Глава 37. «Бал с сюрпризом. Начало»

POV: Вики

Едва мы коснулись тяжелых створчатых дверей главного зала, за которыми гремела музыка, Мелисса резко побледнела. Ее ладонь, только что покоившаяся на моем предплечье, судорожно сжалась, а в следующую секунду она сорвалась с места. Сдерживая рвотный позыв, она бросилась прочь от праздника. Инстинкты сработали быстрее мыслей. — Милосердный Шепфа... — звонкий голос Мими перекрыл гул из зала, отсекая растерянных Ости и Лесли. Мы почти бежали по длинному коридору. Бархат путался в ногах, а высокие каблуки с каждым шагом отзывались колким ударом в позвоночник. Я слышала свое прерывистое дыхание и то, как Мими, запыхавшись, бросила мне на ходу: — Я за водой!  Я лишь коротко кивнула, не тратя силы на слова. Когда я влетела в ближайшую уборную, Мелисса уже была у цели. Она практически рухнула на колени перед унитазом, пальцы ее побелели, вцепившись в холодный фаянс. Я мгновенно оказалась рядом, подхватывая ее густые волосы, собирая их сзади, чтобы не испачкать. Вид подруги, такой беспомощной и сломленной, вызвал ответный спазм в моем горле.  — Шепфа… — выдохнула она, когда приступ ненадолго отступил. Мелисса мелко дрожала, прислонившись лбом к своей руке.  — Я сегодня скажу Нибрасу… а завтра… завтра полечу к Наиме за отваром. Мое сердце пропустило удар, а затем болезненно сжалось, словно его сдавили ледяные тиски.  Отвар.  Одно слово, несущее в себе конец так и не начавшейся жизни.  Внутри все кричало о непоправимости этого шага, но я заставила себя проглотить эти чувства. Сейчас ей нужна была опора, а не нравоучения. — Хорошо, — тихо произнесла я, мягко отпуская ее волосы и помогая ей подняться. Ее ноги подкашивались, и она навалилась на меня всей тяжестью своего безмолвного горя. У раковины она долго умывалась ледяной водой, пытаясь смыть следы недавних мук. Вода стекала по ее шее, забирая лихорадочный жар, пока я придерживала ее волосы. — Вики! — в дверях появилась запыхавшаяся Мими. Она замерла на секунду, крепко прижимая к себе бутылку воды. — Мел, ты как? Ее глаза испуганно метались по лицу Мелиссы, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Мелисса рывком закрутила кран, обрывая поток воды и навалилась на раковину всем весом. Пальцы вцепились в края так сильно, что побелели костяшки. Сделав судорожный, рваный  выдох, она замерла, пытаясь прийти в себя, и, наконец, медленно выпрямилась. В зеркале отразилось измученное лицо. Физическое истощение прописалось в каждой черте ее лица. — Лучше, — бросила она и повернулась к нам, судорожно проведя ладонями по лицу и запуская пальцы в волосы. — Выпей, — Мими открутила крышку и протянула ей бутылку. Мелисса припала к горлышку, делая несколько жадных глотков.  Пока она пила, мы с Мими обменялись короткими, тревожными взглядами.  — Идем, — наконец выдохнула Мелисса и, прижав ладонь к солнечному сплетению, направилась к выходу с вымученной улыбкой. Мими приобняла ее за талию, пропуская вперед, и мы вместе направились в сторону праздничного зала.

***

Dancing Without Music — BRDGS 🎵

Стоило тяжелым дверям распахнуться, как мы шагнули в иное измерение. Ослепительное великолепие зала тут же накрыло нас с головой, заставив дыхание замереть. Мы медленно переступили порог, и взгляд начал жадно скользить по деталям, пытаясь охватить всю эту необъятную роскошь.  — О, Шепфа... — выдохнула Мими, крепче сжимая мою ладонь. Я лишь молча затаила дыхание. Взгляд скользил, не в силах остановиться: от тяжелого бархата портьер цвета густого вина, ниспадающих мягкими волнами и перехваченных витыми золотыми шнурами с массивными кистями, к высоким сводчатым потолкам.  Там, в вышине, парили хрустальные люстры. Свет, преломляясь в их бесчисленных подвесках, рассыпался по залу мириадами радужных искр, которые мягко трепетали на золоченой лепнине. Этот живой блеск выхватывал из полумрака величественные фрески, покрывавшие стены. Под игрой бликов искусная роспись, казалось, обретала объем, воскрешая в красках беспощадные хроники Великой войны. Каждое полотно напоминало о той первородной кровавой бойне, что выжгла мир дотла, прежде чем ангелы и демоны наконец сложили мечи ради хрупкого, но священного Равновесия, в честь которого и гремело сегодняшнее торжество. Пространство зала заполняли изысканные островки для гостей. Круглые столики были укрыты скатертями из струящегося шелка цвета слоновой кости. Ткань ниспадала мягкими складками, касаясь холодного мрамора пола и скрывая ножки массивной мебели. На каждом столе возвышались золотые многоярусные этажерки, ломившиеся от диковинных небесных фруктов и десертов, присыпанных, казалось, самой звездной пылью. Между блюдами стояли хрустальные вазы с букетами из черных и белых роз – символом нашей школы. Их тонкий, дурманящий аромат сплетался с запахом горячего воска, источаемого высокими серебряными канделябрами. Живой огонь играл на гранях кубков, наполненных густым алым вином, которое мерцало в полумраке, словно жидкий рубин.  Все было готово к приему: от накрахмаленных салфеток с вышитым гербом Равновесия до высоких стульев, обитых бархатом, которые больше напоминали троны, чем места для отдыха. Однако даже эта блистательная роскошь меркла перед тем, что на самом деле наполняло зал. Энергия. Сегодня она была невероятно плотной, густой и осязаемой на ощупь. И это было неудивительно: ведь сегодня под этими сводами собралась Высшая аристократия обоих миров.  Те, чьи имена заставляли трепетать сами Небеса и Преисподнюю. Те, кто тысячелетиями вершил судьбы смертных и бессмертных.  От них исходила такая сокрушительная мощь, что сама реальность вокруг начала истончаться, не выдерживая давления. Воздух в пространстве вибрировал от невидимых глазу разрядов, словно за мгновение до начала величайшей бури. Казалось, достаточно было одной-единственной искры – случайного взгляда или неосторожного слова – чтобы этот хрупкий баланс Равновесия рухнул, и все живое вокруг захлестнуло неистовое пламя. И, проклятье, как же мне это нравилось. Это ощущение пьянило, вызывая восторг и пробуждая во мне что-то первобытное. Моя внутренняя тьма буквально ликовала, жадно откликаясь на зов родной стихии. В самом сердце этого энергетического шторма, словно якорь, удерживающий мир от распада, возвышалась она – Статуя Великого Равновесия.  Это был подлинный шедевр, высеченный из цельного монолита дуалистичного камня – материи, чья природа была непостижима для простых смертных.  Правая сторона изваяния сияла белоснежным мрамором: совершенный лик ангела, полный смирения и мудрости, и распахнутое крыло, каждое перо которого казалось настолько невесомым, что могло дрогнуть от дуновения ветра. Левая же часть была рождена из антрацитово-черного обсидиана, жадно поглощающего любой луч света. Там бугрились мощные мышцы демона, застыли острые когти и тяжелое кожистое крыло, напоминающее перепонку летучей мыши. Две полярные стихии сплетались в едином вечном танце, прорастая друг в друга. Переход от сияющего мрамора к бездонному обсидиану был выполнен с такой мистической плавностью, что взгляд тщетно силился отыскать ту самую грань, где заканчивается Свет и начинается Тьма.  Этот немой шедевр служил суровым законом всего мироздания: свет обречен на слепоту без тени, равно как и тьма – на гибель без света. — Мама! — звонкий, счастливый возглас Мими ворвался в мои мысли, разрушая оцепенение.  Подруга тут же выпустила мою ладонь и, забыв о сдержанности, птицей порхнула в толпу, навстречу высокой статной фигуре Элизы. Этот искренний порыв резко вернул меня из глубин философских размышлений в реальность бального зала. — Почему моей нет?.. — раздался рядом тихий голос, полный затаенной боли. Мелисса вцепилась в мой локоть, и я ощутила, как дрожат ее пальцы. Повинуясь инстинкту, я начала медленно обводить зал взглядом, сканируя лица, пока не наткнулась на знакомый силуэт во главе одного из центральных столов. Папа. Он уже смотрел на меня, дожидаясь встречи наших глаз. Уголки его губ были приподняты в ласковой, бесконечно нежной улыбке, предназначенной лишь мне одной.  В глубине его обычно строгих глаз плясали озорные, теплые искорки, совершенно не вязавшийся с образом сурового приближенного Сатаны. Я терялась, не зная, как назвать этот взгляд. Это было что-то неуловимое, щемяще-родное, что не поддавалось словам.  Сложно было объяснить природу этого взгляда, но он был таким... нежным.  Так, кажется, смотрят на детей...  С той самой безусловной заботой и любовью, которая обещает защиту от всего мира. На долю секунды меня укололо смущение: я поняла, что все это время, пока я завороженно, словно туристка, рассматривала зал, он не сводил с меня глаз. От его взгляда, казалось, не укрылось ничего: ни мой восторженный трепет, ни та обнаженная искренность, которую я обычно не позволяла себе в присутствии Высших.  Стало немного неловко за свою непосредственность, но это чувство уязвимости тут же растворилось в горячей волне отцовской любви, хлынувшей мне навстречу. Она заполнила грудную клетку, вытесняя тревогу. Я невольно улыбнулась в ответ – искренне и беззаботно – чувствуя, как рядом с ним внутри воцаряется блаженный покой.

***

Чуть левее от папы восседал Сатана.  Повелитель Ада не сводил с меня изучающего взора. Когда наши глаза встретились, он благосклонно кивнул. В ответ я также сдержанно, но с глубоким почтением склонила голову.  Затем мой взгляд скользнул вправо, и сердце пропустило удар, но уже по другой причине. — Кажется, твой отец пришел один, — тихо произнесла я, глядя на Левиафана. Он сидел с прямой спиной, излучая холодную отстраненность. — Да… опять... — выдохнула с едкой горечью Мелисса. Я накрыла своей ладонью ее руку, сжимающую мой локоть, пытаясь передать хоть немного тепла. В глазах подруги плескалась обида, а радужку уже начала застилать пелена непролитых слез. — Идем, — бросила она, словно бросаясь в омут. Мы синхронно сделали шаг вперед, направляясь к столику наших отцов сквозь расступающуюся толпу. Как только мы достигли стола, я первым делом поприветствовала Левиафана. Он ответил на приветствие с безупречной светской галантностью, коснувшись губами моей руки, но я едва это заметила – все мое внимание было приковано к папе. Наплевав на бальные приличия, я с наслаждением нырнула в его раскрытые объятия. Папа прижал меня к себе, нежно положив подбородок мне на макушку. Я зажмурилась, чувствуя, как его рука мерно поглаживает меня по спине. В этом моменте, импровизированном коконе из тепла и любви, весь остальной мир с его интригами и пафосом перестал существовать.  Не знаю, сколько секунд мы простояли так, игнорируя взгляды присутствующих, пока тихий, надтреснутый голос Мелиссы не разрушил чары. — А где мама? — спросила она. Я почувствовала, как Мелисса отстранилась от своего отца. Мы с папой тоже нехотя разорвали объятия. Я поймала его мягкую улыбку и лишь тогда окончательно вернулась в реальность. — Ты ведь знаешь, она не жалует такие приемы, — равнодушно бросил Левиафан и опустился на стул. Его голос был безупречно ровным.  Да неужели?! Внутри вспыхнуло такое возмущение, что тьма, до этого момента ласково урчавшая, теперь запульсировала в венах. Мне хотелось сорвать эту маску ледяного благородства с лица Левиафана, разбить тяжелый хрустальный кубок прямо перед ним и заставить его – великого и неприступного – увидеть не покорную дочь, а ту кровоточащую рану, которую он только что нанес ей своим равнодушием.  Заставить увидеть,  ...как его собственный ребенок задыхается  от невысказанной боли. — Присаживайся, — он коротким, властным жестом указал на пустой стул рядом с собой.  Мелисса замерла.  Она стояла, до белизны в костяшках сжав кулаки, и долго, с мольбой смотрела на отца, будто надеялась увидеть в его глазах хотя бы тень сожаления.  Но Левиафан оставался безучастным. Тревога за подругу кольнула сердце. Я прерывисто выдохнула, переглянулась с папой – в его глазах, глубоких и мудрых, я прочла немое понимание и тихий призыв к терпению – и поспешила к Мелиссе.  Мягко положив ладонь ей на плечо, я почувствовала, как она напряжена, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Не говоря ни слова, я осторожно надавила, направляя ее к стулу, помогая сесть и тем самым закрывая ее от холодного взгляда отца. Как только Мелисса коснулась мягкого бархата сиденья, я села по правую руку, становясь своеобразным звеном между ней и тяжелым присутствием Левиафана. Я глубоко вздохнула, расправляя плечи, и взяла руку Мелиссы в свои, крепко ее сжимая. Она тут же накрыла мою руку своей второй ладонью, вцепившись в меня, словно в единственное спасение в этом ледяном океане отцовского безразличия. Мелисса не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к пустоте где-то на другом конце зала, а профиль казался высеченным из камня. Я знала, каких титанических, почти невозможных усилий ей стоит эта выдержка – не проронить ни единой слезы, не позволить ни одной капле слабости сорваться и разбиться о мраморный пол под пристальным взором Левиафана.  — О-о, какие прекрасные леди! — густой, бархатистый голос, пропитанный неприкрытым восторгом, бесцеремонно разрезал тишину за нашим столом. Вельзевул. Отец Дамиана приближался к нам с широко распростертыми руками, словно намеревался заключить в объятия все мироздание. Его яркая аура ворвалась в пространство, вытесняя гнетущий холод Левиафана. Он замер перед нами, лучась радушием, и одновременно протянул обе ладони. Повинуясь не столько инстинкту, сколько этикету, мы с Мелиссой вложили свои руки в его. Прикосновение Вельзевула было властным. Он обхватил наши ладони уверенно, не давая шанса на отстраненность, и поочередно запечатлел на пальцах каждой из нас едва ощутимый, галантный поцелуй. — Вы затмили всех присутствующих! — воскликнул он, выпрямляясь.  В его глазах плясали те же искры неуемной энергии, что и у его сына.  — Светлые лучи в нашем темном царстве! — задорно хохотнул он. Мы с Мелиссой растянули губы в вежливых, зеркальных улыбках. Я чувствовала, как этот внезапный акт внимания стал для нее спасительной ширмой, позволив под прикрытием шумного обаяния Вельзевула наконец сделать первый полноценный вдох.  Закончив церемонию приветствия, Вельзевул вальяжно опустился на свободное место подле Сатаны. Его присутствие за столом ощущалось как внезапный порыв горячего ветра: он принес с собой запахи терпких специй, дорогого табака и ту особую, вибрирующую жажду жизни, что была так чужда этому столу мгновение назад.  Удобно откинувшись на высокую спинку, он наполнил свой бокал и перевел лукавый, искрящийся взгляд на Левиафана. — Левиафан, старый ты морской дьявол, — он приподнял бокал в шутливом салюте. — От твоего присутствия мой глифт рискует превратиться в ледяную скульптуру, так и не коснувшись губ. К чему этот монументальный траур? Неужели блеска этого зала недостаточно, чтобы ты оттаял хотя бы на пару градусов? Он добродушно рассмеялся, но в этом смехе слышался некий вызов. Вельзевул намеренно подчеркивал холодность хозяина океанов, выставляя ее на всеобщее обозрение как нечто неуместное. Левиафан даже не шелохнулся. Его взгляд – пустой и глубокий, как темные воды на дне впадины – столкнулся с насмешливым взором Вельзевула. 

Falling Uphill — Bela V 🎵

На секунду в воздухе явственно ощутилось электричество: две стихии, вечный огонь и вечный холод, проверяли друг друга на прочность. Я почувствовала, как пальцы Мелиссы под столом судорожно сжались еще сильнее. Для нее эта шутка Вельзевула была не просто светской беседой, а напоминанием о том, насколько недосягаем ее отец в своем ледяном величии. Сатана же лишь слегка прищурился, явно забавляясь происходящим, и его губы тронула тень предвкушающей улыбки. Но вдруг внимание Вельзевула соскользнуло с собеседника. Его взгляд, только что метавший искры в сторону Левиафана, резко переместился куда-то мне за спину. Лицо демона мгновенно утратило остатки напускного веселья, становясь мрачным. Я физически ощутила, как воздух вокруг него сгустился, пропитываясь его яростью.  — Вот же черти… — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. В его голосе было столько яда, что я невольно захотела обернуться и увидеть, какая катастрофа заставила этого монстра так быстро потерять самообладание.  Движимые единым порывом, мы с Мелиссой обернулись почти зеркально, и в ту же секунду у меня перехватило дыхание. К нашему столу, совершенно не заботясь о приличиях и буквально расталкивая плечами чопорный светский этикет, направлялись Люцифер и Дамиан. Они выглядели так, словно только что вышли из эпицентра драки или бешеной скачки, и ни один из них не счел нужным привести себя в надлежащий вид перед почтенной публикой.  Дамиан, с какой-то шальной, искрящейся веселостью в глазах, бесцеремонно закинул руку на шею Люцифера. Он что-то азартно выговаривал ему, сияя дерзкой улыбкой, а Люцифер в ответ лишь привычно ухмылялся – той самой своей фирменной, дьявольски-довольной улыбкой, от которой у половины зала по коже пробегал холодок, а у второй – замирало сердце.  Они шли уверенно, по-хозяйски, и в каждом их шаге читалось пренебрежение к правилам. Видели бы вы их в этот момент: двое падших принцев, которым было слишком тесно в удушающих рамках школьного бала. Никаких смокингов и прочих условностей, положенных их статусу. Оба были в своих излюбленных черных рубашках из плотной ткани: верхние пуговицы были расстегнуты, открывая напряженные линии шеи, а рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. От них веяло адреналином и свободой, которая в этом зале казалась почти святотатством. Наблюдая за этим триумфом непокорности, я невольно хмыкнула и отвела взгляд к столу. Внутри разливалось колкое одобрение – мне импонировала их дерзость и способность дышать полной грудью там, где остальные задыхались от официоза. Не прошло и нескольких секунд, как я почувствовала на плечах горячие ладони. Дамиан подошел со спины с той бесцеремонной уверенностью, к которой привык настолько, что перестал ее замечать.  Я слегка запрокинула голову, и мой взгляд тут же столкнулся с глазами Люцифера. Он проходил мимо к своему стулу – медленно и лениво – и все то время, что наши пути пересекались, он не отводил от меня пристального взора. Дамиан тем временем, нависая надо мной, был занят важным делом. Его взгляд лихорадочно прочесывал зал, перебирая лица в поисках одной конкретной чертовки, пока не замер на мне. Поняв, что я наблюдаю за его поисками, он наклонился к самому моему уху, обдав кожу жарким дыханием: — Где Мими? — шепотом спросил он.  Едва я разомкнула губы, чтобы ответить, как низкий, вибрирующий голос Вельзевула разрезал пространство стола, заставляя меня вздрогнуть и невольно обернуться на этот звук.  — Какая падаль оказалась слаще вашего долга перед семьей?! — процедил он, едва сдерживая ярость. — Где вы шлялись, когда должны были стоять по правую руку от своих отцов? Мы с Мелиссой обменялись коротким взглядом.  Под тяжелым взглядом отца, Дамиан нехотя убрал руки с моих плеч, оставляя на коже призрачный след своего жара. Люцифер же к этому моменту уже успел вальяжно расположиться на своем стуле. Откинувшись на спинку между Дамианом и Вельзевулом, он по-хозяйски закинул руку на спинку соседнего сиденья.  Всей своей расслабленной позой он демонстрировал абсолютное безразличие к родительскому недовольству, давая понять: этот выговор его ничуть не задевает.  — До официальной части остались считанные минуты! — не унимался Вельзевул, испепеляя их взглядом. — Что это за вид? Вы вообще осознаете, где находитесь? Сатана же не произнес ни слова. Он лишь поджал губы и одарил обоих таким пренебрежительным взглядом, что воздух вокруг него, казалось, начал кристаллизоваться и осыпаться пеплом. Я старательно прятала лукавую улыбку за плотно сжатыми губами, смакуя каждое мгновение этой сцены. Наблюдать за публичной поркой двух высших демонов, которые и не думали раскаиваться, было верхом удовольствия. Пока Вельзевул отчитывал их, словно провинившихся мальчишек, они игнорируя его гнев, возвышались над ним, оставаясь непоколебимыми в своей наглости.  Я чувствовала, как по венам разливается сладкое удовольствие от этой картины.  К слову, мое тайное торжество разделяли и другие. Папа, глядя на это стихийное бедствие в лице двух парней, мягко улыбнулся. В его взгляде читалось что-то теплое, словно в дерзости этих двоих он видел призрак собственной юности и давно забытого огня. Даже Левиафан, минуту назад олицетворявший собой суровое величие, внезапно расслабился, а взгляд стал удивительно мягким. Он смотрел на парней с нескрываемым удовлетворением и даже каким-то одобрением.

***

Только-только установившуюся атмосферу нашего стола, вдруг вспороло появление запыхавшегося демона. Он возник почти из ниоткуда и рухнул в таком глубоком поклоне, что едва не прижался лбом к холодному мрамору пола. — Прошу прощения за дерзость... — его голос дрожал настолько сильно, что слова, казалось, крошились на лету. — Директор Кроули... просит вас... немедленно проследовать в его кабинет. Возник вопрос... чрезвычайной важности, требующий вашего присутствия.  Посыльный на мгновение замер, опасливо коснувшись взглядом каждого из старших, прежде чем добавить:  — Всех вас... за исключением учеников. На долю секунды Люцифер и Дамиан обменялись многозначительным взглядом и тут же синхронно отвернулись, всем своим видом демонстрируя предельную сосредоточенность на словах посыльного. Эта мгновенная реакция была слишком слаженной, чтобы быть случайной. Тишина, воцарившаяся за столом, была ядовитой. В воздухе мгновенно сгустилось напряжение. Казалось, приглашение Кроули, прозвучавшее почти как приказ, задело гордость каждого из присутствующих. Они молчали, будто переваривали сам факт того, что какой-то ангел посмел звать их «к своим ногам» прямо посреди бала. — Проследовать в кабинет? — Сатана первым нарушил тишину. Его голос был обманчиво тихим, но от этого рокота вибрация пошла по полу. — Кроули, должно быть, совсем страх потерял, раз он возомнил, что может вызывать нас по первому требованию.  Вельзевул не стал скрывать возмущения. Он резко отодвинул стул, и звук скрежета ножек по мрамору заставил присутствующих за соседними столами вжать головы в плечи. Стоявший перед ними посыльный, казалось, держался на ногах лишь чудом – его лицо приобрело мертвенно-серый оттенок, а колени так сильно бились друг о друга, что он вот-вот готов был рухнуть на пол. — П-простите... — выдавил он.  Этот звук больше походил на предсмертный хрип, чем на речь. Он выглядел так, будто обморок стал бы для него милосердным избавлением от этой пытки. — Остынь, Вельзевул, малец и так на грани беспамятства, — Левиафан заговорил мягко, но в этом тоне лязгнула сталь.  Сохраняя аристократическое спокойствие, он выпрямился, возвышаясь над столом и словно невзначай демонстрируя свое неоспоримое величие. Сатана медленно поставил бокал на стол.  — Что ж... — его голос прозвучал низко, заставляя пламя свечей испуганно дрогнуть. Несмотря на явное недовольство наглостью директора, он все же поднялся, расправляя плечи с присущей ему грацией. В каждом его движении сквозило презрение: дерзкая выходка Кроули задела его, но он был слишком величествен, чтобы опускаться до банального гнева.  — Если наш дорогой директор решил, что его «чрезвычайная важность» стоит того, чтобы прервать мой ужин, я просто обязан на это взглянуть, — он сделал паузу, и несчастный вестник, казалось, вовсе перестал дышать. — Искренне надеюсь, у него приготовлено нечто поистине грандиозное. Иначе... мне будет крайне досадно осознавать, что он потратил мое время на пустяки, за которые я не смогу пытать его достаточно долго. Папа едва заметно хмыкнул, поднимаясь со своего места вслед за Сатаной. Для него, слишком хорошо знавшего нрав Владыки, этот безупречный спектакль высокомерия, казалось, приносил почти физическое удовлетворение. Сатана направился в сторону двери, за ним последовали Вельзевул и Левиафан. Прежде чем последовать за остальными, папа обернулся ко мне. Его теплый, бесконечно глубокий взгляд на мгновение выхватил меня из вихря этой напряженной ауры. В его глазах светилась такая мягкая улыбка, что я не смогла сдержать ответной.  Когда же двери за ними закрылись, подавляющая энергия мгновенно снизила градус. Я глубоко вздохнула и вдруг почувствовала, как Мелисса наклонилась к уху. — Пока их нет, я поговорю с Нибрасом, — прошептала она. — Хорошо, — сказала я, слабо улыбаясь.  Невесомым, мягким движением я поправила ее волосы, слегка пригладив пряди. Мелисса, улыбнувшись, взяла мою ладонь в свои и тихо произнесла: — Не переживай. Я кивнула. Затем она, вдохнув, встала из-за стола и, изящно приподняв платье, двинулась вглубь зала. Когда я перевела взгляд обратно к столу, то заметила стоящих чуть поодаль Люцифера и Дамиана, о чем-то негромко переговаривавшихся. Я медленно подняла бокал, заставляя темно-рубиновую жидкость тягуче скользить по стенкам, и сделала глоток, наблюдая за ними.  Эти двое точно что-то скрывают. 

Lonely Hearts — Lynn 🎵

Наконец, кивнув на какие-то слова друга, Дамиан развернулся и зашагал прочь, теряясь среди гостей. Люцифер же, помедлив секунду, повернул голову в мою сторону. Его глаза безошибочно нашли мои. И в тот миг, когда наши взгляды встретились, время словно споткнулось и замерло, превращая секунды в вечность.  Как всегда. Люцифер приподнял уголки губ в своей излюбленной манере, очертив ту самую самоуверенную усмешку, и, не разрывая зрительного контакта ни на секунду, двинулся с места.  Он шел неторопливо. В каждом его шаге, в развороте плеч, в том, как он держал руки, сквозила ленивая, но абсолютная власть.  Власть, не требующая доказательств... ...над каждым, кто сейчас находился в зале. И он прекрасно это знал.  Я не отводила глаз. В такт моим мыслям в бокале лениво перекатывалось вино, алыми волнами облизывая хрусталь, но я едва ли это замечала. Все мое внимание было приковано к приближающейся фигуре. Наконец поравнявшись с нашим столом, Люцифер неожиданно миновал свое место, даже не удостоив пустой стул взглядом.  Я невольно приподняла бровь, наблюдая за его траекторией. Он подходил все ближе – шаг, еще один, – пока с бесцеремонной наглостью не перехватил спинку стула, где только что сидела Мелисса. Резким движением отодвинув его, он опустился рядом и сразу же положил руку на спинку моего стула.  Все это время мы продолжали смотреть друг другу прямо в глаза. Его наглость была столь ошеломляющей, что я, казалось, забыла, как дышать, и просто завороженно наблюдала за его движениями. Точнее, я фиксировала их лишь краем сознания, где-то на фоне, не в силах оторваться от его взгляда. Не знаю, сколько секунд мы так просидели, прежде чем я пришла в себя. Опомнившись, я первой разорвала наш зрительный поединок и медленно поставила бокал на стол, усмехнувшись. На губах сама собой расцвела ленивая, тягучая улыбка в ответ на его выходку. Я машинально обвела взглядом стол, где всего мгновение назад был занят каждый стул, но теперь...  За столиком остались только мы.  — Ты принципиально игнорируешь дресс-код? — я выразительно обвела взглядом его неизменную черную рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами. — Выглядишь так, будто зашел сюда случайно по пути в бар. Люцифер одарил меня своей усмешкой.  — А ты злишься, потому что сегодня не приложила к этому руку? — вкрадчиво уточнил он, склоняясь так низко, что я почувствовала аромат его парфюма. Я демонстративно закатила глаза и уперлась ладонью в его грудь, пытаясь отодвинуть этого наглеца.  Бесполезно. Он даже не шелохнулся, лишь насмешливо замер, позволяя мне почувствовать пальцами жар его тела сквозь тонкую ткань.  Прежде чем я успела отстраниться, его пальцы стальным кольцом сомкнулись на моем запястье. Люцифер с силой прижал мою ладонь к своей груди, заставляя ощутить мощный ритм его сердца.  — Скучал по твоей жадной одержимости тем, как я выгляжу, — он сократил дистанцию до невозможного, выдыхая слова прямо мне в ухо. — Особенно моими запонками перед важным событием.  От его горячего дыхания по плечам рассыпались предательские мурашки.  — Знаешь, мне не хватает той твоей милой лжи, — его голос стал ниже. — Когда ты часами перебирала запонки, будто это было невыполнимой задачей...  Воздух застрял в легких, не давая сделать и вдоха.  — Когда ты делала вид, что не можешь выбрать... Он крепче сжал мою ладонь, медленно очерчивая большим пальцем костяшки. — Хотя мы оба знали, что ты просто ищешь повод не выпускать меня из спальни. Сердце гулко ухнуло куда-то вниз, а затем забилось у самого горла.  — И, честно говоря... — он прижался лицом к моим волосам, вдыхая их, — я всегда позволял тебе выигрывать.  Я замерла. Замерла, парализованная этой внезапной честностью. …или же самой искусной ложью? Эти слова, произнесенные прямо в изгиб шеи, отозвались во мне нежданной, колючей болью. Откуда это внезапное откровение? Сердце, до этого бившееся в рваном ритме, пустилось вскачь, выстукивая безумный марш о ребра. Я не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий кокон, в который он меня заключил. Я просто сидела, позволяя ему зарываться лицом в мои пряди. Его рука, покоившаяся на спинке стула, медленно пришла в движение. Пальцы едва ощутимо коснулись моих волос, пропуская пряди сквозь себя, словно тончайший шелк. Я чувствовала его жар, его прерывистое дыхание, обжигающее кожу, и мои веки невольно потяжелели, поддаваясь этому дурманящему гипнозу. Когда он издал тихий, гортанный звук – не то стон, не то мимолетный вздох наслаждения – и сильнее прижал мою ладонь к своей груди, заставляя почувствовать каждый удар его сердца, я окончательно потеряла почву под ногами. Я уже готова была закрыть глаза, полностью растворяясь в его власти, позволяя себе эту минутную слабость... ...как вдруг мой взгляд, блуждающий в тумане полузабытья, зацепился за дальний угол зала. Там, в тени массивных колонн, сидела она. Луиза.

Enemy — Lynn 🎵

Отрезвление пришло мгновенно, словно меня с головой окунули в ледяную воду. Она смотрела прямо на нас, и ее взгляд буквально прожигал во мне дыру. Даже сквозь приглушенное сияние зала и мерцание огней я отчетливо видела ее лицо, искаженное гримасой бессильной ярости и жгучей ревности.  Это зрелище подействовало лучше любого противоядия.  Оно стало именно тем безжалостным напоминанием, в котором я так остро нуждалась, чтобы не позволить себе окончательно рухнуть в эту слабость.  Уже забыла, Вики? Забыла, как стояла в том коридоре, глядя на этих двоих и давясь собственными слезами? Наваждение испарилось мгновенно. Сладкая, дурманящая нега от его близости, еще секунду назад лишавшая воли, сменилась кристально чистым, отрезвляющим осознанием.  Неужели ты настолько слабая? Неужели вся твоя гордость готова рассыпаться в прах от одного лишь прикосновения его пальцев к твоей коже? В голове набатом зазвучали собственные клятвы: «Я больше не буду играть по его правилам. Я больше не буду той, кто ждет, терпит и надеется». Точно не будешь?  Или снова обманываешь себя?  Грош цена твоим клятвам, Вики, если его тепло, значит для тебя больше, чем твое собственное достоинство.  Уже забыла, как сидела в пустой комнате, глядя на свое отражение в разбитом зеркале?  Забыла, как кровоточили не только израненные ладони, но и выпотрошенное сердце? Где-то глубоко внутри, в самой темной части моей души, лениво потянулось и расправило плечи что-то тягучее.  И оно прошептало мне о цене.  О той горькой, которую придется заплатить за эту минутную слабость.  Придется, если не остановлюсь прямо сейчас.  Вспомни цену этой слабости, Вики.  Ведь платить будешь ты. Только ты. Всегда ты. Дашь слабину – и что?  Чтобы... прийти к чему? Чтобы снова вернуться в ту мертвую точку, где разбитой оказываешься ты одна?  Где ты лежишь на полу, разбитая на тысячи острых осколков, которые невозможно склеить?  И сколько раз ты уже собирала себя по кусочкам? Даже за этот жалкий срок после возвращения с Земли? Неужели ты купишься на это дерьмо снова?  Помнишь, как больно быть слабой, Вики? Да.  Помню.  Ты права. В этот самый момент внутри меня словно переключился тумблер: соблазн вновь поверить в эту сладкую ложь исчез, уступив место инстинкту самосохранения.  Я слишком хорошо помнила вкус этой расплаты. И я не могла позволить себе снова разбиться вдребезги.  Ведь в конце концов, когда занавес опустится, наедине с этой болью останусь только я.  И эту непомерную цену, в финале общей главы, платить буду тоже я. А он...  ...он просто перевернет страницу, оставляя меня в послесловии.  Такова реальность. Я вздрогнула, вырываясь из забытья и часто заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд. Сначала возникла картина, за ней – звуки, а потом какое-то тепло:  мою руку словно заключили в горячий кокон. Проследив за этим ощущением, я обнаружила, что моя ладонь все еще была крепко прижата к груди Люцифера. От увиденной картины, сердце, которое, казалось, затихло, вдруг забилось с удвоенной силой. Снова. Я застыла, не в силах пошевелиться и завороженно смотрела на то, как его широкая ладонь поглотила мою. Так уверенно и просто, как нечто само собой разумеющееся. Но при этом с такой удивительной бережностью... словно в его руках находилось самое хрупкое сокровище этого мира.  И этот контраст, это сочетание силы и трепета, это сплетение рук выглядело так правильно... Словно так и должно быть.  Всегда. Преодолевая странное оцепенение, как в замедленной съемке, я наконец подняла взгляд… …чтобы тут же провалиться в алый омут его глаз.  Люцифер уже отстранился. И, кажется, давно. Он больше не касался лицом моих волос, не вдыхал их аромат, лишив меня ощущения своего дыхания на коже. Но все же он до сих пор находился в подавляющей близости и… внимательно смотрел на меня. В его взгляде застыла такая предельная сосредоточенность, что мне вдруг стало не по себе.  Он что… наблюдал за мной? Все это время? Сколько я так просидела?  Минуту? Десять? Реальность тут же обрушилась на меня лавиной. Окончательно придя в себя, я дернулась, словно от ожога, пытаясь вырвать ладонь из его захвата. Бесполезно.  Его пальцы даже не дрогнули. Хватка была стальной, хотя внешне выглядела расслабленной. Я судорожно вздохнула, приоткрыв рот, чтобы возмутиться, но он опередил меня. — О чем ты думаешь? — спросил он ровно, но от этого тона у меня внутри что-то екнуло. О чем я думаю? Мысленно отматывая назад нить своих рассуждений, я вернулась к самому началу. Луиза.

Breathe — Lynn 🎵

Взгляд снова невольно притянуло к ней – хотя, казалось, я и так смотрела в ту сторону все это время. Она все так же сидела там, в тени массивных колонн, и все так же смотрела на нас. Но теперь… …теперь она выглядела сломленной.  Словно за те несколько минут, что я провела в плену своих раздумий, она лишилась последних сил. И... ...за этим медленным убийством стоял он.  Люцифер.  Демон, в чьей сути было заложено уничтожение всего, к чему он прикасался.  От этих мыслей грудь болезненно сдавило, и, вопреки всякой логике, мне вдруг стало по-настоящему жаль ее. Жаль до щемящей боли в самом сердце.  — Вики, — позвал Люцифер, пробиваясь сквозь поток моих мыслей.  Его пальцы настойчиво сжали мою ладонь, требуя внимания. Наконец заставив себя сфокусироваться, я посмотрела на него сквозь туман собственных мыслей, чувствуя, как медленно отступает заторможенность. — Что? — вырвалось у меня.  Люцифер молчал. Лишь слегка прищурившись, он продолжал изучать мое лицо, словно искал в нем какой-то ответ. — Что с тобой? — спросил он, мягко поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони. Этот жест – такой неуместно ласковый – заставил меня опустить взгляд на наши руки. Брови сами собой сдвинулись к переносице, пробуждая застывшие мысли и поднимая со дна осевшие эмоции. Внутри все на миг затаилось, как перед бурей, чтобы в следующее мгновение отозваться во всем теле едким покалыванием, прошивающим каждую нервную клетку.  Раздражение.  Оно накрыло мгновенно: горячей волной поднялось снизу вверх, хлынуло в кровь и ударило в голову.  — Ты что делаешь? — я резко вырвала руку из его захвата, словно ошпаренная. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела смягчить тон. Я уставилась на него с нарастающей злостью, не в силах отвести обвиняющий взгляд и проклинала себя, мысленно давая пощечину за каждую секунду слабости, которую только что допустила. — Ты... — процедила я, задыхаясь от подступившего гнева. — Серьезно думаешь, что можешь... — я недоверчиво покачала головой, — вот так просто подойти и держать мою руку? После всего, что сделал?  Я впилась в него взглядом, отчаянно ища на его безупречном лице хоть проблеск вины.  Но не нашла.  Я опустила взгляд на его руки, и меня захлестнула волна отвращения. — Как ты... — выдохнула я и тут же осеклась, запутавшись в собственных мыслях.  Но одно я знала точно: то, что вертелось на языке, ему бы категорически не понравилось.  Да и был ли вообще смысл что-то говорить? Крепко зажмурившись, я до боли сжала челюсти, подавляя все, что так и рвалось наружу. Медленно выдохнув через нос, я попыталась усмирить бурю внутри, отчаянно надеясь, что следующий вдох вернет мне хотя бы крупицы самообладания. Но не вышло.  Контроль стремительно утекал сквозь пальцы. Затаившаяся тьма вдруг взбунтовалась, поднимаясь со дна души, и ярость ударила по венам с новой силой. Словно кто-то в одночасье напомнил мне обо всем, что он сотворил, обрушив на меня целую лавину подавленных эмоций. Гнев. Злость. Презрение.  В эту самую секунду я ненавидела его всем своим существом. Не хотела ни видеть этого идеального лица, ни слышать бархата его голоса. Даже само его присутствие... казалось изощренной издевкой. А все потому, что пока тьма внутри меня срывалась с цепей, на его лице не дрогнул ни единый мускул.  Ни капли вины, ни тени сомнения.  Лишь эта спокойная уверенность в собственной правоте, сквозящая в каждом его жесте. Он просто сидел, возвышаясь надо мной, и одним своим безупречным видом распалял мою ненависть до предела. Да что со мной?! Как я оказалась здесь, на грани срыва, если еще мгновение назад лениво улыбалась и чувствовала себя непобедимой? А теперь мой собственный мозг, словно изощренный палач, приступил к пытке. Под опущенными веками (да, я продолжала малодушно жмуриться), словно на издевательской кинопленке, ярко вспыхнул образ его длинных, красивых пальцев. Тех самых, что секунду назад так трепетно и бережно гладили мою кожу. Но в моем воспаленном сознании они ласкали уже не меня. Полумрак его спальни.  Смятые шелковые простыни.  Податливые изгибы безымянных тел, извивающиеся под его руками.  Его ладони, скользящие по чужой коже, дарящие удовольствие, которое должно было принадлежать мне.  Визгливый смех, режущие слух стоны других женщин, от которых хотелось зажать уши...  И этот сладковато-приторный запах чужих духов. Фантомный, но до тошноты яркий.  Липкий шлейф, въевшийся в его кожу, намертво смешавшийся с его собственным, таким родным и дурманящим ароматом.  От этой животрепещущей картины желудок скрутило мертвым узлом, а к горлу подкатила волна омерзения. Как он мог?  Как у него вообще хватает совести сидеть сейчас напротив, как ни в чем не бывало?  Как он смеет смотреть на меня с этой пьянящей, обманчивой нежностью и касаться осквернять меня своими прикосновениями, будто имеет на это право? Stay on the Edge — SHUNÉ 🎵 Мой рассудок, все тот же изощренный палач, не унимался. Решив добить меня окончательно, он вытащил из памяти Его голос. Они зазвучали внутри так отчетливо, будто он произнес их прямо сейчас, в самое ухо, выбивая из-под ног последнюю опору. «Если для тебя это важно... я могу вычеркнуть всех остальных. Только... только ты не отворачивайся. Я не могу существовать без твоего запаха, Вики». Лжец. Лжец. Лжец.  Горло сдавило болезненным спазмом. Мне хотелось разрыдаться от осознания того, насколько безжалостным он был на самом деле. Как он мог сначала сказать мне такое, а потом – так просто – касаться других?  И неважно, что именно я выпалила ему перед уходом на задание. Мои слова не давали ему права на это. Он просто не должен был так поступать. Не должен был. Что бы ни сорвалось с моих губ тогда... ...не должен был. Память безжалостно швырнула меня в ту самую первую пятницу после возвращения с Земли.  В тот день я снова бежала к нему.  Бежала, напрочь стерев в порошок гордость и проглотив все обиды. Бежала с вывернутой наизнанку душой и слепой надеждой, готовая броситься в его объятия.  И это зная, что все это время он проводил ночи с этой чертовой Непризнанной... Зная, я все равно продолжала мысленно оправдывать его, лишь бы выцарапать для нас еще один шанс. Шанс. Судьба, видимо, громко расхохоталась над моей жертвенностью и выписала премию «Идиотка тысячелетия». Потому что пока я в своей голове спасала нашу любовь, он был занят делами поважнее.  А именно губами Непризнанной. Я так спешила вручить ему наше «долго и счастливо», что влетела на полном ходу в бетонную стену.  У этой стены было имя – Луиза.  А его губы на ее губах доходчиво объясняли мне – куда я могу засунуть свое всепрощение и этот вымученный очередной второй шанс. Он просто оказался жалким, никому не нужным мусором на фоне грязно-банальной картины, развернувшейся перед моими глазами. Он целовал ее прямо у себя на пороге.  Нежно.  С той самой дьявольской полуулыбкой, которую я привыкла считать своей. Я видела, как он притягивает ее к себе, как они скрываются за плотным массивом дерева, бросая меня на растерзание глухому коридору.  Хватит.  Память и воображение сплелись в изощренную пытку. Им было мало одного поцелуя. Они смаковали подробности, прокручивая пленку дальше и заставляя в деталях дорисовывать все, что творилось за закрытой дверью секунду спустя. Полумрак его спальни.  Смятые шелковые простыни.  Податливые изгибы безымянных тел, извивающиеся под его руками.  Его ладони, скользящие по чужой коже, дарящие удовольствие, которое должно было принадлежать мне.  Визгливый смех, режущие слух стоны других женщин, от которых хотелось зажать уши...  И этот сладковато-приторный запах чужих духов. Фантомный, но до тошноты яркий.  Липкий шлейф, въевшийся в его кожу, намертво смешавшийся с его собственным, таким родным и дурманящим ароматом.  Реальность окончательно стерлась.  Я затерялась в лабиринтах собственной памяти, став заложницей того коридора, где раз за разом хлопала проклятая дверь его комнаты.  Ядовитый туман воспоминаний отравлял разум, не давая найти выход и сбросить этот морок. Горло пульсировало от невыносимой боли. Казалось, невидимая рука безжалостно сжимала шею, перекрывая кислород, а изнутри гортань царапала раскаленная проволока.  Было... очень... больно.

Can't Pretend — Tom Odell 🎵

Я пыталась сделать вдох, чтобы избавиться от этой боли, но каждая судорожная попытка превращалась в пытку. Мышцы свело судорогой, челюсть занемела от отчаянной попытки не дать сорваться ни единому звуку.  Это был не спазм, нет. Это была агония, которая выжигала изнутри, заставляя глотать соленый яд невыплаканных слез.  И единственным исцелением, единственным способом перестать задыхаться от этой боли — был... крик? Закричать, чтобы задышать... ...выпустить всю боль наружу.  Выплеснуть.  Выплеснуть все, что я так долго в себе душила. Вырвать с корнем все, что я так послушно хоронила на дне души, и ударить ею наотмашь.  Потому что сил притворяться мраморной статуей больше не было.  Хотелось сорвать голос. Располосавать криком его идеальную маску снисходительной непринужденности. Хотелось швырнуть ему в лицо каждую пролитую в одиночестве слезу, чтобы он захлебнулся ими так же, как сейчас задыхалась я. Но я продолжала вбивать этот рвущийся крик обратно в грудь, доводя горло до состояния сплошной кровоточащей раны. Ведь даже в этом невыносимом Аду, бушующем внутри, крошечный осколок здорового разума отчетливо понимал, где именно я нахожусь. Шепфа, молю, помоги! Что это... что со мной? Контроль... я теряю его.  Тело не слушается. Еще секунда – и я сорвусь.  Я из последних сил подавляла желание разрыдаться и выкрикнуть всю боль, и отчаянно цеплялась за остатки самообладания. В этот момент я готова была заключить сделку с кем угодно, молить кого угодно, лишь бы не опозориться.  Только не здесь.  Только не под прицелом всех этих любопытных глаз.  Но почему?  Почему я так неистово желала этого?  Мне почему-то отчаянно – до судорог, до потемнения в глазах – хотелось лишь одного: выкрикнуть ему в лицо всю свою боль.  Только ему.  Разрыдаться, сорваться, захлебнуться... но только перед ним.  Только перед ним.  Я хотела, чтобы он наконец увидел эти чертовы руины, в которые превратилась моя душа. Чтобы он посмотрел на то, что оставил после себя. В чем таилась причина этого изматывающего желания? Заключалась ли она в том, что он сам был источником моей боли, или в том, что я просто слишком привыкла... к нему? Привыкла к тому, что после каждой беды я шла именно к нему, чтобы выплеснуть все накопившееся, выплакать каждую обиду, зная, что он – выслушает.  Тогда мне казалось, что пока он слушает – я в безопасности. Всегда. И что его внимание – это и есть мой дом. Но сейчас-то... зачем?  Ради чего мне сдалось это самопотрошение? Да просто... Он же сидит весь такой самоуверенный, такой до тошноты невозмутимый – словно и не он вовсе с хрустом переламывал мне хребет. Заявляется как ни в чем не бывало, присаживается рядом, перебирает мои волосы... Держит за руку и не отпускает.  Просто.  Обыденно.  Без спроса. Будто имеет на это законное право. Будто между нами не пролегла пропасть глубиной в бесконечность. Будто и не было всего этого Ада.  Поэтому мне и хотелось, чтобы его вылизанная маска дала трещину. Чтобы он, черт возьми, подавился осознанием того, что натворил.  Да.  Я хотела именно этого. Хотела выбить из него это чертово спокойствие и заставить разделить этот Ад со мной.  Хотя бы раз. Хотя бы на секунду. Наверное, это какая-то извращенная, жалкая надежда. Надежда, что если он в кои-то веки увидит всю эту кровоточащую рану вместо моей привычной улыбки, то в его непроницаемом взгляде мелькнет хоть грамм человеческой вины.  Но, Дьявол, он ведь и этого не заслуживает. Ни моих слез, ни этой жалкой, размазанной по лицу истерики. Слишком много чести для него. Шепфа, если ты слышишь... молю, просто выключи это.  Выключи этот проклятый мозг с его вечными противоречиями, с бесконечными «почему» и «как он мог». Нажми уже наконец на чертов рубильник. Выруби анализирующий механизм, который постоянный копается в ранах и не дает жить. Заодно и заткни предательское сердце, которое – боже, как же это унизительно! – все еще бьется ради него.  Бьется, несмотря ни на что.  Вырви этот страдающий орган вместе с его мучительными, противоречивыми чувствами, чтобы он перестал так жалко биться рядом с ним. Потому что я больше не хочу этого. Не хочу любить его. Я барахталась в этой липкой агонии, не в силах вынырнуть на поверхность. Мысли рвали меня на части изнутри, требуя свободы, требуя действий, а я... я просто задыхалась в собственном бессилии. Потому что... тело не слушалось. И вдруг... сквозь эту пульсирующую черноту пробилось нечто чужеродное. Тепло. Оно мазнуло по коже.  Уверенное. Невыносимо знакомое.  Его пальцы. Он снова коснулся моей руки. Это касание, словно внезапный электрический разряд, резко пронзило мое сознание, наконец выдергивая из внутреннего Ада обратно в реальность. Я распахнула глаза с судорожным, рваным вздохом, словно вынырнув из-под воды. Лицо мгновенно обожгло слезами – они лились густо, обильно, непрерывным потоком прорываясь сквозь долгий запрет.  Горячие, злые, отчаянные. Я резко, даже как-то дико и инстинктивно отдернула руку. Тело среагировало быстрее, чем мозг успел это осознать. — Не трогай меня, — слова сорвались с губ прежде, чем я смогла смягчить тон. Казалось, тело само вытолкнуло накопившееся внутри омерзение. Я смотрела на него, не пытаясь скрыть кипевшую во мне злость. Грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, а горячие слезы катились по щекам, застилая зрение пеленой. Мысленно благодаря Шепфа за благословенный полумрак бального зала, скрывавший мой позор, я сдавленно прошептала: — Никогда. Больше. Не трогай. Я резко вскочила, едва не опрокинув тяжелый бархатный стул. Ножки издали короткий, протестующий скрежет по мрамору. Не отрывая от него горящего взгляда, я поняла, что точно задохнусь, если останусь здесь еще хоть на секунду. Поэтому, не в силах вынести ни мига его присутствия, я развернулась и бросилась прочь от стола, в сторону выхода.  И пусть оркестр вот-вот возвестит о начале официальной части бала... мне было уже все равно. — Как же я тебя ненавижу, — срывалось с губ, пока мир вокруг расплывался в неясные пятна.  Я шла, не разбирая дороги, повторяя это слово как заклинание, способное спасти.  — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.  Но самая страшная и уничтожающая правда заключалась в том, что ненавидела я его ровно в той же степени, в какой не могла перестать любить.  И ненавидела только потому, что любила до боли в ребрах. Едва оказавшись в уборной, я намертво заперла дверь и вцепилась дрожащими пальцами в холодный камень столешницы. Слезы быстро переросли в рыдания, сотрясающие все тело, и я судорожно зажала рот ладонями, чтобы не издать ни звука. Не в силах больше стоять на ногах, я медленно сползла по стене на кафельный пол и сжалась в комок, давясь глухими, разрывающими горло всхлипами, пока боль выжигала грудь.  Я в очередной раз столкнулась с реальностью, которую так отчаянно пыталась отрицать. Отрицать до последнего, чтобы в конце сорваться в этой тесной уборной и в полной мере осознать...  Его предательство.  Тяжелое, вязкое и абсолютно безжалостное.  Оно давило на плечи, прибивая к полу, и в этот момент я поняла,  ...что та часть меня, которая всегда ему верила, умерла навсегда. Я сидела на ледяном полу, тесно прижав колени к груди и с силой подавляя каждый рвущийся наружу всхлип, запирая их глубоко внутри. Слезы текли из-под плотно сжатых век – непрерывным, горячим и абсолютно безмолвным потоком. Плечи судорожно вздрагивали при каждом тяжелом вдохе, а тело била мелкая дрожь – то ли от въедливого холода стен, то ли от полного нервного истощения.  Я шла ко дну в этой запертой комнате, задыхаясь без спасения. 

ORKID — Hands 🎵

Когда последняя волна рыданий утихла, в комнате воцарилась оглушительная тишина. Я сидела неподвижно, чувствуя, как вместе со слезами из меня ушли все силы, оставив после себя лишь опустошающее облегчение.  Я медленно, преодолевая тяжесть в каждом суставе, начала подниматься. Ладони скользнули по холодному бортику, и я навалилась на столешницу всем весом, чувствуя, как камень холодит дрожащие предплечья. Секунда, другая... Я заставила себя поднять голову. Из зеркала на меня смотрела незнакомка, с которой я была очень хорошо знакома.  Уставшие глаза.  Покрасневшие веки.  И нечто надломленное, застывшее в самих зрачках.  Я смотрела и смотрела, как вдруг до меня наконец донеслась боль. Она была жгучей, пульсирующей, сосредоточенной в самых ладонях. Я медленно, словно боясь того, что увижу, опустила взгляд. Да уж. На ладонях алели глубокие, багровые лунки в форме полумесяцев, из которых лениво сочилась кровь. Видимо, я сжимала кулаки с такой яростью, что ногти сильно впились в плоть. С губ сорвался тихий, рваный выдох. Обреченный и горький. Я потянулась к крану. Раздался резкий всплеск, и в раковину ударила струя ледяной воды. Я подставила руки под поток. Холод тут же вцепился в раны, заставляя пальцы онеметь. Я смотрела, как прозрачная вода, коснувшись моей кожи, окрашивается в бледно-розовый цвет и вихрем уходит в слив. Я терла ладони друг о друга, и мне казалось, что если смою эту кровь, если сотру следы этой минутной слабости, то смогу вернуть себе ту внутреннюю силу, которую так долго собирала по крупицам. Закончив, я выключила воду и снова подняла глаза на свое отражение. От той меня, что совсем недавно вернулась с Земли – спокойной, исцеленной, полной надежд – не осталось и следа. Короткий миг, один удар – и я снова здесь. В этой самой точке. Разбитая, с дрожащими руками. И я невольно задалась вопросом: к чему были все те годы восстановления, если здесь, в этом мире, любая рана вскрывается снова, стоит лишь ему посмотреть в мою сторону? Глубокий вдох, затем медленный, почти осторожный выдох. Я замерла, прислушиваясь к собственному телу, и ощутила физическую легкость. Казалось, вместе с потоками слез из меня вышла вся накопленная боль, до последней капли. В груди больше не давило, горло не сжимали спазмы, и даже голова перестала пульсировать. Только вот в этой легкости не было ни капли радости. Лишь бездонное истощение. Я чувствовала себя пустой оболочкой, которую вычистили до самого дна.  Когда я наконец решилась выйти из ванной, тишину пустого коридора прорезали торжественные звуки оркестра.  Церемония уже началась?  Наверное. Но мне было абсолютно все равно. Гул праздника, чьи-то ожидания, обязательства – все это внезапно стало бесконечно далеким, не имеющим ко мне никакого отношения.  Все, в чем я сейчас нуждалась – это воздух и тишина. Чистая, безмолвная пустота, в которой не нужно было притворяться. Я медленно шла по коридору, пока впереди не показались тяжелые сводчатые арки. Мои шаги были почти бесшумными, словно я боялась спугнуть то хрупкое спокойствие, которое только что обрела. Впереди, за порогом, открывался выход на каменную террасу, и я сделала шаг навстречу прохладным объятиям ночи, готовая раствориться в ее глубоких тенях. Стоило мне переступить порог, как ночной воздух обрушился на меня всей своей массой. Ветер тут же ударил в лицо, мгновенно остужая пылающую кожу и заставляя на секунду перехватить дыхание. Я замерла и медленно прикрыла глаза, подставляя лицо этому ледяному потоку. Чувствовалось, как жар, вызванный рыданиями, постепенно отступает, оставляя после себя лишь легкое онемение. Я сделала глубокий, жадный вдох, наполняя легкие до самого предела прозрачной прохладой ночи. В этот миг и в мыслях, и в самой душе воцарилась абсолютная пустота. В ней не было ни образов, ни голосов, ни отголосков недавней боли. Та самая пустота, к которой я так отчаянно стремилась. Единственное спасение, в котором нуждалась. Беглого взгляда хватило, чтобы приметить спасительный закуток – узкое пространство в тени, спрятанное между выступом арки и тяжелым основанием каменных перил. Ноги окончательно перестали слушаться, и я медленно, почти бесшумно, опустилась на плиты. Я прижалась спиной к холодному камню стены, чувствуя себя в безопасности в этом крошечном, скрытом от посторонних глаз коконе. Если бы кто-то сейчас прошел по коридору мимо арок, он бы не увидел меня.  Я откинула голову назад, ощущая затылком твердую и беспристрастную поверхность стены. Веки сомкнулись сами собой. Мое дыхание, еще недавно рваное, теперь стало совсем тихим, едва уловимым даже для меня самой. Темная ткань платья, тяжелыми волнами разлившаяся по плитам, казалась частью ночных теней. В голове было пусто и тихо. Я слушала лишь рваный шепот ветра в складках своей одежды и далекий, едва различимый гул оркестра, который вдруг стих. Возможно, дирижер сделал паузу перед следующим тактом, а может, церемония перешла к своей официальной части. 

***

Интересно, она уже пришла?  А если пришла... скользил ли ее взгляд по лицам гостей, выискивая меня в толпе?  Или мое отсутствие для нее – лишь пустота, которую она даже не сочла нужным заметить? А папа... Что он почувствовал?  Было ли ему больно?  Ощутил ли он снова ту жгучую горечь ее предательства?  Провернулось ли едва затянувшееся лезвие в его сердце, или рана была слишком глубокой, чтобы когда-нибудь зажить? Может его сердце уже давно превратилось в камень, не способный чувствовать боль?  Что они почувствовали в ту самую секунду, когда время для них замерло? И замерло ли оно вообще? Что застыло в их глазах? Как смотрел папа на некогда любимую женщину?  Пытался ли он, вопреки здравому смыслу, отыскать в ее безупречных чертах хотя бы каплю, хотя бы слабую тень того тепла, в которое верил все эти годы?  Или он сразу, с первого мгновения, увидел перед собой лишь незнакомку – прекрасную, величественную и обладающую абсолютно ледяным сердцем, в котором не осталось места для него? А она? Как смотрела она?  Смогла ли она выдержать этот взгляд, не прячась за своей безупречной броней, которую так искусно ковала годами? Дрогнуло ли что-то в ее душе, или ее спокойствие было непоколебимым, как скала?  Отразилось ли в ее глазах хотя бы мимолетное, едва уловимое эхо раскаяния, или ее безразличие было единственной истиной, которую она могла ему предложить? Весь наш запас слов о ней был исчерпан еще тогда, в самом эпицентре событий. Мы выговорились в один миг, и больше к этой теме не возвращались. Сначала не хотели, так как эта тема вызывала боль и ярость, а потом я и вовсе ушла на Землю. А после возвращения... молчание о ней стало естественным, как дыхание. Мы больше не вспоминали о ней и жили так, словно ее никогда не существовало.  Вдруг тишину разрезал голос.  Голос, который я бы узнала даже в эпицентре ядерного взрыва. Он не прозвучал резко. Напротив, он влился в это пространство как нечто само собой разумеющееся. В нем всегда было это странное сочетание легкого сарказма и обволакивающего тепла, которое ощущалось почти физически, как кашемировый плед на голых плечах. Шаги замерли где-то в паре метров. Я услышала тихий, едва различимый вздох и шорох тяжелой ткани – он, должно быть, засунул руки в карманы или просто поправил пиджак.  — И я снова нахожу тебя там, где заканчиваются твои силы... — он сделал паузу, и я прямо кожей почувствовала, как он качнул головой, — ...и начинается твой личный Ад. Реплика прозвучала не как обвинение. Скорее как констатация факта. Но в интонации сквозила такая глубокая, усталая нежность, что у меня внутри что-то дрогнуло и обмякло.  Это был голос того, кто слишком часто видел меня на самом дне, чтобы я еще могла чего-то стесняться. Я не открыла глаза. Зачем? В этой темноте под веками он рисовался куда четче, чем в реальности. Я просто позволила губам медленно, против воли, растянуться в слабой улыбке и продолжала сидеть неподвижно, смакуя эту его фразу.  Каждое слово упало точно в цель, вызывая горько-сладкий резонанс. — Значит, у тебя все-таки есть встроенный радар на мои катастрофы, —  прошептала я, наслаждаясь тем, как его присутствие медленно вытесняет из легких остатки недавней паники.  Я медленно, преодолевая дикое сопротивление отяжелевших век, разомкнула ресницы. Он стоял, прислонившись к противоположной колонне.  Мой личный остров безопасности в этом океане безумия.  В его облике всегда было что-то такое... обезоруживающе правильное. Не в смысле безупречности, а в том, каким он просто был. Спокойный, как вековой лед, и теплый, как камин в старом доме, о котором я почти забыла. Шепфа, этот взгляд. В нем не было ни капли того липкого сочувствия, от которого хочется выть. Только какое-то бесконечное, вывернутое наизнанку понимание. Он смотрел на меня так, будто видел не Викторию Ариэллу, а все ту же девчонку, которой когда-то пообещал, что мир не закончится сегодня. — Что случилось? — негромко спросил он, и его голос, этот низкий, с хрипотцой бархат, окончательно прибил меня к земле.  Я хотела что-то ответить. Но... вместо слов из груди вырвался только короткий, рваный выдох. А дальше... дальше произошло то, чего я совсем не ждала, но в чем отчаянно нуждалась.

Be A Hero — Euphoria, Bolshiee 🎵

Он не стал протягивать мне руку, призывая встать и «быть сильной». Плевать он хотел на эти призывы. Он просто молча оттолкнулся от колонны, подошел и... сел.  Прямо рядом со мной. На эту ледяную плиту. Он вытянул свои длинные ноги, едва не задев подол моего платья, и совершенно по-хозяйски откинул голову на ту же холодную стену, к которой прижималась я.  Вот так просто.  И в этом простом жесте было столько любви и принятия, сколько я не получала за всю свою жизнь. Он не пытался меня «чинить», а просто пришел посидеть со мной в моем Аду. Пришел разделить мой личный Ад.  Я почувствовала, как его плечо едва коснулось моего. Совсем легко. Но этого хватило, чтобы я наконец-то смогла сделать первый нормальный вдох за весь вечер. Я медленно, словно само движение стоило мне последних крох энергии, качнулась в его сторону. Моя голова, казавшаяся сейчас неподъемным свинцовым шаром, лениво опустилась на его плечо. Я почувствовала, как он на мгновение замер – буквально на долю секунды, – а потом едва заметно расслабился под моим весом. Он не попытался меня приобнять, не начал гладить по волосам. Он просто остался моей опорой. Твердой, непоколебимой стеной, которая не рухнет, даже если на нас сейчас обвалится все это небо вместе с бальным залом. — Знаешь, — прошептала я, закрывая глаза и чувствуя, как тепло его тела медленно просачивается сквозь ткань. — Если если бы ты не пришел, я бы, наверное, так и слилась с этим мрамором. Стала бы еще одной достопримечательностью школы.  Сверху донесся тихий, едва уловимый вибрирующий звук – он коротко усмехнулся.  — «Скорбящий демон в депрессии», холст, масло, безнадега. Я невольно хмыкнула. В груди, там, где еще несколько минут назад зияла ледяная дыра, начало потихоньку оттаивать. Это было то самое странное чувство безопасности, когда понимаешь: тебя не будут латать. С тобой просто посидят в этой темноте, пока у тебя не появятся силы снова открыть глаза.  — Тогда бы тебе пришлось каждый день приходить сюда и протирать меня от пыли, — слабо улыбнулась я. Он ничего не ответил. Вместо слов он просто чуть-чуть, почти незаметно, прижался своей головой к моей. И в этом молчании было больше смысла, чем в любой попытке подобрать правильное утешение.  И я, наконец, подала голос. — Я думала... — мой голос прозвучал тихо, вибрируя прямо в его ключицу. — Что после вчерашнего... я тебя окончательно потеряла. Я замолчала, ловя ртом прохладный воздух. Каждое слово давалось с трудом. — Так боялась, что ты решишь, что... так будет проще. Оставить меня. И ты имел на это полное право. Черт, я сама бы от себя ушла, будь у меня выбор. Он не перебивал. Только почувствовала, как он чуть глубже вздохнул, и это движение отозвалось во всем моем теле. — Я думала, что все, — шепнула я, наконец открыв глаза, но все так же прижимаясь к нему. — Ты слишком много думаешь, — его голос был тихим. — Это твоя главная проблема. Я почувствовала, как он зашевелился. Он медленно запустил руку во внутренний карман своего пиджака. Затем вытянул руку, и в слабом свете луны, просачивающемся на террасу, что-то блеснуло. Тонкая серебристая цепочка скользнула между его пальцев, и на его ладони, прямо перед моими глазами, закачался знакомый кулон. Мой кулон. Моя вольная птичка.  Он чуть качнул цепочкой, и птица будто ожила, расправив крылья в воздухе. Сердце, которое минуту назад едва билось, сделало мощный, болезненный толчок. Я медленно отстранилась от его плеча и уставилась на кулон.

Lonely Hearts — Lynn 🎵

«Забери его... пожалуйста. Если ты все-таки уйдешь – а ты уйдешь, я же знаю, – я не смогу его носить. Я не хочу каждый раз случайно касаться этой птицы и чувствовать, как ты утекаешь сквозь мои пальцы. Это колье станет не украшением, а открытой раной, которая никогда не заживет. Я не хочу помнить тебя через вечную боль. Просто... забери». — Зачем?.. — выдохнула я, и в этом вопросе было все: и надежда, и страх, и робкая, почти детская радость. — Я же сказала вчера... — Я помню, что ты сказала, — его голос был тихим, ровным, без единой нотки обиды. — Ты сказала, что боишься помнить меня через боль. Что не хочешь касаться металла и чувствовать мое отсутствие. Он посмотрел на кулон, потом перевел взгляд на меня. В его глазах не было обиды. Только та самая честность, за которую я его ценила больше всего на свете.  — Вчера... — его взгляд стал невыносимо серьезным.  В этот момент я просто перестала дышать.  — Вчера мы все прояснили, — продолжил он. — Да, мне было паршиво, — он коротко, почти незаметно улыбнулся. — Твои слова... ударили сильнее, чем я позволял себе вообразить, ожидая худшего.  В груди все стянуло холодным узлом. Я замерла, ловя его взгляд и почти не дыша, словно от следующего слова зависела моя жизнь. Хотя... так оно и было. — Но это не значит, что я перестал быть твоим другом.  Он коротко улыбнулся, и в этой улыбке я увидела все, в чем нуждалась. Затем протянул ладонь с кулоном чуть ближе ко мне. — Возьми. Не как обещание чего-то. А как напоминание, что ты – вольная птичка. И что у этой птички есть кто-то, кто всегда находит ее там, где заканчиваются силы. Даже если она сама этого не хочет. Я смотрела на него, и по щекам снова поползли слезы, но на этот раз они не обжигали. Это были слезы облегчения.  — Это значит... — я сглотнула ком в горле, боясь произнести это вслух. — Значит, ты не уйдешь? Даже после того, что я наговорила? Он улыбнулся одними уголками губ. — Вики, я ведь демон. Мы народ упрямый. Ты вчера пыталась защитить себя от боли, и я это понимаю. Но ты кое-что упустила. Эта птица – не символ нашей связи. Это символ твоей воли. Я не могу забрать у тебя то, что принадлежит тебе. Он взял мою руку и осторожно вложил в нее кулон. Холодный металл коснулся израненной кожи, и я невольно вздрогнула. — Где бы ты ни была, в каком бы Аду ни задыхалась... я всегда буду на расстоянии одного твоего крика. Я сжала пальцы, чувствуя, как грани кулона впиваются в кожу, смешиваясь с болью от ногтей. Но это была уже другая боль.  Исцеляющая. — Я боюсь... — выдохнула я, и по щекам снова поползли слезы. — Боюсь, что опять все испорчу. Что просто не смогу пообещать тебе...  — Не надо, — мягко перебил он. — Ничего не обещай. Просто будь вольной птицей. А я... просто буду рядом. Этого достаточно. Вместо ответа я просто подалась вперед. Нелепо, по-детски, почти теряя равновесие на этом скользком мраморе, я буквально вцепилась в него. Мои руки сомкнулись за его спиной, сминая ткань пиджака, а лоб с размаху уткнулся в его грудь – прямо туда, где под слоем рубашки надежно билось сердце. Он оцепенел. Я почувствовала это каждой клеткой своего тела. Его мышцы под моими пальцами превратились в камень, дыхание перехватило, а руки так и остались висеть в воздухе, не решаясь коснуться меня в ответ.  На долю секунды мне стало страшно: а вдруг я перешла черту? Вдруг вчерашние слова все же возвели между нами стену, через которую теперь не пробиться даже в таком отчаянии? Но потом тишину прорезал его тяжелый, рваный выдох. Медленно, почти осторожно, его ладони легли мне на спину. Сначала едва касаясь, словно он боялся, что я рассыплюсь от любого лишнего движения, а затем... затем он прижал меня к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Его пальцы запутались в моих волосах, прижимая мою голову к своему плечу.  И вот тут меня прорвало. Он не ушел.  Господи, он не ушел. Он принял мои условия, мою слабость и даже мою любовь к другому, просто чтобы остаться рядом. Я плакала навзрыд, всхлипывая и содрогаясь всем телом от каждого вздоха. Это не были те тихие, удушливые слезы, которыми я захлебывалась в уборной, кусая собственные губы, чтобы не издать ни звука.  Это было что-то другое. Что-то исцеляющее.  Я плакала в его плечо, выплескивая вместе с этими слезами все: и ненависть к себе, и ту серую безнадегу, которая гнала меня на эту террасу.

Love Is The Answer — Natalie Taylor 🎵

Я чувствовала его тепло. Чувствовала, как его грудь вздымается в такт моим рыданиям, как его руки – сильные, надежные, живые – не дают мне окончательно развалиться на части. Он не произнес ни слова. Не пытался меня успокоить дежурными фразами, не просил перестать. Он просто сидел, неподвижный и надежный, позволяя мне выплакать все это море горечи прямо в его костюм. Я чувствовала запах его тела и понимала, что это и есть мое спасение. Не магия, не крылья, не статус демона. А просто вот это объятие, в котором мне наконец-то позволили быть слабой. Сколько мы так просидели – минуту или вечность – я не знала. Но в какой-то момент судорожные всхлипы начали затихать. В легкие наконец-то начал поступать воздух, а не просто горячая боль. Я все еще мелко дрожала, но это была уже не дрожь от истощения, а та самая слабость, которая приходит после долгой, изматывающей битвы. Я чуть ослабила хватку, но так и не отстранилась. Мне все еще было жизненно необходимо слышать его сердце. Кулон, все еще зажатый в моем кулаке, теперь казался частью меня самой. — Спасибо... — выдохнула я в его плечо, и мой голос, сорванный и хриплый, больше не пугал меня своей беспомощностью. — Что не ушел... Он только сильнее прижал меня к себе на секунду, а потом его рука медленно и успокаивающе скользнула по моей спине. Мне так отчаянно хотелось сказать ему это. Сказать, как сильно я его люблю. Так, как не любила никого и никогда. Я люблю его по-настоящему, той самой чистой любовью, о которой хочется кричать, чтобы знал каждый. Но важнее всего... чтобы об этом знал он.  Но... я не могла. Я просто не могла этого сказать.  «Я люблю тебя». Три слова, которые я обязана была похоронить.  Признаться, чтобы снова разбить ему сердце? Стать причиной его новых шрамов?  Нет.  Хватит с него того месива, которое я уже устроила в его жизни.  Я понимала: если я скажу эти слова, то просто подпишу ему смертный приговор. Я не имела права снова превращать его сердце в мишень для моих демонов. Я не могла позволить себе роскошь «просто чувствовать», если ценой этого была его боль.  Любить его означало только одно: вовремя заткнуться и... просто промолчать.  Даже если все внутри взрывается от нежности, а грудная клетка полыхает от невысказанных чувств... Вырываясь наружу, царапая горло... Мне... Мне нужно наглухо запереть внутри. Вчера я уже совершила эту фатальную ошибку: поддавшись порыву, выплеснула на него свою отчаянную благодарность и едва не потеряла его навсегда.  Его. Самого близкого, адекватного и невыносимо надежного демона в этом чертовом мире.  Того единственного, чье отсутствие я бы просто не пережила. Поэтому, решив больше не испытывать судьбу, я сглотнула горький порыв и, преодолевая дикое желание остаться, медленно отстранилась. Ровно настолько, чтобы иметь возможность дышать, но не разрывать это спасительное кольцо его рук.  Мое лицо, должно быть, представляло собой жуткое зрелище: размазанная тушь, пунцовые пятна и покрасневшие глаза от слез.  А его пиджак... Ну, теперь на плече красовалось влажное пятно.  Я шмыгнула носом, чувствуя, как по венам вместо яда наконец-то разливается сонная усталость. — Твой пиджак... — прохрипела я, пытаясь изобразить подобие улыбки, но вышло что-то среднее между гримасой боли и нервным тиком. — Прости. Он не отпустил мои плечи. Напротив, его ладони скользили по рукам, согревая озябшую кожу. Он чуть наклонил голову, пытаясь поймать мой взгляд, который я упорно прятала, затем осторожно, кончиками пальцев, приподнял мой подбородок. Я невольно зажмурилась – свет из окон замка, падающий на террасу, показался слишком ярким. — Посмотри на меня, — попросил он. Не приказал, а именно попросил. Тем самым голосом, которому я просто не могла отказать. Я открыла глаза. Он сидел совсем рядом, и в его взгляде была такая запредельная доза спокойствия, что мой внутренний хаос окончательно выкинул белый флаг. Он медленно взял мою руку – ту, в которой я до сих пор сжимала кулон. Его пальцы мягко разжали мои, высвобождая серебристую птицу. — Давай, — тихо сказал он. — Раз уж я его вернул, пусть он будет там, где ему место. Я улыбнулась и послушно повернулась спиной, чувствуя, как ночной ветер холодит шею. Это было странно: я сидела перед ним, беззащитная и покорная, пока его горячие пальцы убирали мои волосы в сторону. Я почувствовала прикосновение тонкой цепочки. Затем – мимолетный контакт его пальцев с моей кожей у самого затылка. Короткий щелчок застежки.  Птица снова опустилась мне на грудь, прямо туда, где под кожей все еще ныло сердце. Холод металла на этот раз не вызвал боли. Только странное чувство... завершенности.  Словно я вновь обрела свое «я».  Словно у меня вновь выросли крылья за спиной. — Вот так, — прошептал он мне в затылок, и я кожей почувствовала его теплое дыхание.  Я развернулась к нему, коснулась пальцами кулона и слабо улыбнулась. — Спасибо, — прошептала я.  Слишком мало, чтобы отблагодарить, но достаточно, чтобы он все понял. В ответ он улыбнулся – мягко и тепло, как умел только он. — Идем? — Идем, — эхом отозвалась я, чувствуя, как на губах сама собой расцветает такая же улыбка.

***

Рафар поднялся первым. Плавно оттолкнувшись от холодной стены, он выпрямился, даже не попытавшись отряхнуть свой безупречный пиджак от каменной пыли – ему было абсолютно плевать на такие мелочи.  Затем он протянул мне руку. Большая, теплая ладонь, открытая и выжидающая. Я вложила свои пальцы в его. Он потянул меня на себя – уверенно, но очень бережно, принимая на себя большую часть моего веса. Тело после долгого сидения на полу отозвалось легкой, тянущей слабостью в затекших ногах. Тяжелый бархат платья, смявшийся под нами, свинцовыми волнами рухнул вниз, тут же путаясь вокруг щиколоток. Я тихо выдохнула, отпуская его ладонь, чтобы разгладить подол и стряхнуть с ткани невидимую пыль. Он стоял совсем рядом, не торопя, молчаливо ожидая, пока я закончу эту нехитрую возню с непослушным бархатом. Когда мы наконец переступили порог террасы, возвращаясь под своды замка, резкий ночной ветер сменился обволакивающим, приглушенным теплом коридоров.  Мы пошли вперед неспешно, плечом к плечу. Эта близость больше не душила чувством вины и не казалась ошибкой.  Она заземляла.  Мои каблуки выбивали по мрамору звонкий, уверенный ритм, а его шаги ложились рядом – тяжело, мерно и успокаивающе. Где-то впереди, за поворотами, уже вовсю пульсировал гул оркестра и праздника.  Я невольно усмехнулась своим мыслям.  Забавно. Как я ушла оттуда... слепая, задыхающаяся от паники, готовая слиться с камнем. И как возвращаюсь теперь. И все это благодаря одному-единственному демону, шагающему сейчас рядом со мной. Поравнявшись с высокими дверями уборной, я плавно притормозила. Рафар сделал по инерции еще полшага, почувствовал, что я остановилась, и тут же обернулся, чуть склонил голову набок. В его глазах скользнул немой вопрос. — Ты иди, — я мягко улыбнулась, кивнув на массивную дверь. — Мне нужно буквально пару минут. Приведу себя в порядок.  Не могу же я явиться туда с размазанной тушью и лицом заплаканной девчонки. Рафар задержал на мне долгий, внимательный взгляд. В его глазах больше не было той тревоги, с которой он нашел меня на ледяном полу террасы. Только спокойная уверенность. Он сканировал мое лицо так, будто пытался убедиться, что моя улыбка настоящая, а не очередная защитная маска. — Хорошо, — уголки его губ дрогнули в ответной полуулыбке.  Затем коротко кивнул, развернулся и неспешно зашагал по коридору к бальному залу. Я несколько секунд смотрела ему вслед, слушая, как мерный стук его шагов удаляется и растворяется за поворотом, и только потом толкнула тяжелую дверь уборной. Внутри было ослепительно светло, тихо и пахло чем-то прохладно-цветочным.  Я только сейчас это заметила. Подошла к раковине, оперлась ладонями о прохладную мраморную столешницу – на этот раз уверенно, а не сползая по ней от отчаяния, – и подняла взгляд на огромное зеркало. Вид у меня и правда был катастрофический. Размазанная тушь, покрасневшие веки, бледность, контрастирующая с темными волосами. Но сквозь эту внешнюю разруху на меня смотрели совершенно другие глаза.  Живые. Счастливые.  Затем мой взгляд опустился ниже – к шее. Массивное колье, усыпанное бриллиантами, теперь выглядело как нечто... лишнее, ненужное.  Пальцы нащупали застежку. Один короткий щелчок – и я сорвала его.  Шепфа... я и не замечала, как сильно оно сдавливало мне горло.  Следом на мрамор полетели и серьги, которые тоже внезапно стали лишними.  Я выпрямилась, расправила плечи и коснулась пальцами серебряной птицы, которая теперь была моим единственным украшением.  Так-то лучше.  Намного лучше. Не желая долго задерживаться, я резко выкрутила кран. Ледяная вода с шумом ударила по холодному камню. Я подставила ладони под струю, мельком заметив, что багровые лунки на коже уже исчезли, возвращая ладоням их привычную безупречность. Я зачерпнула пригоршню ледяной воды и щедро плеснула себе в лицо. Один раз, второй. Холод стянул кожу, окончательно вымывая остатки слез и недавней слабости. Пара быстрых, отточенных движений: стереть черные разводы под глазами бумажным полотенцем, пригладить волосы, глубоко вдохнуть. — Ну что, вольная птичка, — прошептала я зеркалу. — Пора возвращаться. Я развернулась на каблуках, толкнула дверь уборной и решительно зашагала в сторону зала. 

***

Дойдя до высоких, украшенных резьбой створок главного зала, я остановилась. Просто... замерла на полушаге. Рука, уже занесенная над тяжелой ручкой, так и повисла в воздухе, а затем медленно опустилась вдоль бедра. Внутри, за этими дубовыми панелями, вибрировал бал. Доносились обрывки музыки, гул сотен голосов, смех. Но меня вдруг накрыло таким липким сопротивлением, что переступить порог казалось физически невозможным. В чем дело? Я прислушалась к себе, к тому, как неровно, с какими-то рваными паузами колотится сердце. Ответ пришел сам собой – неприятный и колючий. Ребекка Уокер. Я была абсолютно не готова с ней столкнуться. И, давайте начистоту, вряд ли когда-нибудь буду. Но где-то на задворках сознания билась слабая, рациональная мысль: «Ну же. Сделай шаг. Это нужно пережить лишь раз, просто вытерпеть эти первые секунды столкновения взглядами, а дальше все пойдет по течению».  Но стоило мне только вообразить ее лицо... ноги будто приросли к полу. Нет. Я физически не могла заставить себя сдвинуться с места. В голове непрошеным эхом всплыли слова Мисселины, брошенные в первый же день моего возвращения в Академию: «Вики, ты уже виделась с матерью? Она заждалась тебя». Я нервно усмехнулась своим же мыслям. В тот день я отреагировала слишком остро. Выпустила шипы по привычке, потому что все, что было связано с этой женщиной, автоматически включало во мне оборону. Привычка. Защитная реакция на все, что связано с ней. Но если вдуматься спокойно... сколько уже дней прошло с моего возвращения?  Заждалась?  Серьезно? В моем понимании, если мать действительно сходит с ума от ожидания, она сносит любые двери, чтобы увидеть своего ребенка в первый же день. Нет, в первый же час. А наш великий Серафим так и не соизволила спуститься со своего сияющего небесного трона. Как обычно. Да и вообще, с какой стати я пытаюсь применять к ней нормальные, человеческие критерии материнства?  Женщина, которая собственными руками вышвырнула дочь в людской мир исключительно из-за собственного эгоизма, в эту систему координат не вписывается.  Ангелы. Как же.  Безгрешные, чистые создания. Так ведь они о себе говорят?  А что, если под этими белоснежными крыльями скрывается самый страшный, самый гнилой порок?  От этих мыслей все предвкушение сошло на нет.  Я снова вспомнила, кто она такая.  Напомнила себе, что не стоит волноваться. И уж тем более – не стоит ничего от нее ждать. Стоп. Ждать?  Я замерла, пораженная собственной мыслью.  Неужели я... все это время подсознательно чего-то ждала?  Чего именно?  Ну уж нет. Хватит с меня этой рефлексии.  Соберись, Вики. Решение созрело мгновенно, принеся с собой физическое облегчение.  Да. Я поднимусь сразу на нужный мне этаж. Не хочу становиться мишенью для сотен любопытных глаз, которые тут же начнут препарировать мою реакцию, и категорически не хочу наткнуться на пронзительно-голубой взгляд Серафима. Развернувшись, я пошла прочь от этих дверей, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж школы.  Пока я быстро поднималась по каменным ступеням, пальцы сами потянулись к голове. Мими так старательно возилась с моей прической, укладывая переднюю часть локонов в некую корону из кос, а остальные волны оставляя свободно ниспадать на плечи. Но сейчас мне казалось, что эта идеальная конструкция давит на голову, сжимая череп. Одним нетерпеливым движением я слегка ослабила плетение сзади и пропустила пальцы сквозь тяжелую массу распущенных каштановых локонов, позволяя им еще свободнее рассыпаться по плечам и спине. Сразу стало как-то легче дышать. Напряжение понемногу отпускало, уступая место предвкушению. Поднявшись, я миновала длинный коридор, в самом конце которого высились массивные двери. Они почти один в один повторяли те, что были внизу, но вели сразу на второй ярус, в совсем иное пространство. По негласному правилу Академии, именно там молодежь создавала свой собственный праздник, сбегая от душного официоза первого этажа. Там, внизу, среди почетных лиц и старейшин, нельзя было ни вздохнуть, ни выдохнуть без риска нарушить какой-нибудь древний этикет. Я потянула на себя тяжелые ручки, открыла двери, и... ...меня тут же с головой накрыло жизнью. В лицо ударил взрыв искреннего хохота, многоголосый гул непринужденной болтовни и... о, Шепфа. Запах жареного мяса с пряными травами и сладкой выпечки ударил по рецепторам так мощно, что желудок мгновенно свело.  Кажется, я проголодалась. Шагнув внутрь, я мгновенно растворилась в этой живой энергии молодости. Непризнанные, демоны и ангелы сидели вперемешку, создавая настоящий праздник, надежно скрытый от осуждающих глаз. Перекидываясь шутками, они звенели бокалами и передавали тарелки с закусками. Одни вальяжно развалились в креслах, другие, забыв о манерах, устроились прямо на перилах. А кто-то и вовсе откровенно флиртовал, игнорируя чужие взгляды. То, что нужно. Никаких выверенных поз и фальшивых улыбок. Никакого светского этикета. Никаких политических игр. Только неприлично громкий смех и бесконечный глифт. 

Be A Hero — Euphoria, Bolshiee 🎵

Почти не глядя по сторонам, я медленно двинулась вперед, словно в забытьи. Ноги сами, вопреки всякому здравому смыслу, несли меня к самому краю. К спасительным, но таким обманчивым перилам. Я не до конца понимала, что это был за порыв. Наверное, какой-то незамутненный мазохизм. Но мне до внутренней дрожи, до комка в горле захотелось заглянуть обратно в ту сверкающую пропасть, из которой я только что... нет, не просто ушла. Из которой я трусливо сбежала. Сбежала, чтобы тут же начать судорожно вглядываться в оставленную позади толпу. Я пыталась убедить себя, что не знаю точно, кого именно пытаюсь там отыскать. Но это была ложь. Я знала. Я искала ее. Мои пальцы едва ощутимо коснулись прохладной поверхности балюстрады, ища хоть какую-то опору в этом водовороте чувств. Но я не стала наваливаться на перила, лишь расслабленно вытянула руки вдоль гладкого камня, позволив раскрытым ладоням спокойно лежать на нем. Замерев в этой обманчиво умиротворенной позе, я неотрывно вглядывалась вниз, в мерцающее золоченое марево первого этажа. Где же ты? В висках билась отчаянная мысль, пока глаза скользили по чужим лицам и мельтешащим крыльям. И тут мой взгляд споткнулся. Зацепился, как за невидимый крючок. Сквозь золотое марево проступил знакомый силуэт. До ноющей боли знакомая, неестественно прямая, статная осанка, которая не склонялась ни перед кем и никогда. И эти волосы... Тяжелый, безупречный каскад струящегося холодного золота. Они ложились по спине идеальными волнами платинового шелка, распущенные с тем небрежным, но абсолютным царственным величием, которое было достойно лишь истинного Серафима. Истинный Серафим. Было все-таки в этой женщине нечто непостижимое, выходящее за рамки человеческого понимания. Будто ее соткали не из хрупкой плоти и теплой крови, а из самой сути холодного рассветного неба. Неба, в котором утренний туман сплетается с пронзительным светом далеких звезд. И этот свет ослеплял.  Она была такой... такой... как бы подобрать верное слово?  Если бы нас не связывала общая история... Если бы между нами не пролегала эта длинная, изломанная линия старых обид и невысказанных слов... Если бы между нами не тянулась пропасть выжженного дотла прошлого...  Случись мне увидеть ее сейчас впервые, свободную от груза моих воспоминаний, я бы, наверное, просто... забыла, как дышать. Вот какой она была.  Я бы приняла ее за древнее, сошедшее с фресок божество.  Богиню абсолютной, недосягаемой красоты. Красоты одновременно хрустально-нежной и пугающе властной. Ее фарфоровая кожа словно светилась изнутри мягким лунным сиянием, не тронутым ни единым изъяном земных страстей.  Но за этим сиянием крылась непреклонная сталь. Сталь, которая чувствовалась в каждом ее жесте. Например, в том, как плавно и едва заметно она сейчас склоняла голову, прислушиваясь к собеседнику.  Это была красота высшего порядка. Та, что заставляет миры преклонять колени.  Она сидела там, окруженная ореолом собственного величия, и на ее фоне все вокруг казалось лишь блеклой, выцветшей декорацией. Вот какой она была.  И в этот момент, смотря на это божественное создание, я осознала одно: я прекрасно понимала папу.  В эту женщину действительно было невозможно не влюбиться. Инерция моих мыслей невольно возвращала меня к образу из далекого прошлого. Если даже сейчас, скованная льдом бессмертия, она настолько завораживала, то какой же она была тогда, на Земле? Если представить ее юной, семнадцатилетней девушкой – нежным, едва распустившимся бутоном, чья человеческая жизнь оборвалась на самом взлете? Я знала ответ. Вернее, свято верила, что знаю, выучив наизусть самую любимую, затертую до дыр фотографию.  В той запечатленной ранней юности действительно крылась таинственная, хрустальная прелесть нетронутого снега.  Искренняя улыбка, мягкий, сияющий взгляд, еще не отягощенный вечностью...  Наверное, любой смертный мужчина отдал бы все, чтобы уберечь эту трагично оборвавшуюся чистую красоту.

Stay on the Edge — SHUNÉ 🎵

В детстве я засыпала, судорожно прижимая этот снимок к груди, отчаянно пытаясь почувствовать сквозь глянцевую бумагу хоть каплю материнского тепла. Я изводила тетю и дядю одним и тем же вопросом, с замиранием сердца заглядывая им в глаза:  «Я похожа на нее? Ну скажите, хоть немного похожа?».  И когда с годами детская припухлость ушла, а в зеркале начали проступать ее точеные скулы, ее упрямый подбородок и разрез глаз – я была до сумасшествия, до слез счастлива. Я носила это сходство с умершей матерью как величайшую святыню. Каждый божий день я разговаривала с ней в своих мыслях. Делилась секретами, жаловалась на обиды и в красках представляла, как однажды, за гранью жизни, мы обязательно встретимся, и она с нежностью обнимет меня. Но когда я действительно умерла и попала в свой истинный мир, на Небеса, этот выпестованный годами замок из иллюзий рухнул. Он просто осыпался прахом... нет, не так.  Он со всего размаху разбился вдребезги о непробиваемую стену ее эгоизма. Правда, обрушившаяся на меня здесь, была настолько чудовищной, что мой мозг просто отказывался ее вмещать. Я задыхалась от немой, разрывающей грудь истерики, снова и снова задавая себе один и тот же вопрос:  Как?  Как, во имя всего святого, можно было так поступить? Вначале я отчаянно пыталась найти ей оправдание. Правда. Я цеплялась за любую соломинку, думая: возможно, у нее была причина. Настоящая, веская, неоспоримая причина.  Вопрос жизни и смерти, например.  Я бы, наверное, смогла понять и даже попыталась бы простить, если бы узнала, что я – опасный запретный плод, само существование которого угрожало ее жизни или хрупкому равновесию миров. Но даже так... каким чудовищем нужно быть, чтобы взять дитя, сотканное из первобытной демонической сути, и заставить его расти в слабом людском мире?  Но, черт возьми... причина была даже не в этом. Она оказалась куда прозаичнее, мельче и оттого – еще страшнее.  Никакой великой угрозы.  Никакой высокой жертвы во имя спасения. Никакой «Я сделала это, чтобы защитить тебя». Причина была в ее собственном искаженном эгоизме. В ее уязвленной гордыне. И в конце концов, в ее слепом, ревнивом нежелании делить дочь с Асмодеем.  Ослепленная глубокой обидой на отца, она наотрез отказалась отдавать свое дитя во мрак Преисподней. Убедив себя, что так будет лучше, она приняла самое жестокое решение из всех возможных: стерла мою суть, оторвала от корней и бросила в неведении, вынуждая в одиночку проходить через все, как слепой котенок.  Ведь это намного лучше, чем бороться за меня.  Но самое страшное, самое невыносимое таилось даже не в этом. Разум отказывался принимать тот факт, что все это время она была там, наверху. Сидела на своем золотом пьедестале и хладнокровно наблюдала с Небес за тем, как ее собственный ребенок проходит через настоящий Ад на Земле.  Она слышала каждый мой зов.  Видела каждый мой срыв.  Видела, как я захлебывалась от боли. Как разбивала колени в кровь. Видела все прелести человеческого мира, что ломали меня, демона, день за днем. Видела – и не сделала ни-че-го. Вот так Ребекка Уокер распорядилась моей судьбой.

Stay on the Edge — SHUNÉ 🎵

Вспышка памяти об этом предательстве отравила все.  Теперь, глядя на нее сквозь призму собственной кровоточащей боли, я не видела в ней ничего от той нежной смертной девушки. Возможно, где-то глубоко внутри, под корсетом Серафима, та девочка все еще была жива. Но для меня, брошенной и преданной, она казалась лишь безжалостной богиней, способной ради гордыни пожертвовать собственным ребенком. Что же чувствует он, глядя на нее сейчас?  Мой папа. К моему изумлению, он полюбил ее вовсе не за ту призрачную человеческую чистоту, которую я так долго пыталась в ней отыскать.  Высший демон никогда и не знал той наивной, потерянной девушки с моей любимой фотографии. Их пути пересеклись намного позже, когда от наивной смертной не осталось и следа.  Он полюбил именно эту версию Ребекки.  Властную, несгибаемую, способную на страшные, бескомпромиссные решения. Об их истории официально не писали, но Хабарил, самый чуткий свидетель их любви, поведал мне почти все. С его слов я услышала тонкие детали – те самые нюансы, что никогда не вошли бы в сухие хроники. А кое-что я подхватила сама: из обрывков чужих разговоров, из едва слышного, благоговейного шепота бессмертных, – бережно складывая эту историю по крупицам в единую картину. И чем больше я собирала этих фрагментов, тем яснее становилось: предо мною не просто рассказ о событиях, а живая, дышащая история их страсти, противоречий и тайного притяжения.  К моменту их встречи Ребекка уже была Серафимом, членом совета Цитадели. А он... Асмодеем. Высшим демоном, приближенным самого Сатаны. Жестким, упрямым, привыкшим, что перед его гневом трепещет сам Ад.  Говорят, та судьбоносная встреча случилась на ее первом большом собрании в чине верховного Серафима. На собрании, где собирались все Высшие мира, где поддерживалось Равновесие и утверждался порядок. На рассвете того дня, когда первые лучи лишь коснулись лазурного края Небес, Ребекка приняла благословение Шепфа. Тишина раннего часа была нарушена не звуком, но трепетом самой материи: в этот миг она вознеслась, став верховным Серафимом. Вместе с новым чином на ее чело опустился венец абсолютной власти – ослепительное сплетение света, дарующее право вершить судьбы. За ее спиной, разрезая пространство, развернулись крылья, выкованные из яростного белого пламени. Это сияние было столь нестерпимым, что перед ним меркло само восходящее солнце, признавая превосходство новой силы.  Но времени на созерцание своего триумфа не осталось. Уже к полудню, едва успев принять тяжесть нового статуса, Ребекка переступила порог Цитадели, чтобы открыть свое первое собрание.  Таким образом, две фундаментально разные силы, два непреклонных лидера столкнулись в зале заседаний.  С одной стороны – Асмодей, ожидавший увидеть очередного покорного посланника Небес, а с другой – Ребекка, чье естество изначально не знало, что такое покорность. Высший демон, замер в кресле, словно вальяжный хищник, чья уверенность в исходе охоты была столь же естественна, как и дыхание. На его губах, тронутых печатью вечного превосходства, играла привычная усмешка.  Ведь он заранее просчитал все ходы противника.  Он был готов к ритуалу, доведенному до совершенства, и потому мысленно уже подводил итоги встречи, которая еще даже не началась. Он видел, как мягко, дюйм за дюймом, изогнет эту небесную сталь, обтесывая чужие убеждения под острые нужды Преисподней, пока от идеалов Цитадели не останется лишь послушная тень.  Но не тут-то было.  Стоило Ребекке переступить порог, как все представители темного мира замерли. Они знали: сегодня на светлой стороне воссиял новый Верховный Серафим. Знали, что она уже явилась в Совет, и ждали ее появления. Вот только никто не догадывался, что именно эта гостья станет предвестником их конца. В ее осанке, в глубоких озерах глаз, в спокойном голосе и каждом выверенном движении не было и намека на ту смиренность, к которой они привыкли и на которую так рассчитывали.  Ведь Ребекка Уокер пришла диктовать условия, а не подчиняться чужой воле.

Enemy — Lynn 🎵

С ее появлением многовековой баланс между мирами начал стремительно менять свою форму.  Ведь Цитадель обрела новый, беспощадный голос. То, что веками казалось устойчивым Равновесием, на деле оказалось лишь хрупкой договоренностью, выстроенной на страхе открытой войны.  Ведь Великая война не могла не оставить великих последствий. После нее, стороны действительно долгое время шли по лезвию ножа. Они предпочитали медленное тление открытому пламени, которое способно уничтожить оба мира разом.  Однако это тление никогда не было равным.  Пока в высоких залах Цитадели продолжали говорить о священном Равновесии, Ад методично продвигал свои интересы и неумолимо расширял влияние, раз за разом заставляя Цитадель отступать под натиском Сатаны. Говорят, в те времена Небеса уступали чаще, чем осмеливались признать даже перед самими собой. И происходило это потому, что Шепфа неизменно сохранял принцип невмешательства, считая, что свобода воли детей важнее исхода их битв.  Именно эта позиция создавала иллюзию справедливости.  В действительности же она лишь развязывала руки Сатане, позволяя ему действовать без страха немедленного возмездия. Так, почти незаметно, день за днем, пока Цитадель хранила верность своим принципам, чаша весов склонялась в сторону Преисподней. Но когда во главе Небес встала непреклонная воительница, прежний порядок оказался под вопросом. Ее появление стало не просто сменой фигуры на доске, а началом пересмотра самих правил игры. Так, шаг за шагом, Ребекка Уокер переписывала историю, возвращая Свету его утраченную силу. Отныне вопрос стоял уже не в том, чтобы удержать хрупкий статус-кво, к которому привыкли оба мира. Речь шла о пересмотре самого понимания Равновесия – о возвращении баланса,основанного не на уступках и осторожных компромиссах, а на силе и ясной, непоколебимой воле. И именно в этом заключалась ее опасность. Ребекка Уокер не собиралась поддерживать иллюзию мира, за которой веками скрывалось неравенство. Она намеревалась изменить саму конструкцию игры, лишив Ад привычного преимущества. Так она и стала главной проблемой Преисподней. И не потому, что была сильнее, а потому, что больше не соглашалась играть по старым правилам. Ведь она попросту не знала, что значит уступать.  Там, где прежде Небеса склоняли голову в поисках мира, она выставляла ультиматумы. И делала это с такой холодной точностью, что каждый ее довод звучал как окончательное решение, а не как предмет для обсуждения. Она выдвигала интересы Цитадели с такой неумолимой силой, что само пространство вокруг нее напрягалось от внутреннего давления, а любые попытки манипуляции разбивались о ее непреклонную волю. Эпоха уступок подошла к концу.  Теперь каждое слово Цитадели звучало не как просьба, а как закон. И именно это заставило Высшего демона пересмотреть привычные расчеты: порядок, который он привык контролировать и просчитывать, стал ускользать из-под его рук. Старые стратегии теряли силу, выверенные ходы уже не срабатывали. Впервые за века он понял, что перед ним стоит не очередная небесная марионетка, а сила, способная бросить вызов самому Аду. Все началось с едва уловимого напряжения, которое он поначалу принял за обычный интерес к достойному противнику. Он наблюдал за ней, пытаясь найти привычные ангельские слабости, но вместо этого встречал неожиданный вызов. И этот вызов заключался не в резкости ответов, и даже не в попытках доказать свое превосходство – с этим он умел справляться, – а в ее равнодушии, которое лишало его привычного чувства власти и делало любые попытки воздействия бессмысленными, заставляя прислушиваться к тому, чего он никогда раньше не замечал. Таким образом, день за днем, встреча за встречей напряжение между Асмодеем и Ребеккой – между Тьмой и Светом, Небесами и Преисподней – лишь нарастало. И чем чаще они сталкивались, тем очевиднее становилось: уступать не намерен никто. Никто не хотел отступать. Никто не собирался поддаваться. Демоны провоцировали и манипулировали, пытаясь вернуть привычное преимущество. Но Цитадель больше не реагировала на их выпады прежним образом. Теперь она зеркалила их тактику, доводя каждую уловку до абсурда своей ледяной бескомпромиссностью. Менялись стратегии. Менялись планы. Менялись роли и расстановки сил. Но неизменным оставалось одно – жажда власти. Жажда превосходства. Жажда одержать верх не только в споре, но и в самом праве определять будущее миров.  И, как рассказывал Хабарил, именно в этом непрерывном столкновении Тьмы и Света зародилось первое странное чувство, которому Высший демон еще не умел дать имени. Оно возникло не внезапно, а медленно – как трещина в камне, которую сначала невозможно разглядеть, но невозможно и остановить. Высший демон, сам того не осознавая, начал уступать там, где раньше не допустил бы ни малейшего компромисса, и внимательнее прислушиваться к ее словам, чем когда-либо прежде, вызывая тем самым недоумение как в Аду, так и в Цитадели.  Он начал замечать детали, которые раньше скользили мимо его сознания, не оставляя ни следа. Например, то, как свет играет на ее крыльях, когда она меняет положение тела. То, как она умудряется вести диалог, не теряя ни капли достоинства. То, как едва заметная улыбка играет на ее губах, когда она предугадывает его намерения. То, как тонкая игра эмоций отражается в ее глазах. Он все чаще ловил себя на том, что начал искать ее фигуру в зале раньше, чем начиналось заседание. Искать ее реакцию еще до того, как она успевала сделать шаг или произнести фразу. И это желание постепенно наполняло его мысли, смещая акцент с обычной стратегической борьбы на что-то куда более личное. 

Who Do I Call Now? — Sofia Camara 🎵

Каждая пауза, каждое движение, каждый незначительный жест Ребекки начали приобретать для него вес, который невозможно было игнорировать, потому что в них появлялся смысл, прежде не существовавший, и с того момента встречи перестали быть просто встречами. Каждый раз, когда он думал, что разгадал ее, она находила способ удивить его снова. Сначала это проявлялось во взглядах, в молчаливых паузах, в едва уловимых намеках, которых не было в речах других посланников, и в легких, случайных прикосновениях, которые раньше он не считал значимыми. А потом, в один день, Ребекка впервые без спора согласилась на условия союза, и это мгновение перевернуло все привычное течение их противостояния. Тогда он сдался. Сдался, впервые осознав, что его ум, всегда точный и выверенный, утратил способность предугадывать шаги.  По крайней мере, одной-единственной женщины. А значит, утратил и власть.  Власть над ее решениями, над ситуацией и... над собой. Впервые за века он ощутил, что все, что казалось ему неизменным и подчиненным, теперь ускользает, оставляя только шлейф безумного притяжения, которое он не мог ни остановить, ни контролировать. И с этого момента некогда официальные и политические заседания в стенах Цитадели уступили место тайным встречам, наполненным смесью скрытой нежности, жажды обладать и нежелания уступать. Высший демон, привыкший добиваться всего своей волей, наслаждался этой игрой на грани, наблюдая, как лед в ее глазах медленно таял, уступая место истинному огню. Это была любовь, выкованная из противоречий, страсть, в которой они оба сгорали дотла, чтобы возродиться вновь. Возродиться... чтобы дать жизнь мне.  Глядя на нее сейчас, отстраненную и идеальную, было невыносимо трудно поверить, что эта женщина могла сгорать от любви. Но сам факт моего существования был тому неопровержимым доказательством. Доказательством того, что чудо произошло.  Говорят, зачатие между ангелом и демоном – процесс почти невозможный, ведь их энергии постоянно конфликтуют, уничтожая друг друга. И чтобы вопреки этому хаосу зародилась жизнь, нужен невероятный, сносящий все законы мироздания выброс истинных чувств.  Думая об этом, я понимаю, что являюсь плодом их великой любви. И от этого осознания сердце сжимается еще больнее. Ведь, будучи результатом столь всепоглощающего чувства, я могла бы расти в полноценной семье. Купаться в этой любви, быть частью своего истинного мира, засыпать под мамины колыбельные и сидеть на плечах у отца...  Как? Как можно отторгнуть ребенка, рожденного от любимого мужчины?  От одной только мысли, что внутри меня зажглась бы крошечная искра новой жизни, моя душа наполнялась бы трепетом. Я бы уже любила эту невидимую клеточку всем своим существом. Я бы разговаривала с ней по ночам, гладила бы живот, сплетая из своей нежности невидимый щит, способный укрыть ее от всего мироздания.  Мое материнство началось бы уже тогда... с первым ударом крошечного сердца внутри моего.  И как... как можно было добровольно разорвать эту сакральную связь? Я никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не смогла бы отказаться от своего ребенка. Будь он еще под сердцем или уже на моих руках – это неважно. Для меня не существует условий, при которых я могла бы оставить его. Возможно, я рассуждаю так только потому, что сама никогда не знала этой любви... я не знаю. Возможно, моя отчаянная потребность защищать гипотетического ребенка – не что иное, как крик моей собственной, искалеченной души.  Души, которая прямо сейчас, сквозь старые шрамы, хотела лишь одного.  Вики, только не говори, что...  Да. Впервые за все время моего существования я почувствовала пугающее, робкое желание забыть обо всем.  Вики, я не смогу собрать тебя по кусочкам еще раз. Шагнуть сквозь боль.  Дать шанс нам обеим. Шанс обрести то, чего у меня никогда не было.  Не делай этого. Раньше меня сжигали обида и ненависть.  Узнать, что родная мать лишила меня не только себя, но и отца, обрекая на земной Ад... такое ведь не прощают? Но сейчас ненависть испарилась, оставив после себя лишь странную, тягучую тоску. Прямо сейчас я готова была отдать вечность, лишь бы оказаться в ее объятиях.  Твоя мать не умеет обнимать. Возможно, она совершенно не умела быть матерью. Но мне так отчаянно хотелось, чтобы она прижала меня к себе. Хотелось почувствовать тепло ее рук, уткнуться лицом в ее плечо и вдохнуть запах ее волос. Хотелось, чтобы она погладила меня по голове, заслонила собой от всего мира и тихо шепнула: «Я здесь, моя маленькая. Я с тобой». Я почувствовала, как внутренняя «Я» замерла, парализованная этим внезапным предательством с моей стороны. Для нее, прошедшей через земные круги Ада, знающей на вкус горечь предательства и холод одиночества, мое желание простить было равносильно самоубийству. Но я не могла. Больше не могла.  Я вдруг... в эту самую секунду... с кристальной ясностью осознала эту черную пустоту внутри себя. Этот извечный, сводящий с ума голод по любви, которую у меня отняли при рождении. И мне отчаянно хотелось ее заполнить.

***

Хочешь исцелиться с помощью той, кто сама же и нанесла эту рану?  Да. Это она создала эту пустоту в тебе.  Именно поэтому... я хочу заполнить ее именно ею.  Но ты можешь сделать это сама. Не могу.  Можешь. Тебе не нужен никто, чтобы чувствовать себя целой.  ... Заполни эту дыру своей силой, своей гордостью, чем угодно... но не ею! ... Сначала Люцифер, теперь она? Снова ищешь спасения в ком-то другом?  Люцифер?  Да, Люцифер.  Посмотри, к чему это привело.  ... Ты снова на краю, Вики.  Ты снова готова отдать себя всю, лишь бы на секунду почувствовать, что ты кому-то нужна. Я... Ты. Можешь. Можешь самостоятельно заполнить эту пустоту.  Без них.  Без этой вечной зависимости от чужого взгляда и тепла.

Tom Odell — Can't Pretend 🎵

Скажи... если бы у меня все это было...  Если бы я выросла в любви...  Стала бы я когда-нибудь настолько болезненно, разрушительно привязана к Люциферу? Скажи.  Моя нездоровая, почти наркотическая зависимость от него...  Она ведь родилась из этого самого первобытного голода?  Он ведь стал для меня всем и сразу.  Как новорожденный младенец, делающий первый вдох и получающий от родителей абсолютное принятие, так и я получила свой первый глоток кислорода от него. Когда моя старая земная жизнь рухнула, именно он выстроил мой новый мир из пепла. Я, сама того не замечая, начала зависеть от его одобрения, от его взглядов, от каждого его слова.  Он дал мне опору, когда земля крошилась под ногами. Научил дышать, когда я задыхалась от собственной неприкаянности.  Он заменил мне всех.  Стал моим наставником, моим жестоким мучителем и моим личным богом. Он дал мне знания, защиту, боль и наслаждение.  Он дал мне все. Как ребенок, который безраздельно принадлежит тем, кто дал ему все, я стала принадлежать Люциферу. Зачем... Зачем же он так поступил? Зачем своими руками разрушил тот единственный, хрупкий мир, в котором я наконец-то почувствовала себя дома? Взгляд, ведомый старой, въевшейся под кожу привычкой, инстинктивно прошил толпу насквозь. И, конечно же, нашел его – словно в этом зале больше никого и не было. Мне даже не пришлось искать его лицо. Ибо наши глаза встретились в ту же секунду. Он уже смотрел на меня. Тяжело, неотрывно, словно ждал этого момента. И в эту самую секунду, под этим давящим, почти осязаемым весом его глаз внутри что-то тихо, но непоправимо надломилось. Я даже не сразу осознала, что именно произошло. Просто вдруг ощутила, как кожу обжигает влагой. Горячие, совершенно неконтролируемые слезы. Они хлынули так предательски... Тщательно выстроенная плотина из запертых чувств просто рухнула в одно мгновение. Зачем ты так поступил? Воздух в легких внезапно закончился. Физически не в силах больше выдерживать эту зрительную пытку, я заставила себя разорвать наш контакт. Только бы исчезнуть. Подальше от балюстрады, от этого золоченого марева и от его тяжелого взгляда. Ноги сами понесли меня назад. Я почти бегом выскользнула в те же тяжелые двери, через которые вошла сюда всего несколько минут назад. Хотя теперь казалось, что там, у перил, я оставила целую прожитую вечность. Снова. Оказавшись в пустом коридоре, я метнулась к ближайшему зеркалу и судорожно, со злостью вытерла влагу со щек, размазывая слезы. Вглядываясь в собственное покрасневшее отражение, я мысленно прокричала вопрос: Какого дьявола сегодня вообще творится? Мои чувства... они словно взбесились.  Откуда берутся эти совершенно непрошеные эмоции?  Меня кидало из крайности в крайность с такой силой, что кружилась голова. Почему я то и дело плачу, как сломанная кукла?  Откуда эти дикие качели?  Очнулась, наконец?  Что за чертовщина? Ты только что чуть не простила женщину, которую должна искренне ненавидеть до последнего вздоха.  Женщину, которая предала тебя и хладнокровно швырнула в самый мучительный Ад, на который только была способна.  Почему я вообще так задумалась о ней? Как это произошло? Как я могла позволить себе зайти так далеко?  Я же просто... просто наблюдала. Мой взгляд просто скользил по залу и зацепился за знакомый силуэт.  Но почему? Почему вид этой идеально ровной осанки вдруг сработал как... триггер? Это казалось нелогичным, почти абсурдным.  Я не собиралась ее прощать. Я не планировала копаться в истоках своей привязанности к Люциферу или анализировать прошлое.  Это произошло само собой, против моей воли. Просто от одного взгляда на нее. Но почему... почему вдруг сквозь всю броню... прорвалось это отчаянное, жалкое желание? Откуда в моей душе, в этом пепелище, нашлось место для мысли о том, чтобы все забыть и дать ей шанс? И самое страшное... кажется, в какой-то изломанной, отчаянно ищущей любви части своей души, я ее уже простила. Меня сейчас просто разорвет от твоей правильности.  Господи. Ну тошнит же уже.  — Да замолчи ты! — вырвалось неожиданно.  Черт. Я, наверное, схожу с ума. Это было похоже на изощренную пытку: будто все, в чем я боялась признаться… все что я спрятала на дне души… вдруг начало вырываться наружу, затапливая мой разум. Да что со мной не так?! Эти проклятые слезы все не переставали течь.  Хватит строить из себя жертву! Я прерывисто дышала, обмахивая лицо дрожащими ладонями, пытаясь хоть немного остудить горящую кожу. Задыхаясь в этой эмоциональной клетке, я бросилась к ближайшему окну, распахнула створки и жадно втянула в себя ледяной ночной воздух. Бедный Рафар. Представляю, как он сейчас кусает локти.  Столько усилий, столько терпения ... и ради чего?  Чтобы ты, едва завидев мамочку, снова превратилась в эту лужу? Замолчи, Господи.  Он, наверное, уже проклял тот день, когда решил помочь тебе на Земле. В голове созрел единственный логичный план: мне категорически нельзя оставаться сейчас наедине с собой. И уж тем более – наедине с Люцифером, пока я окончательно не потеряла контроль. Я просто чертовски, до тошноты устала реветь и искать спасения в холодном ночном воздухе.  О, да-да. То терраса, то окно. Наша святая великомученица любит искать спасения у сквозняков. Черт бы тебя побрал.  Пора взять себя в руки. Простояв несколько долгих минут у окна, вслушиваясь в загнанный стук собственного сердца, я наконец пришла в себя. Холод отрезвлял. Я глубоко вздохнула и развернулась обратно.  Толкнув тяжелые створки, я снова шагнула в гудящее голосами пространство.  Шагнула с одной-единственной установкой: не думать. Ничего не анализировать. Я буквально приказала себе оглохнуть к собственным мыслям, наспех возводя внутри глухую бетонную стену. Стоило только на долю секунды ослабить хватку, позволить себе снова уйти в себя – и эта выкручивающая наизнанку буря эмоций непременно сбила бы меня с ног.  Нет уж. Хватит. Чтобы не дать мозгу ни единого шанса на рефлексию, я сосредоточилась исключительно на внешнем. На шелесте платьев, звоне бокалов, обрывках чужих смешков. Я скользила взглядом по толпе механически, категорически запрещая себе смотреть туда. Куда нельзя.

Out of My Hands — shy martin 🎵

И эта тактика сработала. Мой блуждающий взгляд, отчаянно ищущий хоть какой-то безопасный якорь в этом море лиц, выхватил знакомый силуэт. Мими. Моя яркая, живая Мими. Одно только ее присутствие здесь уже было спасительным глотком нормальности. А секундой позже, буквально в полушаге от нее, фокус моего зрения выхватил Лесли. Не давая себе ни единой секунды на колебания, я решительно направилась прямо к ним, словно в центре их шумного круга находилось мое единственное спасение от самой себя. Хотя... так оно и было. Стоило мне сделать к ним шаг, как Лесли радостно взвизгнула и буквально бросилась мне на шею. Она обхватила меня руками и навалилась всем своим весом, едва не сбив с ног. От этого внезапного, шумного и совершенно бесцеремонного объятия мне вдруг стало чуточку легче. Тяжесть ее тела словно заземляла меня, выдергивая из паутины нахлынувших эмоций. Я невольно улыбнулась, похлопывая ее по плечам, а когда поверх ее плеча мой взгляд упал на Мими – улыбка стала еще шире. Дьяволица полулежала на бархатном диванчике с такой безмятежной, блаженной и глупой улыбкой, что уголки моих губ сами собой поползли вверх.  Это была первая искренняя, теплая эмоция за весь этот проклятый вечер. Сделав судорожный вдох, я быстро пробежалась глазами по остальным. В нескольких шагах от нас Ости о чем-то увлеченно и довольно резко спорила с Лакримой. А Мелисса...  — А где Мел? — спросила я, осторожно, буквально по миллиметру высвобождаясь из ее удушающе-горячего захвата. Лесли тут же изменилась. Вся ее шумная, бьющая через край веселость вдруг резко схлынула, уступив место внезапной сосредоточенности.  Она подалась вперед. Я почувствовала, как ее пальцы крепко вцепились в мое предплечье, а губы оказались у самого моего уха. — Она сейчас с Нибрасом... Разговаривают, — ее шепот буквально вибрировал, пропитанный таким неподдельным, светлым восторгом, что меня пробрало. — Шепфа... Вики, я так держу кулачки. Хоть бы они оставили малыша! Малыш. Это слово вызвало боль.  — Я... я тоже очень на это надеюсь, — мой голос прозвучал едва слышно, а слабая улыбка растаяла, так и не успев коснуться глаз. — Ты где вообще была? Она искала тебя, — пробормотала Лесли. Она медленно скользнула ладонями с моих предплечий вниз, пока не нащупала пальцы, лениво переплетая их со своими. Я разомкнула губы, собираясь что-то ответить, но она не дала мне и шанса. — Ты... — Лесли осеклась. Она резко подалась вперед и нахмурилась. Ее взгляд стал острым; она впилась в мое лицо, словно пытаясь разглядеть в зрачках то, что я так тщательно пыталась скрыть. — Ты что, плакала? — Лесли! — звонкий окрик Мими разрезал воздух, заставляя ту вздрогнуть и на мгновение выпустить мою руку, оборачиваясь на звук. Что это с ней?  Она что... пьяна? — Да что такое?! — проворчала Лесли. Она подошла к ней, на ходу поправляя сбившиеся волосы, а затем бросила на меня быстрый взгляд. — Я не знаю, что на нее нашло, — в ее голосе смешались усталость, злость и какая-то растерянность. Я подошла к ним и рухнула в кресло рядом с Мими, чувствуя, как напряжение, сковывавшее позвоночник внизу, наконец-то начинает отпускать. — Смотри, вообще в неадеквате.  Мими лежала на диванчике, свесив одну ногу в туфельке и задумчиво накручивая темный локон на палец. Ее взгляд был устремлен куда-то в хрустальные подвески люстры, а на губах играла такая глупая улыбка, что я засмеялась. — На. Выпей, — Лесли буквально втиснула стакан в мои руки, заставив озябшие пальцы силой сомкнуться вокруг прохладного, чуть запотевшего стекла. — А то вид у тебя... странный.  Хмыкнув – вышло как-то надтреснуто и совсем на меня не похоже, – я послушно поднесла край к губам и делала первый глоток. Терпкая, обжигающая горечь тут же прокатилась по горлу, оседая в желудке тяжелым теплом. Я физически почувствовала, как этот жар мгновенно впитывается в кровь.  Затем посмотрела на подругу.  — Мими? — позвала я, склонив голову. Я попыталась поймать ее расфокусированный, плавающий где-то под потолком взгляд. — Ты в каком измерении сейчас витаешь? Она медленно перевела на меня взгляд. Ее глаза блестели так ярко, словно внутри зажгли сотню свечей. — Вики… — протянула она с придыханием, от которого я едва не подавилась. — Ты видела Дамиана сегодня? Я удивленно, почти комично изогнула бровь, замерев со стаканом у самых губ. — Да... видела, — ответила я, тщетно пытаясь уловить ход ее мыслей. Мими вдруг запрокинула голову и счастливо, переливчато рассмеялась, закинув руки за голову в абсолютно расслабленном жесте. — Он такой… дерзкий. Ты видела, как он смотрел на Соннелона?  Она точно выпила. — Шепфа, я думала... — продолжила она, — я прямо там, за этим чертовым столом, лужицей растаю. Он мне так нравится, что аж под... ребрами щекочет… — мечтательно выдохнула она.  Я как раз поднесла бокал к губам и сделала глоток, когда эти слова сорвались с ее губ. Глифт пошел не в то горло. Я судорожно закашлялась, прижимая ладонь к груди, пока в голове эхом отдавалось:  «Он мне так нравится».  — Что?! — я наконец обрела голос. — Вот! — Лесли многозначительно ткнула в сторону Мими пальцем и скрестила руки на груди, обращаясь ко мне. — Вот о чем я говорю! На моих губах сама собой расцвела широкая, ошарашенная и до невозможности теплая улыбка. Я подалась вперед, все еще не веря своим ушам.

Falling Uphill — Bela V 🎵

— Да брось, Лес, она точно выпила, — негромко отозвался Драэль, материализуясь рядом с нами.  Он приобнял Лесли за плечи, притягивая к себе, и тепло улыбнулся мне, коротко кивнув в знак приветствия. Я улыбнулась в ответ.  — Ты просто не заметила, когда это случилось. — Да нет же! — Лесли обреченно взмахнула руками, едва не задев его лицо. — Я сидела к ней вплотную, понимаешь? Буквально локоть к локтю! Она едва пригубила этот чертов бокал, сделала пару несчастных глотков. Всего два глотка вина, Драэль, два! И все! А через пять минут ее понесло. Я не знаю, что за аномалия тут витает, но у нее крышу сорвало на ровном месте, и не смей мне доказывать обратное! Мы с Драэлем молча слушали, как она тараторила, буквально задыхаясь от собственного возмущения. В ее голосе дрожала такая острая несправедливость, словно она в одиночку билась об стену, не зная, какие еще привести доказательства, чтобы мы наконец ей поверили. — Нет, ты только вспомни, как он стоял там, перед Вельзевулом, — снова начала Мими, широко разведя руки в стороны и требуя безраздельного внимания. Драэль расхохотался так заразительно, откинув голову назад, что мы с Лесли не выдержали и тоже сорвались на смех. Напряжение последних секунд лопнуло, как мыльный пузырь. Глаза Мими, обычно метавшие молнии при одном упоминании Дамиана, сейчас сияли почти щенячьим восторгом.  — Эти закатанные рукава, эти скулы... Шепфа, Вики, я бы прямо там... наплевав на всех этих напыщенных снобов, вцепилась бы в его рубашку и... — И что бы ты сделала, дьяволица? — раздался вдруг над нами хрипловатый, насмешливый голос. Я вздрогнула от неожиданности, а Мими медленно перевела взгляд наверх. О, Шепфа... Позади нашего дивана, небрежно опершись предплечьями на спинку, стоял Дамиан. В его глазах плясали привычные шальные искры, а на губах играла та самая дерзкая ухмылка, от которой половина школы теряла рассудок. Он явно ожидал, что Мими сейчас вскочит, пошлет его к демоновой матери и обольет вином за подслушивание. Он даже чуть отстранился, готовясь к атаке. Но произошло то, чего не ожидал никто. И меньше всего – сам Дамиан. Вместо того чтобы вспылить, Мими расплылась в счастливой, обезоруживающей улыбке. Она грациозно потянулась к нему, словно кошка, перекинула руку через спинку дивана и, не стесняясь, ухватила его за ворот той самой черной рубашки, о которой только что распиналась. — Ты нашел меня, — промурлыкала она так нежно, что у меня мурашки пробежали по рукам. Дамиан замер. Его знаменитая ухмылка дрогнула и медленно сползла с лица. Он уставился на Мими так, словно видел ее впервые в жизни.   — Нашел... — осторожно ответил он, явно не понимая, где подвох и откуда сейчас прилетит удар. Он рефлекторно перехватил ее запястье, но не убрал руку от своей груди, а лишь недоверчиво скользнул взглядом по ее расслабленному лицу. — Я скучала, — добила его Мими, чуть потянув воротник на себя, заставляя Дамиана наклониться ниже. — Там, внизу, было так невыносимо скучно без тебя. Почему ты не подошел раньше? Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. Лицо высшего демона, грозы Академии, в этот момент выражало первозданный шок. Его глаза слегка расширились, а кадык нервно дернулся. Невольно переведя взгляд на Лесли, я заметила, что она застыла с тем же выражением лица, что и Дамиан. Она переводила ошарашенный взгляд с Мими на Дамиана, словно пыталась осознать, в какой момент привычный миропорядок рухнул, превратив неприступную дьяволицу в воплощение ласки.  — Уокер, — хрипло позвал Дамиан, не отрывая руки от ладони Мими. — Сколько она выпила?  Я даже не успела ответить.  Мими резко, с неожиданной силой потянула его на себя за расстегнутый ворот рубашки и не давая ему опомниться, впилась в его губы жадным поцелуем, стирая все те границы, которые так старательно выстраивала между ними все это время.  Милосердный Шепфа.  На долю секунды Дамиан оцепенел. Его руки, инстинктивно взметнувшиеся, чтобы опереться о спинку дивана, замерли в воздухе. Но этот ступор длился ровно одно жалкое мгновение. Издав тихий рык, он зарылся пальцами в ее темные волосы, притягивая Мими к себе так безжалостно крепко, словно боялся, что она растворится в воздухе. Он перехватил инициативу, и поцелуй мгновенно стал глубоким и настолько откровенным, что воздух вокруг них буквально заискрил от напряжения. Слыша только сумасшедший стук собственного сердца, я поспешно отвернулась и наткнулась взглядом на Лесли. Она смотрела на них, не мигая, и застыла, приоткрыв рот в немом «о». Мы на мгновение встретились глазами. В ее взгляде плескался тот же немой вопрос: «Это правда происходит наяву?» Драэль, еще минуту назад буквально взрывавшийся от хохота, теперь замер с такой кривой и многозначительной усмешкой, в которой читалось пополам неверие и негласное одобрение: «Ну наконец-то, дождались».

Out of My Hands — shy martin 🎵

Затем с коротким смешком он отвернулся, по-хозяйски закидывая руку на плечо остолбеневшей Лесли. Этим жестом он буквально вынудил ее развернуться вместе с ним, подальше от интимной сцены. Не теряя невозмутимости, он подцепил с тарелки крупную виноградину и лениво закинул ее в рот, смакуя момент. Лесли же двигалась рядом с ним абсолютно механически. Она переставляла ноги так неуклюже, будто в одно мгновение разучилась ходить, а ее взгляд, пустой и ошарашенный, все еще был прикован к пустоте перед собой. Казалось, ее сознание просто отказалось обрабатывать увиденное, оставив вместо себя лишь послушное, лишенное координации тело. И тут я наткнулась на Ости. И, клянусь Шепфа, это зрелище чуть не стоило мне остатков самообладания. На лице нашей вечно ледяной принцессы, застыло выражение столь искреннего шока, что ее маска аристократки дала окончательную трещину. Она стояла неподвижно, и, Дьявол, у нее действительно отвисла челюсть. Глядя на нее, я едва не сорвалась на смех: если уж Ости впала в такое состояние, значит, мир действительно сошел с ума. И ведь это правда.  Одно дело – наблюдать за их бесконечными словесными перепалками, и совсем другое – стать свидетелем того, как эти двое наконец-то дорвались друг до друга, снося все барьеры прямо посреди зала. — Больная! Мими, ты что творишь?! — вдруг вскрикнула Лесли. Ее голос прозвучал так резко, что пара ангелов неподалеку испуганно вздрогнули и обернулись. Оставив позади Драэля, который наслаждался зрелищем с двусмысленной ухмылкой, она пришла в себя, покончив с ролью безмолвной статуи.  Она явно была готова устроить разбор полетов прямо здесь и сейчас. Когда они наконец оторвались друг от друга, между ними, казалось, все еще проскакивали видимые искры.  — Дьяволица, — этот хриплый шепот Дамиана прозвучал так близко, что я невольно вжала голову в плечи. За ним последовала череда жадных, тяжелых вздохов. Было слышно, как оба борются с собственным дыханием, пытаясь вернуть контроль над телом, но легкие будто отказывались работать. Каждый их вдох отдавался во мне странным резонансом. Я почти физически ощущала невидимые искры, которые все еще метали молнии в пространстве между ними. Кажется, прошло минут тридцать. Может, меньше. Может, больше. Время после того поцелуя потекло странно – вязко, тягуче, как густой мед, в котором застряли все мы. Мими действительно будто сошла с ума.  Едва их губы разошлись, она не отстранилась. Не отпустила его. Наоборот, с неожиданной для ее хрупкой фигуры силой, она навалилась на Дамиана. Я видела, как он невольно качнулся назад, переступая ногами, чтобы поймать равновесие под ее весом. Ее тонкие пальцы, только что ласкавшие его воротник, теперь мертвой хваткой вцепились в его шею, сплетаясь на затылке. Она буквально душила его в своих объятиях, притискиваясь так близко, будто пыталась врасти в него, стать единым целым под взглядами всех присутствующих. Дамиан в первые мгновения замер. На его лице читалась почти комичная растерянность. Он будто пытался сопоставить происходящее с привычным образом Мими, той самой язвительной дьяволицы, которая еще вчера готова была испепелить его взглядом. Потом его губы тронула улыбка. Осторожная. Неверящая. А затем, я это отчетливо увидела, как его улыбка стала иной. Более мягкой, настоящей и... такой счастливой.  Но вместе с этим пришло и другое: ему стало… трудно. Физически. Она буквально повисла на нем, всем телом обвивая его торс, несмотря на длинное платье, которое путалось у ее ног и цеплялось за край дивана. Ее руки держали его крепко, слишком крепко. В какой-то момент он даже тихо хмыкнул. Но, кажется, не от смеха. А от того, что воздуха стало не хватать. Его дыхание стало прерывистым и тяжелым.  Ведь Мими не давала ему ни дюйма личного пространства. И будто услышав его немую мольбу, к нам подбежал один из учеников. Запыхавшийся, и какой-то напряженный. У него был робкий, едва слышный голос. Он промямлил, что Дамиана срочно зовет Вельзевул.  О, если бы не этот спасительный приход, я не уверена, что Мими когда-либо выпустила бы его из своего плена.  Хотя... она и после этого не собиралась разжимать пальцы. Мы с Лесли и Ости переглянулись. Признаться, мы уже просто устали поражаться. Каждое новое движение этой несносной девчонки – от этого безумного поцелуя до удушающих объятий – выбивало почву у нас из-под ног. Дамиан попробовал осторожно высвободиться. Сначала мягко – погладил ее по спине, что-то тихо сказал, наклонившись к ее уху. Потом чуть настойчивее... но ей было все равно. Она повисла на нем, словно экзотический ленивец, и не собиралась отпускать.

Out of My Hands — shy martin 🎵

— Мими! — крикнула Лесли, протянув руки, пытаясь разжать ее хватку, но Мими упорно не отпускала Дамиана.  — Я пойду с тобой, — упрямо сказала она. Дамиан усмехнулся так, будто не верил в происходящее и провел рукой по волосам, которые она успела растрепать до полной неузнаваемости. Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло, тая от этого непривычного зрелища, и я едва не задохнулась от прилива нежности к ним обоим. Лесли, которая еще недавно пылала праведным гневом и ворчала, что завтра Мими сгорит со стыда, вдруг резко переменилась. Она замерла, и в ее глазах, обычно таких живых и озорных, блеснули слезы. — Шепфа, надо было взять с собой камеру, — пробормотала она, шмыгнув носом. — Мы обязаны были это запечатлеть... И для истории, и чтобы эта негодяйка не вздумала завтра все отрицать. Ости же, пережив первый шок, лишь обреченно вздыхала, качая головой. В этом жесте было все: и осуждение, и признание неизбежного. Спустя пару минут, Дамиан снова попытался мягко отстраниться, бормоча, что отец не любит ждать, но Мими лишь упрямо качала головой. Она терлась щекой о ткань его рубашки, жмурилась от удовольствия и что-то тихо мурлыкала себе под нос. Это было… поразительно нежно. И совершенно несвойственно ей. Потом ученик вернулся во второй раз. Теперь он выглядел по-настоящему напуганным. Видимо, Вельзевул уже начал терять терпение, и гнев Высшего демона обрушился на гонца. Дамиан бросил на нас взгляд, полный немой мольбы. В его глазах читалось: «Помогите, я не могу просто стряхнуть ее на пол». Нам пришлось вмешаться. Даже Драэль, отставив в сторону свою иронию, подошел, чтобы помочь нам разомкнуть эти стальные объятия. Мы уговаривали ее, тянули за руки, обещали все на свете, пока наконец Мими, издав обиженный вздох, не разжала пальцы. Дамиан выдохнул так глубоко, что я почти услышала, как воздух выходит из его легких. Он замер на мгновение, глядя на Мими и улыбнулся.  Самой теплой, самой искренней улыбкой, на которую был способен.  Мими обессиленно полулежала на диванчике (или даже сползла на ковер, я уже не понимала), платье рассыпалось вокруг нее темной волной. Она смотрела на него снизу вверх – широко распахнутыми глазами, в которых светилась такая беззащитная, чистая радость, что у меня внутри что-то сжалось. Дамиан быстрым, почти лихорадочным движением привел в порядок растерзанный воротник и взлохмаченные волосы, возвращая им хоть какую-то форму, и, напоследок обернувшись,стремительно вышел из зала. Последний его взгляд на нее был удивительно мягким и нежным. В нем больше не осталось ни насмешки, ни привычной дерзости. Только потрясенное счастье. — Я... не знаю. Я... просто вдруг так сильно захотела, — Мими произнесла это с той же сонной, запредельно мечтательной улыбкой, которая, казалось, приклеилась к ее лицу. Мы уже стояли у фуршетного стола, заполняя желудок сладкой выпечкой и ягодами. Лесли вовсю отчитывала ее, включив режим строгого родителя. Я же просто стояла рядом, сотрясаясь от беззвучного смеха и тщетно пытаясь принять серьезный вид под предупреждающими взглядами подруги. Даже не представляю, какой хаос начался бы, будь здесь Ости с ее колючим характером. К счастью, она вовремя переключилась на Лакриму и сейчас увлеченно с ней болтала. — О чем сплетничаете, дьяволицы?  Этот голос, пропитанный знакомой бархатной, лукавой хрипотцой, обычно не сулившей ничего хорошего, возник из ниоткуда, просочившись сквозь гул толпы. Мы синхронно обернулись, и на губах невольно расцвели улыбки.  Ади материализовался за нашими спинами так бесшумно, словно сама тень сгустилась в его высокую, изящную фигуру. В его взгляде, как и всегда, плясало то самое игривое пламя, которое обычно служило предвестником какой-нибудь изысканной пакости. Он протянул руку и ловкими, почти воровскими пальцами перехватил эклер прямо из рук опешившей Лесли. Он замер на секунду, разглядывая кремовую верхушку, а затем неспешно откусил добрую половину, прикрыв глаза от удовольствия. Затем, все так же невозмутимо, его тяжелая рука по-хозяйски опустилась на плечо Лесли, притягивая ее к себе. Она лишь коротко фыркнула, выражая напускное недовольство, но отстраняться не стала. Лишь привычно закатила глаза, принимая эту его бесцеремонную нежность как нечто само собой разумеющееся. — Ну и как вам вечер? — Ади протянул это слово сладко, почти нараспев, и его губы медленно, миллиметр за миллиметром, растянулись в той самой фирменной, хищной усмешке. — Кажется, сегодня бал удался на славу, м? Его ярко-зеленые глаза лихорадочно блестели, отражая огни люстр с каким-то маниакальным самодовольством. Сначала его внимание остановилось на Мими. Заметив ее расфокусированный взгляд и непривычную мягкость черт – полное отсутствие ее извечных ядовитых колючек, – Ади едва заметно дернул уголком рта. В этой ухмылке читалось... некое торжество. Затем он так же медленно, смакуя момент, перевел глаза на меня.  Ади склонил голову набок, словно любопытная птица, и замер, не сводя с меня пытливых, насмешливых зрачков. Внутри что-то неприятно кольнуло. ...тонкое, едва уловимое ощущение надвигающейся беды. — Надеюсь, вы по достоинству оценили все сюрпризы этой ночи? — вкрадчиво произнес он, и в его голосе промелькнула опасная нотка. Сердце ускорилось, а брови невольно сошлись на переносице. — В смысле? — слегка нахмурившись, спросила Лесли.  Даже Мими, до этого момента витавшая в своих розовых, подернутых дымкой облаках, начала возвращаться. Она медленно, с видимым усилием сфокусировала взгляд на рыжем демоне, словно продираясь сквозь густой кисель, чтобы уловить истинный смысл его слов. Заметив эту перемену, Ади ничуть не смутился. Напротив, его улыбка стала шире, обнажая зубы, но теперь в ней появилось нечто заговорщицкое, почти интимное. Он воровато, коротким движением головы оглянулся по сторонам, проверяя, не затесались ли в толпе лишние уши или зоркие глаза преподавателей. Затем он наклонился к нам. Мы невольно подались вперед, почти соприкоснувшись головами в центре нашего тесного круга. Я почувствовала тепло его дыхания и легкий запах тех самых сладостей. — Только между нами, девочки, — прошептал он, и в глубине его глаз вспыхнул совершенно безумный дьявольский азарт. — Сегодня... — выдохнул он и умолк, дразня наше любопытство. — Да... — сорвалось с наших губ почти в унисон.  Мы невольно подались вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между нами, буквально вынуждая его поторопиться. Сердце в груди забилось чаще, отсчитывая секунды его затянувшегося молчания. — Во все напитки... — Ади обвел нас заговорщицким взглядом, смакуя каждое слово. — Да... — выдохнула Лесли, вцепившись пальцами в край фуршетного стола.  Я чувствовала, как воздух между нами наэлектризовался, становясь плотным и горячим. — Мы добавили Пыльцу Эдемского Забвения.

Конец первой части.