Глава 1

      Два года прошли с финальной битвы, с тех пор как Волдеморт потерпел поражение. Два года с той ночи, окутанной горем и огневиски, когда она и Гарри нашли отчаянное, мимолётное утешение в объятиях друг друга. Ошибка, думала она тогда, мгновение слабости. Но ошибки, как она усвоила, имеют последствия. Она не хотела беременеть. Мерлин, у неё было так много планов.       Афина.       Это имя было шёпотом молитвы, хрупким цветком в пустоши её сердца. Афина — её дочь, её тайна, её яростная, невозможная любовь. Любовь, рождённая в ту ночь, которую она мечтала бы вычеркнуть, — и всё же любовь, горевшая ярче любого сожаления.       Сначала Гарри поддерживал её, но уже через несколько недель сломался под тяжестью их общей правды. Гарри — тот, кто когда-то был ей братом, доверенным лицом, самым близким другом. Его глаза, прежде полные той же отчаянной надежды, за которую она держалась, стали холодными, отстранёнными. Он, мальчик, который смотрел Волдеморту прямо в лицо, не смог выдержать реальности жизни, которую они создали. Он говорил о семье Уизли, о страхе, о репутации, которую не мог запятнать. Всё, чего ей хотелось, — чтобы Гарри взял на себя ответственность и помог ей растить их ребёнка. Не романтически, разумеется, а как со-родители и лучшие друзья, но он не знал, как с этим справиться, и отдалился от неё.        Гермиона была в отчаянии. Она никогда бы не подумала, что он её бросит, особенно после всего, через что они прошли вместе, после всего, чем она пожертвовала. Он даже дошёл до того, что сказал: если она кому-то расскажет, он станет отрицать отцовство — и даже настроит семью Уизли против неё.       Она знала, что Гарри боялся. Ему ещё предстояло пережить и преодолеть столько травм — и военных, и тех, что были до войны. Но и ей — тоже.       Слово «грязнокровка», выжженное на её руке, было постоянным, пульсирующим напоминанием о войне, которую они пережили. Но предательство Гарри, холод в его глазах, его пренебрежение — были шрамом куда глубже. Раной, шепчущей о другой разновидности тьмы.       Гермиона пришла на Гриммо в последний раз, чтобы поговорить с Гарри, но застала его с Джинни — он трахал её, прижав к стене. Гермиона не ревновала, даже совсем наоборот, но ей было так противно, что он мог быть с Джинни, игнорируя неизбежность их ребёнка.       Где был тот мальчик, которого она считала лучшим другом? Она отдала за него всё — а он бросил её, даже не задумываясь.       Джинни пронзительно вскрикнула от неожиданности, а глаза Гарри расширились, когда он увидел, как Гермиона смотрит на него полными боли глазами.       — О боги, Миона! Прости, я не знала, что ты придёшь! — сказала Джинни, покраснев от смущения.        Горло Гермионы сжалось, голос застрял где-то в лабиринте её боли. Она посмотрела на Гарри — на человека, в которого верила — и увидела перед собой лишь незнакомца.       — Ты омерзителен, Гарри Поттер, — прохрипела она, и слова эти были полны горечи, отдававшей пеплом. — Хотела бы я никогда тебя не встречать.       Она сбежала — не только из комнаты, но и от обломков своей жизни, от разбитых остатков их дружбы. Австралия стала её убежищем, и всю беременность она посвятила поиску родителей. Когда она их нашла, при поддержке Министерства ей удалось обратить Обливиэйт. Спустя восемь месяцев после этого, в Сиднее, она родила дочь.       Афина Джин Грейнджер была точной копией Гермионы, за исключением её ярко-зелёных глаз — поразительного эха Гарри. Когда ей исполнился год, её карамельные кудри начали обрамлять маленькую голову, а бесконечное любопытство к окружающему миру моментально вызывало любовь у всех, кто оказывался рядом.       С помощью родителей Гермиона растила Афину, одновременно получая магистратуру по Целительству. Когда она закончила обучение, Святой Мунго предложил ей место целителя, от которого невозможно было отказаться, и поэтому, почти через два года после той ночи с Гарри и разрушившейся дружбы, Гермиона решила вернуться домой вместе с Афиной и своими родителями.       Она возвращалась в Лондон не как девочка, которую предали, а как женщина, закалённая в огне стойкости. Афина — её живая, любознательная дочь — была её силой, её смыслом, а родители — её опорой.       Она сошла с платформы, вдыхая знакомые запахи Лондона; призраки прошлого вплетались в настоящее. Она была готова. Готова встретить город. Готова встретить Гарри. Готова занять своё место. И Афина, её дочь, станет маяком, указывающим ей путь.

***

      Одну неделю спустя       Глаза Драко распахнулись, и знакомая волна раздражения накрыла его, оставляя горькое послевкусие ещё одной беспокойной ночи. Объявление о помолвке с Асторией Гринграсс висело в воздухе удушающей пеленой — постоянным, грызущим напоминанием о его позолоченной клетке. Он презирал этот фарс: пустые улыбки, вынужденные любезности.       Астория была лишь тщательно выстроенным фасадом, фарфоровой куклой с пустыми глазами, устремлёнными на его хранилища. Она говорила о восстановлении былой славы имени Малфой – бредовая мечта, сотканная из обрывков ушедшей эпохи. Как же это было наивно. Чистокровные круги, куда она так отчаянно стремилась вернуться, уже рассыпались, утратили значение, превратились в призраки самих себя. Драко не мог заставить себя заботиться об их устаревших ритуалах и предвзятых заявлениях.       Брачный контракт, реликт манипулятивных интриг его отца, был петлёй, медленно сжимающейся на его шее. Он перерыл каждый пункт, каждую архаичную лазейку, пытаясь найти выход. Люциус, вечно дотошный стратег, оставил ему три невозможных варианта: душевную связь, ребёнка с кем-то другим или измену.       Первый вариант он отмёл с циничным фырканьем. Душевные связи — сказки, шёпотом пересказываемые легенды для сентиментальных простаков. Второй казался очередной ловушкой, готовой захлопнуться. Он не желал связывать себя с другой женщиной, особенно с той, что могла бы воспользоваться его отчаянием. Третий — измена — поначалу обладал извращённой привлекательностью. Он не чувствовал к Астории ни верности, ни даже искры симпатии. И всё же мысль вызывала у него тошноту. Он слишком хорошо знал эту игру, хищный танец чистокровного общества. Любая женщина, которая добровольно ввязалась бы с ним, сделала бы это расчётливо, стремясь привязать его крепче, использовать его уязвимость. Он лишь сменил бы одну позолоченную клетку на другую, ничуть не лучше первой.       В груди осел пустой, глухой озноб — одиночество, тянущееся в бескрайнюю, выжженную пустоту его будущего. Он был в ловушке, пешкой в игре, в которую не хотел играть.       Первый вариант, как бы часто он ни повторял себе, что это невозможно, не переставал терзать его. Слова матери звучали в голове:       — Душевные связи чрезвычайно редки, Драко.       Но крупица отчаянной надежды всё же оставалась — хрупкий уголёк в холодной, тёмной пустоте. Он цеплялся за него, как утопающий — за обломок древесины. И если существовал хоть малейший шанс, он собирался преследовать его с неуклонным упорством.       Он отбросил шёлковые покрывала, холод поместья пробрал его до костей. Тёплая плитка ванной принесла мимолётное утешение, пока он механически выполнял утренние ритуалы. Ритмичные движения тренировки, обжигающий поток душа, пресный вкус завтрака — всё это он делал с отстранённой эффективностью, просто чтобы занять голову, чтобы ненадолго оттолкнуть удушающую тяжесть реальности.       Сегодня он намеревался получить ответы. У него была назначена встреча с целителем разума в Св. Мунго, специалистом, о котором ходили слухи, что он владеет продвинутым заклинанием, способным выявлять душевные связи. Отчаянный шаг, почти безнадёжная попытка в игре, где всё было против него. Но для Драко Малфоя, запертого в собственной позолоченной клетке, это был единственный выход.       Св. Мунго оказался стерильным, холодным местом. После войны его семья пожертвовала миллионы галлеонов на обновление больницы, но всё, чего они добились, — превратили когда-то тёплые коридоры в отражение имени Малфоев, пропитанное роскошью и тревогой. Драко стоял в вестибюле, разговаривая с администратором о том, где находится кабинет Целителя Мута. Он ещё не знал, что произойдёт дальше — и как это изменит всё.       Шелковистый, звенящий голос отвлёк его от разговора:       — Малфой?       Драко резко обернулся, сердце пропустило удар, когда он увидел перед собой не кого иного, как Гермиону Грейнджер. Она изменилась с тех пор, как он видел её в последний раз — на его суде, где она яростно выступала в его защиту. Она по-прежнему была миниатюрной, но теперь от неё исходила живая, мощная энергия — резкий контраст с измученной девушкой, какой он её запомнил. Её лицо светилось теплом, золотистые глаза сияли неоспоримой искрой. Её волосы, когда-то дикие и непокорные, теперь мягкими карамельными локонами обрамляли лицо и падали ниже плеч. Её целительская мантия сидела на ней идеально, подчёркивая фигуру так, что у Драко перехватило дыхание. Он сглотнул, кадык дёрнулся. Гермиона Грейнджер, из всех людей, была… поразительной. Салазар.       Но затем его взгляд сместился на маленькую девочку на её руках. Ребёнок был точной копией Гермионы — ангельские черты, такие же мягкие кудри, но с одним существенным отличием: глаза у неё были зелёные.       Драко, внезапно осознав, что пялится на неё как идиот, наконец сумел обрести голос.       — Грейнджер… и… Мини-Грейнджер?       Гермиона тихо рассмеялась, её взгляд смягчился, когда она посмотрела на девочку в своих руках.       — Её зовут Афина. Я только что вернулась из Австралии, буду работать здесь детским Целителем. Мои родители сегодня заняты, так что я привела её в ясли.       Драко сделал шаг ближе, не в силах игнорировать, насколько притягательнее она казалась вблизи.       — Ты… я имею в виду, она прекрасна, Грейнджер. Я не знал, что ты замужем.       На этой фразе её поза изменилась мгновенно — она напряглась, инстинктивно прижимая Афину ближе.       — Я не замужем, — быстро сказала она, и голос чуть дрогнул, несмотря на ту дерзость, которой она пыталась прикрыться. — Её отец… не участвует.       Драко поморщился.       — Прости… я не хотел… — Он замолчал, мысленно проклиная себя за отсутствие такта, который, казалось бы, в него вдалбливали всю жизнь.       — Всё нормально, — перебила она с мягкой, почти неуверенной улыбкой. — Правда. — Она посмотрела на Афину, в её взгляде было столько тепла. — Мне нужно идти, но я была рада тебя видеть, Малфой.       Она уже начала поворачиваться, но его голос остановил её — смешение сомнения и внезапной смелости заставило его заговорить раньше, чем он успел подумать:       — Не хочешь как-нибудь выпить кофе?       Как только слова сорвались с губ, он сразу пожалел о них, чувствуя, как в лицо ударяет жар. Блестяще, Малфой. Поистине блестяще.       — Правда? — В её голосе прозвучало удивление, и сердце Драко пропустило удар, когда её глаза вспыхнули.       Он кивнул, пытаясь удержать нервы под контролем.       — Да, я хотел бы наверстать упущенное. И я должен извиниться  перед тобой, Грейнджер.       Её выражение смягчилось, на губах мелькнула знакомая, понимающая улыбка.       — Ох, Малфой…       — Пожалуйста, Грейнджер, — сказал он, голос прозвучал более искренне, чем он рассчитывал.       Она на мгновение задумалась, затем неохотно улыбнулась.       — Хорошо. Пошлёшь мне сову?       — Да, — ответил он, всё ещё ошеломлённый тем, что она согласилась. Она слегка помахала ему рукой и пошла прочь, а Драко не смог удержаться — он смотрел ей вслед, чувствуя, как лёгкость в груди растёт с каждым её шагом. Только Гермиона Грейнджер могла заставить его чувствовать что-то настолько редкое.       Резкий кашель вырвал Драко из задумчивости, и он повернулся, увидев, что админстратор наблюдает за ним с приподнятой бровью.       — Простите, — пробормотал Драко, чувствуя лёгкое смущение. — Встретил старого друга.       Администратор скептически посмотрела на него, изогнув бровь, словно спрашивая: Правда?       — Целитель Мут на пятом этаже, — сказала она ровным, деловым тоном. — Вы можете либо сразу пройти к его кабинету через каминную сеть, либо аппарировать, раз уж знаете, где это.       Драко кивнул, поблагодарив, хотя мысли всё ещё лихорадочно метались. Он направился к камину. Мгновение спустя он уже стоял в тихом кабинете Целителя Мута. Пожилой Целитель уже ждал его, и его проницательные глаза сверкали тихим знанием.       — Ах, мистер Малфой, — протянул Целитель Мут, его голос звучал низко, растягивая слова, пока он внимательно разглядывал Драко. — Пришли узнать, существует ли у вас душевная связь, верно?       Драко кивнул, голос его был ровным, но настороженным:       — Да, Целитель Мут. Прошу сохранить эту встречу в тайне.       Взгляд целителя чуть смягчился, хотя выражение оставалось непроницаемым.       — Я никогда не обсуждаю результаты пациента с кем-либо ещё, даже с его семьёй, — сказал он, и в глазах мелькнул едва заметный, знающий огонёк.       Драко почувствовал, как между ними возникло тихое понимание. Целитель Мут, вероятно, прекрасно знал, от чего бежит Драко.       — Пожалуйста, присаживайтесь, — указал он на стул напротив. — Это займёт всего минуту.       Драко сел, его нога нервно подёргивалась, пока на него не обрушилась тяжесть момента. Воздух будто сгустился от предвкушения.       — Socius animae, — произнёс Целитель Мут, взмахнув палочкой, и из её кончика вырвался золотой свет.       Сначала Драко ничего не почувствовал — лишь давящее молчание — и сердце у него упало. Но затем по телу разошлось странное покалывание, лёгкий электрический трепет, который усиливался, пока по всему его существу не прокатилась волна эйфории. Грудь сжалась, и он внезапно почувствовал… связь. Такое чувство, которое невозможно было объяснить.       — Вам повезло, мистер Малфой, — сказал Целитель Мут, и в его голосе слышалось уважение. — Лишь немногие испытывают душевную связь.       — У меня она есть? — спросил Драко шёпотом, недоверие сдавило грудь. — Кто это?       Выражение целителя смягчилось, и он чуть откинулся назад, глаза тихо блеснули.       — Заклинание не показывает личность второй половинки, сынок. Но я могу предоставить доказательство того, что ваша душевная связь существует. А дальше — вы сами решите, как хотите её исследовать.       Драко почувствовал, как его накрыла волна облегчения, даже свободы. Он чувствовал это — возможность, надежду.       Он больше не был прикован к прошлому.       Он будет свободен.