Часть 1: Комната в огне

      В поместье, скрытом за сотней маскирующих чар, темноволосый мужчина выл, держась за голову. Он кричал так, словно саму его жизнь вырвали из-под его кожи.       — Сириус, это ничем не поможет!       — Думаешь, что я этого не знаю, Ремус?! — закричал мужчина, поднимаясь на ноги. В углу Клювокрыл склонил голову к царапинам от когтей на полу.       — Я знаю. Поверь мне, я сам вне себя злости, но мы не сможем ему помочь, если будем все время просто злиться! Нам нужно сделать передышку; мы даже не можем думать о разговоре с Гарри в таком состоянии. Если он решит, что мы отвергли то, кем он является…       Комната, казалось, имела свой собственный голос: ветер свистел сквозь треснувшее окно, обои будто бы топили все другие звуки в своей пыли и отвратительном коричневом узоре.       — Он был воспитан тем человеком, Ремус!       — И Гарри совсем не похож на него, Сириус! — Рука Ремуса легла на его плечо, и расслабился мужчина под ней, оседая обратно на кровать.       — Я знаю, знаю… Но Альбус был в курсе обо всем этом! Допустил это! Само по себе чудо, что мой крестник сумел вырасти в того доброго мальчика, которым он является сейчас.       — Добрый вопреки всему. Похоже на нашего Гарри.       — Да. Страшно подумать обо всем, что это чудовище заставляло его делать, когда он был всего лишь ребенком.       — Мы не знаем этого наверняка! Воспоминания...       — Не говори мне об этих проклятых воспоминаниях. Я не хочу это слышать. Думаешь, он заставлял Гарри убивать людей? Пытать их? Лгать и манипулировать? Это чудо, что он у нас был, Ремус. Чудо.       Ремус опустился на колени рядом с тем местом, где Сириус упал на кровать, и тихо застонал, когда его колени болезненно подкосились.       — Это о Гарри мы говорим. Здесь нет никакого «был».       — Как он мог? Как он посмел?!..       — Я знаю, поверь мне, я знаю.       — Правда? Действительно?       Голос Сириуса стал высоким, маниакальным. Ремус не мог не беспокоиться о том, что произойдет, если он начнет смеяться. Он правда не знал, сможет ли Сириус вернуться, сохранить рассудок после этого.       Без Гарри, без его крестника, Ремус не знал, было ли многое, ради чего этому мужчине стоило возвращаться.       Я все, что оставалось. Пока Гарри не ушел. Он не сможет…       Останься со мной.       — Знаю. Может быть, не так, как ты, но знаю.       Сириус снова разразился рыданиями, и Ремус крепко притянул его в свои объятия. Он попытался не поморщиться, когда мужчина в его руках содрогнулся всем телом. Он не мог слушать это.       Ремус мысленно вернулся воспоминаниям, которые показал им Альбус.       Гарри — маленький мальчик, бегающий за дымчатой фигурой, смеющийся и визжащий от радости, крепко сжимая в руках игрушечную машинку.       Гарри в двенадцать, стоящий рядом с пустой фигурой, позирующий для фотографии в своей форме для квиддича; метла в руке, волосы разметаны повсюду. И огромная, клыкастая улыбка на лице.       Гарри, идущий у озера с той же дымной фигурой, старше теперь, почти такой, как сейчас, восторженно беседующий с мужчиной.       Гарри с желтой змеей, зажатой в руках. Нынешний Гарри. Живой Гарри.       Это казалось большим, чем они могли вообще начать просить.       Как смел этот старый урод. Белобородый старый дурак.       Гарри знал гнев: контролировал его, использовал. Овладел им.       Но его сын, дражайший милый малыш, нет. И не должен был узнать. И все же мужчина настаивал на наличии проблемы.       Гарри откинулся в своем старом кресле, злобно глядя на белую птицу, сидящую ах-так-мило на его столе, со свитком в клюве. Словно ей и полагалось там быть. Словно ничего не было естественнее этого.       Словно какой-то манипулятор с мерцающими синими глазами только что принудительно не заменил бедную змею его драгоценного ребенка каким-то идиотским комком белой птицы, когда другое существо все еще было живым.       Бедная милая Аляска. Гарри видел ее всего несколько раз: один раз, когда он забрал ее у Эдит сам, держа маленького питона ненормально яркого цвета в руках, так как и она сама была еще младенцем. Идеальна для такого крошки, каким был его сын.       Во второй раз была фотография, которую он спрятал в семейном фотоальбоме Гарри, засунув прямо в конец.       Только для Гарри, и для Гарри одного. У его милого мальчика была широчайшая улыбка на лице, и он неловко держал крошечную змею в ладони. Каждая клеточка тела его мальчика искрилась радостью.       И его милое дитя почти потеряло ее, прежде чем ему исполнилось двенадцать. Бедный, бедный мальчик. Гарри не осмелился купить ему другого змея — не до того, как его милый ребенок был готов.       Дамблдор решил иначе. Против его согласия.       Оправдал свои действия, заявив, что сова была гораздо более традиционным питомцем для одиннадцатилетнего мальчика; питомцем, которого он мог показывать друзьям и использовать для связи.       Гарри сказал в то время, что его мальчику это не нужно. Дети его последователей будут преданы его мальчику — они не позволят себе другого. Он им не позволит.       Его сын будет владеть любыми друзьями, каких только не пожелает для себя.       Но Гарри уже уговорили на это тем, что старик пообещал, что это будет означать больше общения для них обоих. Это тоже была ложь.       Письма не приходили быстрее, чем раньше, и уж точно не чаще.       Свет свечей вокруг Гарри мерцал, и птица издала странный квохчущий звук. Он неприятно царапал его уши. Как отвратительно.       Его сын часто говорил об Аляске, но никогда об этой проклятой птице — белоснежной, словно целенаправленный плевок в адрес их семьи.       Гарри с трудом мог представить, как он будет себя чувствовать, если бы его драгоценный любимый фамильяр покинул его, а вот это раздражающее существо болталось вокруг. То, которое он никогда не хотел вообще.       Гарри знал, каково это — быть под давлением со стороны всех остальных, изнывать от отчаянного желания вписаться. И это знание было из того, чего он никогда не желал для своего сына.       Гарри потянулся одной бледной рукой, чуть не опрокинув свою чернильницу во внезапной спешке прочитать письмо сына. Он потребует еще один телефонный звонок, если понадобится. Возможно, связь через камин.       Старику действительно нужно поторопиться и установить сквозные зеркала, подумал Гарри, вскрывая воск.       Дорогой отец, Гарри не мог не заметить, как сильно изменился почерк его сына в последнее время. Иногда он был чистым и аккуратным, как сейчас, а иногда становился кривым и неряшливым. Его многократно заверяли, что это нормально, что такое происходит с мальчиками возраста его сына, что почерк меняется с настроением, и меняется быстро.

      Так приятно снова поговорить с тобой! Мне очень жаль, что прошло так много времени с последнего письма, но я был так занят в Хогвартсе. Я знаю, что ты хотел поговорить об Аляске и обо всем, что с ней случилось, но в данный момент я пытаюсь думать обо всем, кроме этого, так как она ужасно больна. Мне очень жаль. Спасибо за то, что ты когда-то подарил ее мне; она невероятно особенная, и я всегда буду оглядываться на ее память с благодарностью к тебе, как к моему отцу.

      Это была еще одна вещь, которую Гарри начал ненавидеть. Насколько формально его сын звучал, когда говорил со своим собственным отцом. Из того, что он лично наблюдал, такая жесткость приходила только от отцовско-сыновних пар, которые не были достаточно близки друг с другом чтобы говорить либо откровенно, либо честно. Гарри не мог этого допустить.       Если его сын не чувствовал себя в безопасности, делясь с Гарри, то Гарри мог стать таким же плохим родителем, как был его собственный отец. Это приводило его в ярость, заставляя сжимать свиток с большей яростью, чем он когда-либо должен был испытывать, держа этот бесценный свиток. Этот старый дурак.

      У меня была очень спокойная неделя. Мне сообщили, как и всегда, что мои оценки безупречны, и что я, несомненно, достигну высоких баллов на экзаменах СОВ, когда они наконец наступят. Я хочу последовать по твоим стопам и начать готовиться рано, как мне сказали, ты сделал в свое время. Я надеюсь, это принесет мне хотя бы долю твоего успеха в академических кругах.

      Это не походило на его сына тоже. Отпрыск Малфоев никогда не говорил со своими родителями так, как его сын говорил с ним. Все было намного лучше, когда он был младше. Им нужно было проводить больше времени вместе; Гарри нуждается в большем количестве визитов, чем прежде. Не то чтобы это сработало в прошлый раз, но это был его сын. Возможно, он мог бы добиться того, чтобы отпрыск Малфоя пригласил его провести лето в своем поместье, чтобы Гарри мог должным образом воссоединиться со своим сыном.       Его дорогое дитя поймет скрытое сообщение.       И они могли бы вернуться к тем отношениям, какие были у них раньше.

      Защита, несомненно, мой лучший предмет, что неудивительно. Мне говорили всю мою жизнь, что мы разделяем наборы навыков, и я надеюсь, что это правда.

      Гарри задумался, учился ли его сын когда-либо дуэлям. Возможно, он мог бы дать своему мальчику уроки, как способ заполнить разрыв между ними.

      Ты спрашивал больше о последней книге, которую я читал, и мне стыдно признать, что это была маггловская книга — художественный роман, купленный у моих родственников. Я нахожу ее довольно увлекательной, так как она напоминает мне о том времени, когда я был младше.

Не беспокойся, я никому больше не позволял ее увидеть.

      Гарри снова сжал письмо.       Его сын никогда не должен был стыдиться своих интересов, какими бы маггловскими и отвратительными они ни были. Они принадлежали его сыну и никому другому.       Как семья, мы не знаем стыда, вспомнил Гарри слова, которые внушал своему сыну. Казалось, вмешивающийся во все старый дурак решил научить его иному.

      Надеюсь, я не принес слишком много позора. Это история о драконах и рыцарях. И о морском чудовище, которое я так глубоко люблю. Она напоминает мне об Аляске, если бы она была грозным и ужасающим зверем — то есть…

      Лицо Гарри исказилось в более напряженную гримасу. Безусловно, у его сына было еще меньше причин стыдиться, если это напоминало ему о тех, кто имел для него значение в этом мире.       Перед ним птица неуклюже и мерзко закаркала. Как его сын мог вообще терпеть этот кошмарный шум?

      У меня осталось немного времени; мои глаза устали, и я должен отправить это письмо уже скоро, так как Хедвиг клюет мои пальцы — она хочет, чтобы я отдохнул.

      Эта птица... ранила его сына? И старый дурак счел это приемлемым?

      От,

      Гарри Джеймса

      P.S.: Так как ты не смог присутствовать на родительском собрании со всеми остальными, я приложил копию заметок для тебя, чтобы ты мог просмотреть, если будет желание.       Гарри осмотрел дополнительный документ, находя его пресным и не имеющим каких-либо реальных определяющих черт его сына. Гарри уже знал, что он хорош: только по происхождению это было очевидно, помимо его образовательной этики. Хороший мальчик. Добрый мальчик. Умный мальчик. Мудрый мальчик. Храбрый мальчик.       Мальчик, который явно проходил через трудный период.       Гарри принял решение в мгновение ока, бросив пергамент и направив палочку прямо на проклятую птицу. Усмешка исказила его безгубый рот.       — Сектумсемпра.       Глаза Гарри открылись только на секунду, и знакомый балдахин Хогвартса померещился над головой. Просто сон, как всегда, просто сон.       Это была та же комната, что и всегда. Просто плохой сон о себе, насылающем заклинание, о котором он никогда не слышал, на свою сову. Но само слово звучало плохо в его разуме; опасно, если он когда-либо вообще слышал опасное заклинание. И этим высоким, холодным голосом, который звучал слишком знакомо его ушам...       Но, как сказал Дамблдор, разум любит играть с тобой шутки, выдвигая худшие мысли, чтобы подразнить тебя. Не то чтобы Гарри мог вспомнить, что на самом ли деле он говорил это, но все равно это дарило ему утешение.       Просто его старая комната. С его вещами.       Но никогда раньше ночью он не слышал шепота. Он схватился за простыни, пожалуйста, нет, только не снова.       Он не мог объяснить никому, что стены говорили с ним.       Это все был сон, просто плохой сон.       Но с волной облегчения он понял, что эти голоса ему знакомы. Он знал голоса, но не разговор в стенах, который никто другой не мог услышать.       Говорил Дамблдор. И профессор МакГонагалл.       И они, казалось... спорили? Он никогда не слышал, чтобы они спорили раньше.       — Мы не можем этого сделать, Альбус! Я не знаю, что могло стукнуть в твою голову, чтобы ты решил, что это хорошая идея!       — Ты должна довериться мне в этом, Минерва. Я знаю, эта ситуация мрачнее, чем все, с чем мы сталкивались раньше, но я делаю это уже годами вполне успешно.       Гарри напряг уши, надеясь услышать больше. Как всегда, директор говорил мягко голосом, который указывал на то, что он знал и говорил из собственного опыта, повидав все зрелища, которые только мог предложить этот мир.       И несмотря на спор, один звук этого голоса принес ему успокоение.       — Довериться тебе? Много лет назад я бы никогда не усомнилась, но теперь я…       МакГонагалл замолчала.       Судя по звукам шагов, они подошли к его кровати. Может ли быть, что кто-то еще наконец услышал голоса тоже? Что кто-то поверил ему?       Ярко-синие глаза блеснули в отражении луны, и прежде чем Гарри мог спросить «Что происходит, профессор?», палочка была направлена прямо в его лицо.       — Обливиэйт.       Отдыхай теперь, мой мальчик, отдыхай.       На этот раз, когда он проснулся, Гарри не плакал. Он даже не кричал, пусть и каждая кость в его теле умоляла его вопить, срывая голос.       Вместо этого он принялся искать Эсси с отчаянием, которого никогда не испытывал прежде. Она спала, и Гарри напрягся, чтобы увидеть ее в утреннем свете.       Ах, тут был свет.       Солнце. Кошмары не приходили под дневным светом. Не когда он мог видеть, как они приближаются. Это было бы слишком легко. Пока светло было снаружи, солнце защищало его.       Однако едва заметно, Эсси дышала, и пусть засохшая кровь все еще была на ее желтых чешуях, но она дышала и была жива.       Он встал и начал рыться во всем, что мог найти. В ящиках он нашел дополнительные принадлежности для квиддича — набор для чистки метлы, полный набор мячей. Гравированная табличка в виде черной плитки красовалась на передней части трофея.       Что-то в этом защекотало воспоминание, о существовании которого он и не подозревал секундой ранее. Какие-то слова от Дамблдора, которые, казалось, не имели смысла. «Улыбайся, Гарри!»       Яркая белая вспышка и лицо какого-то старого, изможденного мужчины.       Он захлопнул дверь, едва не прищемив пальцы.       Мерлин. Моргана. Цирцея.       Кто-нибудь помогите.       Он не убивал ее. Он бы не стал. Он не мог.       Все это было фальшивкой. Плохим кошмаром, вызванным ужасными обстоятельствами. Она умерла от естественных причин.       Он начал просматривать книжную полку, едва осознавая названия, которые читал. Он схватил одну книгу наугад, пролистав страницы.       И швырнул ее на пол.       Ее просто поставят обратно на полку к следующему утру.       Другие комнаты. Ему нужно было проверить другие комнаты.       Дверь в ванную была ближайшей.       Он едва взглянул на комнату, прежде чем начать рыться в шкафах. Должно было быть что-то, что помогло бы безопасно убраться отсюда ко всем чертям.       У него была метла. Но Эсси…       Никогда больше. Не с Волдемортом. Не с его отцом.       Она умрет. Если ты оставишь ее, она умрет, и все это будет твоей виной.       Гарри упал к унитазу, вздрогнув, когда боль пробежала по спине. Он откинул голову на крышку унитаза, и одна единственная слеза скатилась по его лицу.       Теплая кровь капнула на его язык оттуда, где, в который раз, его собственные клыки предали его, проткнув его собственную кожу.       Я кровоточу. Больно.       Мне так жаль.       Мерлин, Хедвиг, мне так жаль. Это все моя вина.       Я не убивал тебя.       Клянусь, это был не я.       Его зрение затуманилось, то ли от истощения, то ли от стресса, то ли от ужаса, то ли даже от удара по голове, который он получил, ложась, — он и сам не знал. Все, что он знал, так это то, что все болело. От лица до костей, все они, казалось, были напряжены часами или, может быть, годами. Он не знал.       Но он не плакал. Больше нет.       Все его слезы, казалось, иссякли. Иссякли, пока его держал он.       На улице солнечно. Ты все равно не мог бы уйти. Он поймал бы тебя за секунду.       И ни один кошмар не может быть милосердным. Не дважды.       Его размытое зрение сосредоточилось на чем-то красном. Он закусил губы, чтобы сдержать крик, ожидая, что пылающие красные глаза заглянут глубоко в его душу, чтобы спросить, почему он валяется на полу, как какой-то раб.       Он тряс головой, пока его зрение не прояснилось. Все болело. Смесь крови и яда наполняла его рот, и жгла израненые десны. Он сплюнул на пол, наблюдая, как кроваво-мутная жижа распространяется между плитками, горя и шипя, как кислота.       Гарри было все равно.       Красное сошло с зеркала надписью. Слова. Предложение.       Процарапанное окровавленным пальцем невозможно витиеватым почерком.       Спи спокойно. Отец любит тебя.       Все его тело, казалось, затряслось, когда он заставил свои руки поднять его до уровня раковины. Он посмотрел на свое лицо, бледное, болезненно-осунувшееся. Его щеки выглядели запавшими, даже несмотря на то, что он знал, что ел — даже если не так много, как должен был.       Его клыки выступали из лица, и болели так, как они не должны были. Никогда не болели раньше. Он лизнул рану на нижней губе и издал болезненный стон.       Снизу раздался еще один леденящий кровь крик.       У Гарри была только жалкая секунда, чтобы поднять крышку унитаза, прежде чем его вырвало — само содержимое его кишок, казалось, восстало в ужасе.       В отличие от прошлого раза, он не услышал шагов, доносившихся сзади.       — У вас была довольно насыщенная событиями ночь, мой юный Хозяин.       Гарри подпрыгнул от голоса Барти, отрывая голову от унитаза.       — Нет, нет, все в порядке, — мужчина облизнул губы. — Ваш папа ожидал чего-то подобного, и велел мне присматривать за вами. Говорил что-то о кошмарах.       Мужчина опустился на колени рядом с Гарри, склонив голову в почтительном жесте.       Гарри кивнул головой, прижимая лицо обратно к унитазу.       — Вас снова тошнит, юный хозяин?       Гарри покачал головой. Волосы безжизненно упали на глаза.       — Вызвать целителя?       Снова Гарри покачал головой.       — Ну хорошо. Но, пожалуйста, будьте честны. Это стресс от кошмаров или вам просто нужно отдохнуть?       Прежде чем Гарри понял, что начал говорить, «Просто стресс», вырывалось из его рта. Вероятно, так было к лучшему.       Он не мог остаться в постели сегодня и пока этот человек, наблюдал за ним коршуном.       — Могу я дотронуться?       Рука легла на его спину и нежно похлопала.       — Просто насыщенная событиями ночь. Очень насыщенная, действительно. Попробуйте поспать еще немного. Думаю, у вашего отца есть что-то захватывающее, запланированное на сегодня.       Захватывающее. Гарри научился ненавидеть, как эти твари, казалось, думали, что все кругом захватывающее. Кровь. Убийство. Пытки.       Кошмары.       Руки помогли ему встать, а голос постоянно проверял его состояние. Мой юный Лорд. Мой Хозяин. Я обеспечу твою защиту.       Когда он снова сел на кровати, флакон тут же прижали к его губам, и он быстро все проглотил.       Хедвиг. Хедвиг. Хедвиг.       Он знал вкус. Нечто такое, что мадам Помфри дала бы его одиннадцатилетнему «я», чтобы избавиться от расстройства желудка. Одна доза. Вот что хорошего в том, чтобы быть волшебником, каким бы странным он ни был: никакая маггловская болезнь не могла их ослабить так.       Он, должно быть, выглядел странно, и все же принялся жадно пить из бутылки, как маленький ребенок. Единственное успокоение, которое он мог получить.       Что угодно.       Бутылка была отнята от его губ. Единственный вкус, оставшийся во рту, был вкус зелья.       Где-то в темноте разума он отметил, что его клыки наконец втянулись.       Что рана внутри его рта перестала кровоточить, и это было чем-то, что зелье, которое, как он думал, он узнал, не должно было быть способно сделать, но Гарри действительно было все равно.       Его тело снова предало его, — не то чтобы он действительно был уверен, что оно и в самом деле все еще его, — поверив, что находилось в безопасности. Избавившись от единственного защитного механизма, который у него был. Единственного метода атаки, доступного ему.       Это был не я, я бы никогда не сделал этого с ней.       Я не такой. Клянусь, я не такой.       — Вот так, уже лучше. — Затем последовала долгая пауза. — Хотите свою штуку для жевания? — Он мог слышать облизывание губ на этот раз, мокрое, влажно-хлюпающее.       — Нет. Спасибо. — Гарри поспешил добавить.       — Хорошо. Ну... Хотите, чтобы я почистил зеркало? Просто думаю, что может остаться пятно, вот и все. Я могу переписать сообщение.       — Пожалуйста.       Горло Гарри было сухим, когда он потянулся за своим стаканом воды. С зельем в его системе он мог удержать это внутри себя.       Барти продолжал говорить, пока шел обратно в ванную, хватая тряпку откуда-то по пути.       — Надеюсь, вы готовы к захватывающему дню, который я упомянул. Я полагаю, ваш папа хочет взять вас за покупками новой одежды и всякого такого дерьма.       Гарри сомневался, что когда-либо чувствовал себя меньше.       Это был Он. В конце концов, это всегда был он.       Человек-монстр.       Порождение Кошмаров.       Отец Гарри.