доносилось ни звука. Парень, что вчера взял золото, сидел на пороге дома старика, нахохлившись, как воробей на морозе. Он не сомкнул глаз почти до рассвета и теперь то и дело тёр лицо ладонями, но сон не уходил, а только сильнее наваливался. Рядом с ним присел мужик с топором, и оба они молчали, уставившись в снег. Мужик позёвывал, крестил рот, но глаза его были такие же красные, как у всех. Старик вышел последним. Он тяжело опирался на клюку, и видно было, что ночь далась ему труднее всех. Спина его согнулась ещё сильнее, веки набрякли, и даже борода, казалось, поредела от беспокойства. Он постоял на крыльце, поднял лицо к небу, потом перевёл мутный взгляд на сарай и долго смотрел на приоткрытую дверь. Женщины вышли с вёдрами, но шли к колодцу с оглядкой, делая широкий круг, чтобы не приближаться к сараю. Вода в вёдрах плескалась, и этот звук разносился по всей деревне, как будто всё остальное ещё спало. Где-то сонно и зло заорал петух, но тут же осёкся, будто и ему было не до того. Дети капризничали, тёрли кулаками глаза, хныкали, и матери шикали на них без прежней силы. Никто не завтракал. Все ждали. Артас по-прежнему не выходил. Сарай стоял тихий, чёрный, запорошённый за ночь, и только узкая щель в двери темнела, как прищуренный глаз. Люди поглядывали на неё и поспешно отворачивались. Каждый думал: вот сейчас выйдет. И от того, что он не выходил, становилось ещё муторнее. День начинался, как продолжение вчерашнего страха, только уже без сил на крики и споры. Все были вымотаны, выстужены, выжаты. И всё же никто не пошёл открывать дверь. Даже парень, сидевший на пороге, только сжимал в кулаке вчерашнюю тряпицу от хлеба и тихо, беззвучно шевелил губами, повторяя, должно быть, то, что так и не решился сказать ночью. Деревня понемногу оживала, но оживление это было не бодрое, а тревожное, сонное, как после долгой болезни. Все понимали, что золото, что лежало у старика, — это не просто блестящие кругляши. Это возможность. Но чтобы она стала настоящей, монеты нужно было обменять, отвезти, показать людям, у которых есть товар. В их деревне не было ни кузни, ни лавки, ни заезжего торгаша. Только тощие овцы, заледенелые огороды да руки, привычные к топору и цепу. За солью, за железом, за скотиной надо было ехать в крупные деревни, что лежали ближе к городам, — туда, где дороги шире и людей больше. И вот уже с утра, не выспавшись, не позавтракав, мужики совещались у крыльца, кому идти. Выбрали двоих — того самого парня, что взял вчера монеты, и мужика с топором. Парень был молод и на ногу лёгок, а мужик — опытен, знал дороги, знал, где кого искать и сколько за что просить. Им ссудили старую кобылу, что стояла в закутке, накрыли ей спину дерюгой, привязали к седлу тощий мешок с припасами. Один из мужиков принёс короткие санки — так, на случай, если повезут зерно или соль. Собрали быстро, но без радости. Каждый из уходящих то и дело оборачивался на сарай, где ночевало существо. Ехать не хотелось. Но золото жгло руки, и оставаться с ним тоже было невмоготу. К тому же дорога займёт не меньше трёх дней в один конец, а зима не ждёт. В тот самый час, когда они уже выводили кобылу на тропу, дверь сарая вдруг шевельнулась. Люди, что стояли у крыльца, разом обернулись. Из тёмной щели, отворив её шире, вышел Артас. Он был всё тот же — огромный, чёрный, в сверкающей на морозе броне, с синими глазами, от которых по утреннему воздуху стелился дым. Но теперь, при дневном свете, было видно, что снег, нападавший за ночь, осел на нём, как на камне. Он двигался медленно, тяжело, но спокойно. Никто не закричал. Вчерашний ужас сменился оцепенелым вниманием. Люди смотрели на него, прижавшись друг к другу, но не бежали. Артас, не глядя по сторонам, направился к колодцу. Его шаги были грузными, но не угрожающими. Он шёл, как ходят те, кто давно не знает, куда идти, но всё ещё помнит, как это делается. Подойдя к колодцу, он взялся за ворот, и деревянный цилиндр, скрипнув, стал разматываться. Ведро стукнуло о воду внизу, набралось, и он вытянул его наверх — медленно, с ровной силой, не расплескав. Потом, не снимая шлема, он взял из ведра пригоршню ледяной воды и поднёс к лицу. Вода потекла по стали, по глазницам, по щеке забрала, зашипела на морозе, превращаясь в пар. Он снова зачерпнул и снова провёл по шлему — как будто умывался, как человек, не чувствующий холода, но помнящий, что так делают по утрам. Вода стекала с чёрного металла, капала на снег, на перчатки, на грудь, и в лучах утреннего света казалось, будто он совершает какой-то древний, нездешний обряд. Вся деревня замерла. Даже кобыла у сарая перестала переступать с ноги на ногу. Люди смотрели, как это страшное существо умывается у их колодца, и никто не мог ни слова сказать. Мальчишка, что вчера спрашивал про смерть, тихо, не дыша, выглянул из-за бочки и больше не прятался. Парень, что уезжал с золотом, так и стоял, держа повод, и не сводил глаз с Артаса. А Артас тем временем набрал ещё одну пригоршню, выплеснул её на шлем, и вода, стекая по металлу, замерзала на лету, оседая на наплечниках тонкой ледяной коркой. Он не замечал этого. Или не хотел замечать. Он просто делал то, что делал когда-то давно, когда был живым. Умывался. Утром. Перед трудным днём. Перед тем, как снова идти вперёд. Он опустил руки, постоял мгновение, глядя в тёмную воду в ведре, потом вылил её на снег и поставил ведро на край сруба. И только после этого обернулся к людям. Синие глаза его горели ровно. Он не заговорил. Только посмотрел на тех, кто стоял у дороги, на кобылу, на санки, на собранные мешки. Потом перевёл взгляд на старика, что так и стоял на крыльце, опираясь на клюку. И тихо, почти беззвучно, кивнул. Не как гость. Не как чужой. Просто как человек, который признаёт присутствие других людей. Он постоял ещё немного у колодца, оглядел двор, заваленный снегом, и медленно пошёл туда, где у стены сарая было воткнуто то, что он принёс с собой из гор. Ледяная Скорбь стояла в снегу, чёрная, прямая, как надгробный камень. За ночь её слегка запорошило, но металл был всё так же тёмен и грозен. Артас подошёл, взялся за рукоять и одним медленным движением вытащил меч из мёрзлой земли. Снег осыпался с клинка, и по лезвию на мгновение пробежал синеватый отсвет, тут же погас. Люди, что ещё оставались во дворе, попятились. Но Артас не направил оружие ни на кого. Он опустил клинок остриём к земле, сжав его в правой руке, и пошёл туда, где за старым домом лежали брёвна. Там было навалено несколько сухостойных стволов, присыпанных снегом. Рядом стоял чурбан, весь в зарубках, и валялся старый колун, вмёрзший в землю. Артас не стал его поднимать. Он шагнул к бревну, что лежало на козлах, примерился, и взмахнул мечом. Раздался сухой, резкий удар, совсем не такой, как бывает от топора, — глуше, звонче, с привкусом льда. Дерево хрястнуло, и здоровое полено разлетелось на две половины, отскочившие в снег. Он не остановился. Поднял меч снова, и снова удар. Ещё. Ещё. И вскоре по всему двору разнёсся этот ритмичный, страшный, но странно успокаивающий звук — как будто кто-то рубит дрова, но не топором, а чем-то древним, созданным для куда более тёмных дел. Люди стояли и смотрели. Никто не решался подойти, но и уйти не мог. Зарубки ложились ровно, щепки летели во все стороны, бревно раскалывалось всё быстрее, и вскоре у чурбана высилась целая куча расколотых поленьев. Артас рубил, не останавливаясь, с какой-то молчаливой, угрюмой сосредоточенностью, как будто не дрова рубил, а сражался с чем-то внутри себя. Меч его, закалённый для битв и заклятий, сейчас был просто инструментом. И от этого зрелище становилось ещё более невероятным: существо, пришедшее с гор, с клинком, у которого, казалось, нет иной воли, кроме смерти, кололо дрова на нужды деревни. Кто-то из женщин тихо ахнул. Мужики переглянулись. Мальчишка, осмелев, подобрал отлетевшую далеко щепку и, спрятавшись за поленницей, стал смотреть. Артас рубил, пока не кончились брёвна. Когда последнее полено раскололось и упало, он выпрямился. Синяя дымка от его глаз смешалась с паром от дыхания, которого, впрочем, почти не было. Он постоял, опустив меч, потом воткнул его в снег рядом с чурбаном, так же, как вчера у сарая. И, не оборачиваясь, взял несколько расколотых поленьев и понёс к ближайшему крыльцу, где их складывали в поленницу. Он носил дрова молча, не глядя на людей. Поленья, расколотые им, были тяжёлыми, смолистыми, ещё хранившими запах старого леса. Он брал их по нескольку штук за раз, и они казались в его руках лёгкими, как сухие кости. Снег под его шагами скрипел то громче, то тише, и в этом мерном чередовании было что-то, отчего люди понемногу начинали дышать ровнее. Они всё ещё держались поодаль, но уже не вжимали головы в плечи. Тот, кто рубит дрова, — не всегда враг. Это они понимали без слов. Поленница у ближнего дома росла. Артас складывал дрова аккуратно, ряд к ряду, подгоняя каждое полено, чтобы не рассыпалось. Кто-то из женщин, осмелев, подошла и молча поставила рядом корзину с грубой льняной тканью, чтобы перекладывать дрова от снега. Он не поднял головы. Она постояла, глядя на его чёрные наплечники, на синеватый дымок, что тянулся от шлема, и так же молча отошла. Другая женщина принесла крынку молока и поставила на край колодца, не зная, возьмёт ли он. Он не взял. Но и не оттолкнул. Только мельком взглянул на неё, и она, вздрогнув, отступила. Мужик с топором, что остался в деревне, всё стоял у сарая, поглаживая бороду. Он смотрел, как чудище таскает дрова, и в его глазах уже не было прежней злости. Было что-то другое — тяжёлое, как раздумье. Наконец он сплюнул в снег, поправил топор за поясом и негромко сказал, не обращаясь ни к кому: — Ну, коли уж он дрова рубит, может, и нам польза будет. Никто не ответил. Но в воздухе что-то изменилось. Не исчез страх, но утратил остроту. Как боль к вечеру. Как холод после работы. Люди стали расходиться по делам, но по-прежнему оглядывались. Одна из старух вышла на крыльцо и стала читать что-то тихое, негромкое, то ли молитву, то ли оберег, и голос её сливался со скрипом снега. А Артас всё носил дрова, пока не заполнил поленницу, и тогда остановился, выпрямился и посмотрел на горы. Те стояли вдалеке, серые, равнодушные, и снег на их склонах казался вечным. Он перевёл взгляд на меч, воткнутый в снег у чурбана. Подошёл к нему, взялся за рукоять, но не вытащил. Просто положил руку и замер, глядя вниз, на свою чёрную перчатку, на тонкий слой льда, что начал схватываться на стали. К нему сзади, очень тихо, подошёл мальчишка. Тот самый, что спрашивал вчера про смерть. Он встал в нескольких шагах, глядя на огромную спину. И тихо, но отчётливо, сказал на своём языке: — Ты холодный, а дрова тёплые. Почему? Артас не обернулся. Он не понял слов. Но голос ребёнка звучал не как у взрослых — без ненависти, без корысти. Скорее как любопытство, смешанное с тем особым доверием, какое бывает только у детей, ещё не научившихся бояться до конца. Он медленно повернул голову, и синий взгляд его упал на мальчика. Тот не побежал. Только замер, вытянувшись, как заяц на слуху. Артас долго смотрел на него, потом едва заметно качнул головой — не «нет», а просто движение, какое делают, когда не знают, что ответить. И, вытащив меч из снега, понёс его к колодцу, где оставил ведро. Взял оное ведро и стал носить воду, как делают деревенские, для которых колодец — не место, а работа. Взял ведро, опустил, вытянул, понёс. Сначала к дому старика, потом к соседнему крыльцу, потом к тому, где жила женщина с детьми. Он не знал, кому сколько нужно, и просто оставлял полные вёдра у порогов, стараясь не подходить слишком близко. Двери не открывались перед ним, но и не захлопывались с прежним ужасом. Только щели становились чуть шире, и в них блестели глаза — усталые, любопытные, настороженные. Дневной свет делал своё дело. В нём чёрная фигура Артаса уже не казалась видением из ночных страхов. Она была по-прежнему огромной, чужой, до жути неправильной среди этих низких домов, заметённых снегом. Но то, как он носил воду, как умывался утром, как рубил дрова, — всё это было так по-деревенски, так привычно, что в головах у людей происходил мучительный разлад. Глаза говорили одно: страшилище. Руки, дело — совсем другое. И этот разлад держал их в напряжении, но уже не в панике. Казалось, сам Тёмный Властелин из старых преданий вдруг сошёл с тропы войны и занялся крестьянскими заботами. Сюрреалистично. Неправильно. И всё же по-настоящему. Внимание не отпускало его ни на миг. Люди выглядывали из-за углов, из окон, с крылец. Дети, уже не прячась, следили за каждым его шагом. Они смотрели на него, как на потерянного щенка, что забрёл во двор: боязно, но любопытно; нельзя подойти, но нельзя и отвести глаз. Одна девчушка, совсем маленькая, стояла с куклой из тряпок и тихо шептала что-то, не сводя с него серьёзного взгляда. Артас не смотрел на неё. Но чувствовал, как её взгляд липнет к его спине. И от этого было странно, почти больно. Его не должны так разглядывать. Его должны ненавидеть. А они смотрели. И ждали. И не знали, что теперь с ним делать. Когда вода была разнесена, он отставил пустое ведро в сторону и снова взял меч. Вытащил его из снега, держа у бедра, и постоял, оглядывая деревню. Потом, не сказав ни слова, пошёл к кромке леса, что чернел за крайними домами, — туда, где сосны и голые осины смыкались в синеватую стену под серым небом. Он шёл не быстро, но уверенно, и его тёмный силуэт долго ещё был виден среди сугробов, пока не растворился между стволами. Деревенские провожали его взглядами. Когда он исчез, в воздухе повис тот же вопрос, что мучил их ночью. — Вернётся? — тихо спросила женщина, та, что ставила молоко. — А кто его знает, — отозвался мужик с топором. — Может, и не вернётся. Может, зверь какой его сожрёт. — Такого сожрёшь, — хмыкнул парень, что вчера взял золото. Он уже не выглядел таким перепуганным. Стоял, скрестив руки, и смотрел на тёмный лес, куда ушёл Артас. — Скорее он кого сожрёт. — И пусть, — буркнул старик с крыльца. — Лишь бы не нас. Но в голосе его не было уже той уверенности, что вчера. Люди переглядывались, топтались на снегу. Каждый думал о своём, но все смотрели на лес. Тишина вновь накрыла деревню, но теперь в ней было не только ожидание. В ней было что-то ещё — может быть, первый, робкий проблеск того, что этот чужак, кем бы он ни был, может оказаться не только бедой. А может, и бедой. Но уже не такой, как вчера. Тем временем Артас уже углубился в чащи. Лес встретил его тишиной, но не мёртвой, а живой, глубинной, полной невидимого дыхания. Снег лежал на ветвях тяжёлыми белыми пластами, и там, где Артас проходил, с них срывались лёгкие облачка снежной пыли. Он шёл не крадучись — в этом не было нужды. Доспехи гасили звук, а тело, наполненное ледяной силой, двигалось с неестественной, хищной плавностью. Магия шлема, древние чары, вплетённые в сталь, и души, запечатанные в Ледяной Скорби, по-прежнему наполняли его невообразимой мощью. Он ощущал это в каждом движении: в том, как под его ногами беззвучно проминается наст, как клинок в руке дрожит, будто живой, как холод, исходящий от него, ложится на кору деревьев тонким инеем. Всё это было при нём. Всё это было им. Но впервые за долгое, страшное время воля, управлявшая этой силой, принадлежала только ему. Он не позволял себе забыться. Шёл и помнил, кто он и что нёс с собой. Помнил, как эта мощь обрушивалась на города, как сминала жизни, как замораживала реки и сердца. Помнил, что стал орудием, а потом и хозяином зла, которое не знало пощады. И знал, что теперь, когда голос Нер'зула умолк, всё это осталось в нём — как яд в клинке, как лёд в костях. Поэтому он шёл не ради битвы. Он шёл ради еды. Для людей. Для тех, кто всю ночь шептался за стенами и всё же оставил ему дверь приоткрытой. След бородавочника он увидел почти сразу: цепочка ямок в снегу, уходящая в густой подлесок. След был свежий, глубокий, с чёткими краями, и Артас пошёл по нему, не раздумывая. Зверь был тяжёлый, одичавший, из тех, что зимой выходят к человеческим жилищам. Мясо у него жёсткое, но сытное. Для деревни, где зима съедала все припасы, этого хватило бы надолго. Он уже видел, как будет нести тушу на плече, как оставит её у крыльца, не требуя слов. Это было правильно. Так делают, когда не могут сказать. Бородавочник выскочил из кустов внезапно — как камень из пращи. Кусты взорвались снегом, и зверь с хриплым, клокочущим визгом бросился на него. Это был крупный самец с мокрой щетиной, клыки влажно блестели, и в маленьких, налитых кровью глазах горела ярость загнанного существа. Он летел прямо на Артаса, не сворачивая, — так бросаются только те, кто уже не боится смерти. Артас не дрогнул. Он не принял боевой стойки, не выставил клинок, не отступил. Всё произошло в одно мгновение. Едва зверь оказался на расстоянии удара, он коротко повёл рукой. Клинок, казалось, сам завершил движение — не взмах, а скорее вспышка, как будто из воздуха прошёл серебристо-синий росчерк. Тело зверя пронеслось ещё немного по инерции, но голова уже не была с ним соединена. Она упала в снег с глухим, влажным звуком, а туша, обливая снег тёмной, парной кровью, рухнула в сугроб и несколько мгновений ещё била ногами. Артас стоял неподвижно, опустив меч. Снег вокруг быстро пропитывался кровью, и от неё поднимался густой пар. Он смотрел на зверя, которого только что убил, и не чувствовал ни торжества, ни азарта. Только усталость. И лёгкую, едва уловимую горечь от того, как легко ему это далось. Одно движение. Всего одно. Он знал, что в нём хватит силы, чтобы вот так же оборвать не одну жизнь, а тысячи. Мог бы. Но не хотел. И потому стоял, глядя на кровь, и слушал, как лес снова смыкается над ними, и тишина возвращается, как вода в след от весла. Он шёл обратно тем же путём, и тушу бородавочника нёс на плечах. Зверь был тяжёлый, но Артас этого почти не ощущал. Ледяная Скорбь висела у бедра, и на её клинке не было ни капли крови — сталь не принимала её, будто отталкивая, оставляя всё зверю и снегу. Следы, что он оставлял, были глубокими, и снег вокруг них, казалось, темнел от тени, хотя сама фигура его была чернее самой тени. Он шёл медленно, не оглядываясь, и лес провожал его молчанием. Когда он вышел из-за крайних домов, солнце уже стояло в зените. Свет был бледным, как разбавленный мёд, и лежал на снегу ровно, без тепла. Артас вступил на утоптанную тропу и понёс тушу к середине двора. Люди, что работали по хозяйству, замерли. Кто-то выпрямился у проруби, кто-то обернулся с охапкой хвороста, кто-то так и остался стоять с вёдрами. Все смотрели, как он приближается, и в их взглядах не было вчерашнего ледяного ужаса, но было ошеломление, смешанное с робким узнаванием. Он нёс мясо. Много мяса. Зимой, в голод, — целую тушу, тёплую, дымящуюся на морозе. Артас остановился посреди деревни и опустил тушу в снег. Она легла тяжело, с хрустом, и вокруг неё тут же начало расплываться тёмное пятно, тающее и уходящее в наст. Он выпрямился и отступил на шаг, как бы давая понять: вот, возьмите. Сам не притронулся. Только стоял, глядя на мёртвого зверя, и пар от его холодного дыхания почти не поднимался, но синие глаза в дневном свете уже не казались такими жуткими. Люди молчали. Потом одна из женщин прижала ладони ко рту и тихо, неверяще выдохнула. Другая, та, что оставляла молоко, сделала несколько осторожных шагов к туше, наклонилась, коснулась щетины и тут же отдёрнула руку, как от горячего. — Свежий… — прошептала она. — Только убитый. — Это ж на всю деревню до новолуния, — ошеломлённо сказал кто-то за спиной. — А он его сам завалил? — спросил парнишка. — Ножом, что ли? — Мечом, — хрипло ответил мужик, что всё ещё держал вёдра. Он поставил их, не глядя, в снег, и вода выплеснулась через край. — Ты глянь на него. На мече ни крови. А туша — вон. Это ж уметь надо. Люди зашевелились. Страх не исчез, но теперь он был густо замешан на изумлении и на той особой, жадной надежде, какую рождает добыча в голодный год. Кто-то уже звал мясника, кто-то побежал за стариком, кто-то нёс ножи и чистые тряпицы. Дети высыпали из домов и, не приближаясь, кружили у туши, разглядывая её, как чудо. И на фоне этой суеты чёрная фигура Артаса стояла неподвижно, как вкопанная. Только теперь уже не как угроза, а как нечто инородное, но странно уместное. Словно само воплощение суровой зимы вдруг сжалилось над людьми и поделилось добычей. Артас смотрел на их хлопоты и чувствовал, как внутри, в той мёртвой пустоте, что ещё недавно давила его к земле, что-то едва заметно отпускает. Не исчезает, нет. Но становится чуть легче. Так бывает, когда камень, что нёс на груди, сдвигается всего на волос. Он знал, что не искупит этим всего. Знал, что одной туши, трёх вёдер воды и нарубленных поленьев мало, чтобы забыть, кем он был. Но мысль о том, что он может просто помогать, — не разрушать, не требовать, а приносить, — показалась ему вдруг не такой уж невозможной. Будто среди бесконечной ночи, что была его жизнью, блеснул слабый, серый, но свет. Будто можно было, не прося прощения, делать то, что делают живые для живых. И пусть никто не знает, чего ему это стоит. Пусть они боятся. Пусть отводят глаза. Но мясо лежит в снегу, и дым поднимается над крышами, и день идёт своим чередом. А он стоит среди них. Чужой. Страшный. Но уже не совсем враг. Он медленно отошёл к колодцу и сел на старый вкопанный чурбан, что лежал у сруба. Сел, вытянул ноги, положил меч на колени и стал смотреть на деревенские дела. Люди обходили его полукругом, но уже не вздрагивали от каждого его взгляда. Мальчишка, что спрашивал про дрова, снова стоял неподалёку и глядел на него, наклонив голову, как галчонок. Артас не смотрел в ответ. Он смотрел на дым, на туши, на руки людей, режущих мясо. И на душе у него было чуточку легче. Так, будто он наконец сделал шаг не в бездну, а прочь от неё. Вечер опустился на деревню мягко, без ветра и резкой темноты. Сначала просто сгустилась синева у гор, потом длиннее стали тени, и наконец небо налилось тем густым, почти чёрным цветом, какой бывает только зимой. Снег перестал блестеть, но не потерял своего свечения — он будто вобрал в себя весь оставшийся свет и теперь отдавал его обратно, смутным, призрачным полотном. Над деревней потянуло дымом, но не горьким, а сытным, тёплым, густым. Пахло жареным мясом, печёным луком, травами, которые женщины бросали в котёл. Запах плыл между домами, застревал в заборах, тянулся к лесу, и от него даже воздух казался не таким колючим. Кабана освежевали быстро, умело, как умеют только деревенские, для которых добыча — не забава, а выживание. Мясо разделали, часть оставили вялиться, часть — в холод, а остальное бросили в большой котёл, что висел над огнём посреди двора. Огонь разводили всем миром, подтаскивая к нему лавки, чурбаны и старые овчины. Вскоре пламя взметнулось высоко, щёлкая смолистыми поленьями, и в его отсветах лица людей стали мягче, теплее, не такими осунувшимися. Все ели с большим аппетитом. Ели так, как не ели уже давно, — не торопясь, но жадно, причмокивая, вытирая губы рукавами, передавая друг другу глиняные миски. Слышался смех, негромкий, ещё смущённый, детские голоса, стук ложек о края мисок. Война и зима отступили на несколько часов, и деревня снова стала похожа на деревню, а не на нору, где ждут беды. Артас сидел у колодца, на старом чурбане, который днём заменял ему сиденье. Он не подошёл к костру. Смотрел издали, как движутся тени, как летят искры, как люди едят его добычу. Ему не было ни голодно, ни холодно, ни одиноко в том смысле, в каком это понимают живые. Но было что-то другое — тихая, тянущая пустота, которая становилась особенно заметной, когда рядом горел огонь, а он оставался во тьме. Он не решался встать. Понимал, что одно его приближение может снова сковать всех, кто наконец позволил себе расслабиться. И потому сидел, сцепив пальцы на колене, и смотрел в пламя, как смотрят в чужую жизнь, на которую не имеешь права. Мысли крутились в голове, тяжёлые, медленные, как жернова. Где он? Что это за мир? Как отсюда выбраться? И главное — что делать, если выбраться некуда? Вернуться, чтобы что? Искупить вину? Смешно. Кто даст ему это сделать? Кто поверит? Скорее всего, его просто убьют. Едва увидят — убьют. И, может быть, будут правы. Он это понимал и не осуждал. Смерть давно не страшила его. Он уже умирал, и не раз. Он был готов встретить любые последствия, не прячась. Но если уж умирать не сейчас, если уж он жив, то хотя бы помочь. С его мощью, с его силой, с его клинком, что не знает промаха, он был бы полезен. Не как повелитель, не как король, а как орудие. Только теперь — против тьмы, а не за неё. Но сначала нужно понять, куда он попал. И для этого нужно выучить язык. Язык этих людей, их говор, их названия. Первый контакт уже налажен. Его не убили. Ему дали сарай. У него есть время. Быть может, впервые за долгое время у него есть нечто, похожее на цель. Из-за костра отделилась фигура. Женщина. Она шла быстро, но не от страха, а от неловкости, как ходят, когда делают то, что велел рассудок, но с чем сердце ещё не согласилось. В руках у неё была глиняная миска, полная рагу. Она почти подбежала к Артасу, поставила миску на снег у его ног, выпрямилась и тут же отступила, потом повернулась и пошла обратно, всё ускоряя шаг. Один раз обернулась, но не остановилась. Он проводил её взглядом. Артас медленно наклонился, взял миску. Она была тёплой, и пар шёл над густым варевом. Он поднёс её к лицу, вдохнул. Запах был настоящий, плотный, земной. Есть ему не требовалось. Тело, наполовину мёртвое, не знало голода. Но он понимал: если не съесть, это будет воспринято как обида или презрение. Поэтому он взял ложку, зачерпнул, поднёс ко рту в открытое забрало шлема и проглотил. Вкуса не было. Совсем. Ни соли, ни мяса, ни лука. Как снег, как пепел, как вода, остуженная до пустоты. Но он всё равно съел. Ложку за ложкой, медленно, глядя в темноту перед собой. Ел, потому что так делают живые. Потому что так делают те, кому ещё есть ради чего. Потому что где-то за этим отсутствием вкуса всё ещё жила память о том, каково это — сидеть у огня и есть с людьми. И он ел, пока миска не опустела. Потом поставил её рядом, вытер ложку о снег и положил в миску. И остался сидеть у колодца, под далёкий гул вечерних разговоров, под треск огня, под тихий, ровный ход чужого мира, в котором он пока не знал даже слова «завтра». Деревенские сидели у костра, но взгляды их то и дело уходили в темноту, туда, где у колодца сидело существо. Огонь освещал его с одной стороны, и оттого чёрные доспехи казались ещё глубже, ещё чернее, а глаза, отражавшие пламя, горели синим, нездешним светом. Он был неподвижен, как идол, как каменный страж, каких, по старым скалам, ставили у ворот забытых крепостей. И всё же он ел. Ел из их миски. Всё съел, до последней ложки. Это видели многие. — Съел, — тихо сказала женщина, что принесла ему рагу. Она сидела теперь у огня, кутаясь в платок, и голос её был удивлённым, почти обиженным. — Всё съел. Значит, не совсем мёртвый. — Или прикинулся, — хрипло отозвался старик. Он сидел ближе всех к огню, на чурбаке, и грел над пламенем узловатые руки. — Такие, может, едят, чтоб мы думали, будто он наш. А сами… — А сами чего? — перебил молодой мужик, что весь день возился с мясом. — Дрова рубил? Рубил. Воду носил? Носил. Кабана завалил? Завалил. И съел, как человек. Ты мне скажи, старый, чего ещё надо, чтоб признать: не враг он? — Враг, если захочет, тоже поработает, — не сдавался старик. — Ему что, трудно дров нарубить? А потом глядишь — и сами мы ему, как дрова, на поленницу пойдём. — Типун тебе на язык, — сказала одна из женщин. — Не каркай. Может, и не враг. Я вон хлеб ему давеча ставила. Так он не то что не схватил — не глянул даже. Будто не надо. — А рагу моё съел, — снова вставила та, что приносила миску. — Значит, не совсем уж и не ест. — Ну так, может, просто голодный был, — пожал плечами молодой. — Или хотел нам показать, что принимает. Не все же твари душу пьют. — А ты много тварей видал? — прищурился старик. — То-то и оно. Мы тут сидим и гадаем, как на ярмарке. А он вон, в темноте, сидит и слушает нас, хоть и не понимает. А может, и понимает, только вид делает. При этих словах все разом посмотрели на Артаса. Тот по-прежнему не шевелился. Только синие глаза мерцали, и дымка от них стелилась по снегу, как туман. Но в его позе не было ни угрозы, ни настороженности. Он смотрел на огонь, и казалось, что мысли его далеко. Никто не знал, понимает ли он их речь. И от этого спорить было ещё труднее: как судить того, кто не может ответить? — А если он не злой, то чего ему у нас надо? — спросила женщина с ребёнком на руках. — Сидит, как пень, у колодца. Молчит. Только глазищами светит. Мне аж жуть. — Может, он потерялся, — тихо сказал мальчишка, тот, что днём всё ходил за Артасом. Он сидел у ног матери, обхватив коленки, и глядел в огонь. — Или его выгнали. Он не злой. Я видел, он дрова складывал аккуратно. Злые не складывают так. Взрослые переглянулись. Никто не нашёлся, что ответить. Слова ребёнка повисли в воздухе, как дым, и были, пожалуй, самыми простыми и самыми честными за весь вечер. Все снова посмотрели в темноту, туда, где горели две синие точки. И на этот раз в их взглядах было меньше страха. Но и спокойствия не было. Было что-то зыбкое, как первый лёд на реке: вроде держит, а шагнуть боязно. — Ладно, — нарушил тишину старик. — Утро вечера мудренее. Двоих наших уже отправили. Вернутся — может, чего посоветуют. А до тех пор пусть сидит. Не мешает, и на том спасибо. Он тяжело поднялся, опираясь на клюку, и пошёл к дому. За ним стали расходиться и другие, цепляя за собой детей, заливая огонь снегом. Угли зашипели, и вверх поднялся густой белый дым, подсвеченный умирающим пламенем. Артас всё так же сидел у колодца, и лишь когда двор опустел, медленно, как после долгого дня, опустил голову и посмотрел на пустую миску у своих ног. Он ещё посидел немного, глядя на миску, что стояла в снегу у его ног. Потом медленно наклонился, взял её, повертел в руках. Глиняная, с неровным краем, тёплая от недавней еды, она была самой простой, самой обыденной вещью, какую только можно представить. И именно эта простота вдруг резанула его глубже, чем любое оружие. Когда-то, в другой жизни, в другом мире, он тоже ел из таких мисок. Сидел у походных костров, держал в ладонях тёплую глину, чувствовал запах дыма и хлеба. Тогда всё это было само собой разумеющимся. Теперь же — как обломок прошлого, выплывший из снега. Он повертел её, будто силясь вспомнить, каково это — быть тем, кто просто ест, просто живёт, просто не боится собственного отражения. Потом поднялся, держа миску двумя руками, и отнёс её к тому месту, где днём сушились остальные плошки, — на низкую деревянную полку у ближнего дома. Поставил аккуратно, в ряд с прочими. Так, как ставят свою вещь в чужом доме, боясь нарушить порядок. Затем он повернулся и пошёл к сараю. Дверь по-прежнему была приоткрыта, и внутри пахло сеном, смолой и морозом, но уже не так резко, как вчера. Он вошёл, тихо прикрыл за собой дверь, оставив, впрочем, щель, чтобы не казаться запертым. В темноте, где он видел так же ясно, как днём, он снял с плеча невидимую тяжесть, хотя снимать было нечего, и опустился на сено. Лёг на спину, положив Ледяную Скорбь у стены, и сложил руки на груди, как покойник. Но он не был мёртв. И не был жив. Он закрыл глаза, и дыхание его стало редким, едва слышным, как у человека, который засыпает неглубоко, но надолго. Сознание его не угасло. Оно опустилось, как опускается в воду тяжёлый камень, но не достигло дна. Это был тот же транс, что и прошлой ночью, — зыбкая дымка, сквозь которую слышно всё. Он слышал, как ещё кто-то ходит по двору, как шипят остывающие угли, как скрипит снег под последними шагами. Слышал, как запирают двери, как мать укладывает ребёнка, как старик кашляет за стеной, долго и надрывно. Слышал, как где-то в хлеву переступила с ноги на ногу скотина, как вздохнула и затихла. Деревня укладывалась спать, и в этом укладывании было столько жизни, что у него, лежащего в сарае, снова сжалось в груди. Он не знал, что будет завтра. Не знал, вернутся ли те двое с покупками, не приведут ли за собой беду. Не знал, поймут ли его, примут ли. Но сейчас, в этом тихом, тёмном сарае, под шорох чужой ночи, он впервые за долгое время не был совсем один. Пусть никто не лежал рядом. Пусть его не звали, не ждали. Но он был в деревне, а деревня спала, и он слышал её дыхание. И этого было почти достаточно. Он лежал неподвижно, и тьма вокруг дышала вместе с ним. Транс принял его, как холодная вода принимает камень. И он поплыл в ней, не засыпая и не просыпаясь, слушая, как за стенами медленно, неохотно, но всё же наступает ночь.