Глава 2. Лев.

Потрескивание тлеющих в камине углей было первым, что услышал Том, очнувшись от забвения. Комната, в которой он пришёл в себя, была небольшой и своим творчески-хаотичным убранством напоминала его писательское бюро. За окном посвистывала декабрьская метель, и было белым-бело, словно кто-то распорол здоровенную пуховую подушку и пустил перья по ветру. Тени от вспышек, искрящихся в каминном углублении, плавными струйками скользили на ковёр. Лицом к камину на бархатном лиловом кресле, сгорбившись, сидел человек — угрюмый седовласый мужчина с иступленным взором и смутно знакомой внешностью. В успокаивающе мерцающем свете огня, за пределами которого тонули во тьме почерневшие от времени стены, Том увидел, сколь чудовищным количеством морщин изрыто лицо старика. И если бы только это! Весь его облик кричал о пережитом наяву опыте продолжительного кошмара. Том понял: хотя старик и не способен сейчас увидеть его, в своей жизни он видел вещи куда более парадоксальные и неестественные.    Одна из теней была неподвижна и сильно выделялась на фоне других. Она распласталась на полу безобразным крылатым демоном. И тогда Том заметил, что вовсе не всполохи дымящихся углей являлись её источником. Юноша запустил взор вглубь комнаты и ужаснулся: подле запертой на засов двери расположился уже знакомый ему бюст Немезиды, а на бюсте, когтями вцепившись в мрамор, величественно восседал безмятежный ворон. Застывши в позе недвижного взлёта, зловещий дух взирал на содержимое стариковского дома, как на свои владения. Теперь его безобразное тело покрывали десятки почти что немигающих глаз. Они впились в воронью грудь, в чёрные, как ночь, крылья и даже в клюв, словно чешуя окаймив собою всю его плоть. Не отдавая себе отчёта, Том устремил трепещущий взор в потолок и взмолился: «Боже правый, если только ты над нами свод небесный распростёр, мне скажи, оставит ли когда-то эта тварь наши невинные края?». Ворон каркнул: «Никогда!». — Уже не один десяток лет я задаю ему аналогичный вопрос, юнец, но всё тщетно, — внезапно вклинился старик в их мнимое противостояние, — Бог давно покинул эти места.    Том оглянулся ещё раз, и, невзирая на то, что у него была целое море вопросов, задал наиболее его волновавший: — А что это за места? — Не было и дня, чтобы я не сожалел о поступке, совершённом той роковой ночью. Если бы только мне была дана возможность… с корнем бы вырвал хребтину тому, кто в те времена смел носить мои тело и имя, — проигнорировав его вопрос, бормотал старик с напускной злобой. Том почувствовал в ногах странный холод, однако не придал этому значения. Гораздо больше в это волнующее мгновение его занимал несносный старец и его красноречивые, однако расплывчатые изречения, не дающие хоть сколько-нибудь ответов и даже, напротив, задающие ещё больше вопросов. Было в нём нечто особенное, если конкретно, в его лице — нечто такое, что отличало бы его от десятков других лиц, за всю жизнь зафиксированных в памяти Тома. — Моё давнее жертвоприношение было ошибкой, — яростнее, ещё свирепее прежнего продолжал старик, до посинения стиснув костлявые кулачки. Внезапно Том осознал, что злоба его представлялось нарочитой только на первый взгляд, а на деле была откровеннее слёз младенца, — поневоле я стал скотом, избавив себя от бремени человеческого существования. Но всё это было неправильным, неестественным, хаотичным противоречием материи и моему естеству. В нас всех таится такая житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что когда мы откажемся от компромиссов, выполним определённый самоистязательный алгоритм, всё изменится. Что мы переедем в другой город и встретим друзей на всю оставшуюся жизнь, что влюбимся, реализуем себя, что бы это не значило, и всё будет хорошо. Всё это — как пустые сосуды для хранения сплошного потока дерьма! В этом мире проблемы не решаются. Нет! Ничего никогда не будет хорошо!    Поначалу в голове Тома возникло предположение, что старик бредит, однако его тотчас же сменило осознание кое-чего более значимого. «Вот она — причина, по которой я недавно почувствовал в ногах холод». Том с ужасом опустил глаза вниз, обнаружив под ногами… «Что за чертовщина?!» — тут же пронеслось в мыслях. Даже если у случившегося кошмара и имелись какие-то мало-мальски обоснованные предпосылки, Тома это не волновало. Всё, чего он желал в тот момент — это лечь на растянувшийся у камина ковёр и забыться продолжительным сном, хотел… но не мог! Ибо был по пояс замурован во льду.    Голова трещала по швам. Юноша окончательно утратил смысл и суть, и всё, на что он был способен, когда ощущал твёрдость и холод материализующегося на глазах ледника — это лихорадочно подрагивать от навалившегося экзистенциального ужаса. Однако Тома взволновало ещё кое-что. Это загадочное, словно явившееся из ниоткуда чувство тревоги кричало о том, что он оказался здесь не случайно.    А потом мир словно бы всколыхнулся. И всё вокруг, кроме фигуры бессменно причитающего старика, подёрнулось рябью. Окружающее пространство таяло на глазах, и невыносимый чудовищный холод, явившийся откуда-то с нижних пределов, был настолько пронзителен, что, казалось, буквально леденил кровь, покрывая внутренние органы инеем. Тревога, с которой Тому доселе приходилось мириться, в мгновение ока уступила место гораздо более глубокому и основательному ощущению правильности, естественности и даже справедливости происходящего. В скором времени виды уютной комнатки развеялись полностью, как если бы её стены были всего лишь дешёвой наскоро сварганенной декорацией, и Том узрел перед собою невыносимо абстрактный, исключительно безобразный и, возможно, самый тоскливый на всём белом свете пейзаж, что пришёл ей на смену. Обнажённый, трепещущий от страха и холода, он был по пояс заморожен во льдах непреходящего, навек обледеневшего озера Коцит, окрест которого раскинулась ужасающая панорама бесплодных ледяных пустошей. В самом центре инфернального озера вопреки всем известным законам физики расположилась заснеженная поляна, обрамлённая тремя таинственными неизвестного вида и рода деревьями. Своим положением они будто бы пытались смутно и неловко имитировать гравюру Рембрандта Харменса ван Рейна, однако заместо набухших влагой облаков на заднем плане импровизированного офорта виднелся лишь чёрный как смоль потолок бесовской монструозной пещеры, откуда грозно свисали исполинских размеров сосульки. Дабы обогнуть взором одно из деревьев, Том, насколько это было вообще возможно, неуклюже подался вперёд и, почувствовав агонию окоченевших конечностей, увидел, как на поляне возвышалось уродливо-гротескное подобие колоссальной башни, выстроенной из загадочного лоснящегося во тьме материала… Описанию строение не поддавалось. Не придумано ещё языка, чтобы воздать должное этим безднам истерического древнего безумия, этому сверхъестественному противоречию материи, силе и вселенскому миропорядку. Пожалуй, единственный из множества образов, наличествующих в нашем земном мире яви, к которому можно было бы хотя бы отдалённо приравнять асимметричные очертания демонической постройки — это скверное, смердящее мёртвое растение, изуродованное разложением до такой степени, что его некогда наполненные жизнью ветви теперь напоминали со скрипом вращающиеся на ветру крылья проклятой мельницы. Эти пребывающие в состоянии бессменной циркуляции отростки крепились к костяку башни в совершенно хаотичном порядке, и тем не менее, кружась вокруг различных точек в пространстве, никогда не сталкивались друг с другом. Однако было ещё кое-что странное в том, как они вращались. Том отнюдь не сразу разглядел эту, как потом выяснится, основополагающую особенность, поскольку импровизированные лопасти мельницы крутились с невозможной, сверхъестественной скоростью. Но лишь только он увидел и, — главное, — осознал увиденное, его охватил безмолвный душераздирающий ужас. Бессчётное количество обнажённых, изувеченных, истерзанных самыми изобретательными способами человеческих тел, было приковано крепкими окровавленными до ржавчины цепями к каждой из лопастей. Вечность, проведённая за мытарствами на девятом кругу Ада, исказила и изуродовала их внешние очертания. Иные из них были по-прежнему похожи на людей, кое-кто не очень похож, а некоторые — совсем фантасмагорического обличья. Одни висели ниц, другие — вниз головой, в отвесном положении, третьи — в позе висельников, а ноги у иных ужасным образом сводились к шее прямо вроде лука. «О, несмываемые муки нечестивцев!» — невольно вырвалось у Тома жалобное восклицание, однако его голос, явно чем-то сдавленный и омерзительно бурлящий, аки воплощение болезни, стал чудовищным образом неузнаваем. Ни живым, ни мёртвым он самому себе казался в тот безнадёжный миг. Томас понял: если ничего не предпринять, совсем скоро это место сломает, покарает и изменит его так же, как изменило сокрушённые души на демонической башне. Должно быть, это наказание. Но за что?! Ведь он всю жизнь, как мог, следовал принципам высокой морали…    Внезапно в доселе стоячем воздухе возникло движение, и волны промозглого ледяного ветра окатили юношу, пробрав холодом до костей. Создаваемые воздушные потоки были столь чудовищны и невероятны, что казалось, их источник разрывает на части само пространство. Судя по всему, это были взмахи чьих-то заострённых циклопических крыльев… но чьих? Откуда-то издалека обрывками доносились наводящие доисторический ужас неестественные сумбурные звуки, чем-то отдалённо напоминающие своим сочетанием уродливую инфернальную музыку. Ощутив, как воздух пропитался тяжёлым трупным зловонием, Том с трепетом оглянулся — как раз в тот миг, когда его коснулась что-то продолговатое, скользкое и ублюдочное в самой своей сути. Парень вздрогнул. Это была конечность, — или нечто, напоминающее конечность, — одной из адских тварей, заблаговременно явившихся по его душу и норовящих забавы ради потеребить его окостеневшее от ужаса тело. Эти жуткие, мерзотные, будто явившиеся из самого смелого лавкрафтианского кошмара существа хаотичным вихрем летали по округе. Очертаниями своими они лишь отдалённо напоминали гуманоидов. В их демоническом облике не угадывалось ничего человеческого, они сокращались и расширялись, постоянно меняя форму. Большинство из них блестело и походило на осклизлых нетопырей с тупой мордой, чьи спины были покрыты чем-то вроде чешуи. Иные принимали вид пульсирующих кусков гниющего мяса. Некоторые имели при себе музыкальные инструменты — внушительные овальные барабаны и скрюченные с изгибами флейты, из которых они извлекали ужасающие своей неправильностью звуки. В любом случае, ото всех них несло запахом гнили, запахом смерти, запахом гибели, края, обрыва, конца. Чем бы они ни были, это были древние сущности. Безусловно, кошмарные и уродливые — самые настоящие исчадия Ада. Однако и самая крупная из них, по наблюдениям Тома, не превышала в размерах четырёх футов. Ни одно из этих подземных существ не было в состоянии разогнать воздух крыльями до такой скорости, чтобы создать ощущение нарушения целостности пространства. Но если это сделали не они… тогда кто?    В надежде найти ответ он снова взглянул на застланную снежной пеленой поляну, и наконец, взор указал ему на того, кто на заре истории сиял, как гордое прекрасное создание. Явились страшными для глаз его размеры. Владыка мира скорби, безграничный султан демонов, чьё имя не осмелятся произнести ни одни губы… Люцифер, познавший наказание. Повергнутый в проклятый Ад за то, что с Саваофом в дерзкий бой желал вступить.    Том инстинктивно отступил назад, внезапно заприметив в нём трёх лиц соединение. Одно лицо являлось впереди, и было ярко-красным в то мгновение, когда два остальных по сторонам с средины плеч могучих приподнимались у Люцифера древнего, и там в одну большую голову сливались. У дьявола под каждым ликом было по два крыла и, верно, никогда громадней парусов ещё не знали — так крылья те размерами пугали. Сатана, по воздуху крылами ударяя, производил три ветра, заставляя Коцит под этим вихрем замерзать. Сам Люцифер не уставал рыдать, шестью глазами слёзы исторгая. И эти слёзы, падая из глаз, с тёмно-кровавой пеною сливались, по подбородкам дьявола струясь тройным ручьём. Три пасти раскрывались, и каждым ртом он грешников терзал — Иуду, Кассия и Брута. Началом зла и скорби он теперь являлся — зловещий, отвратительный на взгляд и некогда божественно прекрасный.    Тот, кого при райской жизни прозвали «Сын зари», и кто теперь жадно жуёт грешную плоть в непостижимых тёмных покоях вне времени под жуткий аккомпанемент богомерзкого плача, глухую, сводящую с ума дробь барабанов и тихие монотонные всхлипы проклятых флейт. И в этот момент Том наконец понял, что за мрачные твари носятся, кружатся и пляшут в эфире, усмешкой и хохотом встречая редких в их пределах путешественников и стараясь дотронуться до них своими скользкими лапами. Безглазые, бесцветные, бесформенные и безумные — это были искусители, демоны абсолютного зла. И хотя они были бессрочно томимы жесточайшими голодом и жаждой, ни одно из этих существ никогда не возжелало даже приблизиться к мучительному люциферскому трону в бесформенной запредельной пустоте. Завывание их сатанинских флейт становилось невыносимым. И Том подумал, что отдал бы сейчас всё на свете, чтобы услышать голос, хотя бы отдалённо напоминающий человеческий.    И внезапно перед его глазами возник так же, как и он сам, замурованный по пояс во льдах Коцита старик. Точнее сказать, старик никуда и не исчезал. Он находился здесь вечно на правах заключённого грешника девятого круга. Поначалу парень обрадовался этой странной компании, встреченной в царстве бессмертного зла, покуда не заметил некоторые странности в его поведении. На исчерченном глубокими морщинами лике застыла гримаса безудержной ярости, тонкие палочкообразные руки тянулись к Тому, а в глазах старика читалось ни с чем не сравнимое ощущение мучительного узнавания. — Ты… — Сдавленно, с устрашающим оскалом на измождённом, изъеденном немощью лице прошептал он, — Это всё ты, мразь… Ты! Ты! Ты! Это ты!    Сколько бы не пытался, Том был не в силах понять причину безосновательной на первый взгляд стариковской злобы, доколе некое провидение свыше (отнюдь не божье) не заставило его приглядеться к чертам морщинистого лица поподробнее. И тут-то его целиком захватила совершенно иная, нестерпимая форма ужаса. Дело принимало тревожный оборот. Ибо в смутно знакомом и оттого ещё более загадочном лице старца Том на мгновение увидел собственное лицо. В глазах — собственные глаза, в губах — собственные губы, в морщинах, складках и седых волосах — приметы собственной грядущей старости. В этот момент Том окончательно перестал понимать, что происходит. Должно быть, он просто застрял на одной из безумных окраин мира и был смыт волной трагических событий. Тем временем старая версия Томаса Эдисона-младшего отчаянно тянулась дряхлыми ручками к молодой, но, вскоре осознав, что расстояние до цели слишком велико, стала неистово долбить кулаками по вечному льду. И, похоже, что в подземном царстве свершилось очередное чудо, потому как после дюжины таких ударов лёд непреходящего озера Коцит, непрестанно замерзающего под ледяным дыханием Люцифера, необъяснимым образом дал неглубокую, но протяжённую трещину. Она вытянулась на несколько футов и достигла пояса юноши с точностью до дюйма. Выглядело всё это так, как если бы нечто могущественное покровительствовало ему и жаждало его освобождения. Но чем бы ни было это «нечто», Том с уверенностью мог сказать, что оно точно не являлось сакральным протеже его отца. Великий уже проявил свою волю, переступив через назойливые мольбы старика. И вдруг из какой-то далёкой благословенной дали, словно подтверждая его смелое предположение, Тому явилось знание, вслед за которым последовала мысль. Эта странная мысль казалось ему невероятной, неслыханной… и почему-то вместе с тем вполне осуществимой.    Чересчур изощрённой оказалась коварная ловушка того, кто заключил его во льды глубочайшего из кругов Ада. Но выход был. Посредством таинственного высшего распоряжения Тому стало известно, что наиболее удобный маршрут к спасению пролегает через центральный разлом в пространстве — последний рубеж между девятым кругом Ада и неизведанной территорией бездны. Лишь трём смертным с тех пор, как было создано время, удалось пересечь преисподнюю. И из этих троих двое вернулись безумцами. Но Тому некогда было об этом думать. Действовать нужно было быстро и решительно.    Выбравшись из осколков ледяной тюрьмы, он ни секунды не медля ступил на скользящую твёрдую поверхность и зашагал по направлению к заснеженной поляне. Дело оставалось за малым. Тому предстояло всего лишь взобраться на исполинский хвост Люцифера и, достигнув пространственно-временной аномалии, изменяющей вектор силы притяжения на противоположный, соскользнуть вниз. В окрестностях по-прежнему кружили подземные твари, чьи крыла дышали хладом и сернистыми испарениями нижних пределов мира. Но странным было то, что они не только не пытались помешать беглецу, но даже перестали теребить и щипать его плоть, всецело предоставив свободу действий. Позади слышалось неумолчное шарканье ног старика, то и дело заглушаемое гулким хлопаньем скользких крыльев и псевдомузыкальным жужжанием. Судя по всему, его более подержанная седовласая копия тоже сумела высвободится из оков заледеневшего озера.    Порой бывало, ему встречались на пути иные заключённые в Коцит грешники. Однако в их замутнённых мучениями глазах не было и толики изумления, не говоря уже об иных эмоциях. Все они упорно безмолвствовали и оттого напоминали своими повадками бесчувственные манекены, а те немногие, кто ещё хоть как-то был способен воспринимать окружение, лишь провожали путника элегическим взором. Похоже, Ад отнял у своих пленников такое дорогое человеческому сердцу ощущение власти над материей, и можно было предположить, что в скором времени эти несчастные души присоединятся к своим собратьям на башне.    Когда Том наконец ступил на заснеженную землю и прошёл мимо трёх безымянных деревьев, то неожиданно понял: стариковские шаги за его спиной прекратились. Было решительно неясно, что приключилось с его постаревшей версией. Но как бы там ни было, беглец продолжил путь в одиночестве. Несколько часов спустя он добрался до демонической башни. Физической усталости Том не чувствовал, видно, всюду за пределами мира живых этот феномен отсутствовал вовсе. Вблизи омерзительное строение ещё больше внушало неприязнь своей противоестественной морфологией. В нём было неправильно всё — от покосившегося фундамента, неспособного держать чудовищный вес постройки, до вращающихся искривлённых отростков, теперь напоминавших даже не мельничные крылья, а вообще непонятно что. Однако наиболее пугающим Тому казалось то, что с высоты, где находились бесчисленные вереницы сломленных душ, не донеслось ни единого живого звука.    Обогнув громоздкую постройку, воздвигнутую нечистой силой в незапамятные времена, он наконец-то узрел свою цель. Среднестатистический человек в своих размерах едва ли мог соперничать с ногтем его мизинца, а верхушки массивных рогов устремлялись ввысь и терялись из виду. От одного только взгляда на концентрат всего существующего в природе зла невольная дрожь пробирала тело. Том более не отваживался подробно останавливаться на его лицах и их чудовищных формах, ибо одно лишь воспоминание об этом могло довести до обморока. Опустив глаза в снег, он попробовал сделать шаг, но не смог. Столь чудовищным и непостижным было величие властителя подземного царства, что заставляло трепетать самонадеянную смертную душу на физиологическом уровне. На фоне одного только нахождения вблизи этого монстра барабаны и флейты низших демонов показались ему цветочками. В конце концов, совершив над собой нечеловеческое усилие, он преодолел несказанный страх и двинулся к Люциферу, ибо в потрясённом подземными ужасами мозгу лихорадочно стучала лишь одна мысль: как можно скорее спастись от предначертанной ему участи терзаемого муками старика. Из-за исторгаемых дьявольскими пастями вихрей каждый шаг давался с трудом. Но он продолжал ступать, наполняя воздух преисподней звуками хрустящего снега. Он пошатывался, спотыкался, падал в снег, но всегда поднимался, продолжая своё мучительное восхождение. Где-то в глубине своего сердца он чувствовал, что отличается от заключённых в этом проклятом месте теней. И что эта уважительная причина может послужить достаточным основанием, чтобы как можно скорее убраться оттуда, где его пока что не готовы принять. Он ступал, ступал и ступал, движимый одной лишь мыслью о противоестественности и необходимости своей авантюры. Все его прежде рассеянные рассуждения сконцентрировались в одной точке, где расположилась идея о бегстве из самого страшного места гностического мироздания. Эта идея направляла его. И Том шаг за шагом пробирался вперёд, неуклонно вперёд к последнему рубежу обозримой вселенной, стараясь не думать о том, что может ждать его на другой стороне.    В конце концов, он приблизился в Люциферу вплотную. Теперь ему стало заметно, что великан был наполовину погружён в глубочайший кратер, где его козьи копыта были скованы невиданных размеров обледеневшими кандалами. Фактически юноша находился немногим более чем на уровне люциферских плеч. Когда же он примется за реализацию своего невероятного плана, князь тьмы даже его не заметит, Том в этом не сомневался. Но стоило ему только дотронуться до шершавой демонической плоти, как к горлу начала подступать тошнота. Конечно, это была лишь иллюзия, поскольку у душ не было рвоты. И всё же ощущение было не из приятных.    Том приблизился к краю неизмеримого углубления, служившего дьяволу тюрьмой, и принялся оценивать расстояние. Парень понимал, что если что-то пойдёт не так, он навсегда останется там — в низинах циклопического ущелья. Понимал, и тем не менее, оттолкнувшись посильнее от края пропасти, совершил, возможно, самый важный прыжок в своей жизни. Жёсткая кожа чудовища заскользила под пальцами. Уже через несколько секунд Том ощутил первые признаки боли, не идущие ни в какое сравнение с предстоящей агонией. Вот уже несколько минут он скользил вниз, по направлению к массивному демоническому хвосту, хватаясь за плоть падшего ангела, как утопающий хватается за спасательный круг. Кожа на пальцах стёрлась подчистую, обнажив ледяному воздуху преисподней кроваво-красное мясо. Чем глубже он погружался, тем более тихо и мрачно становилось вокруг. В этой части девятого круга не было звуков, помимо его собственных болезненных криков, не было света помимо тусклых лучей, отражённых от свисающих в вышине громоздких сосулек, и не было запахов помимо вони, источаемой безобразнейшим существом во вселенной. На секунду Том даже подивился своему мужеству, что дало ему возможность совершить спуск в это тёмное, бессмысленное и смердящее место.    Когда же он преодолел расстояние от плеча до бедра Люцифера, ощутив всю греховную мерзость его исполинской безмерности, по правую сторону наконец показался массивный хвост. Том понял, что иного шанса не будет. Изо всех сил оттолкнувшись от поверхности (как уже делал это ранее), он взмыл над пропастью в надежде на благосклонность судьбы. Наступил решающий момент его путешествия — момент, что определит судьбу.    Ещё в полёте парень почувствовал, как изменяется гемисфера и гравитация начинает тянуть его к потолку. Однако лишь после того, как он удачно приземлился на колоссальный хвост князя тьмы, эти изменения обрели вес. Сила притяжения окончательно повернулась вспять, и для того, чтобы продвигаться вперёд по хвосту, ему приходилось хвататься за его грубую плоскость, перевернувшись при этом с ног на голову. Медленно и осторожно он двигался к цели. Предплечья и кисти горели огнём, но Том знал, что стоит ему хоть нанемного ослабить хватку, и гравитационное воздействие или превратит его в фарш, размазав по потолку пещеры, или, как на шампур, насадит его на сосульку. Преодолев в таком страхе ещё несколько футов, он перебросил тело на обратную сторону хвоста, и прошёл оставшуюся дистанцию на своих двоих, пока не достиг конца изнурительного пути. Обратив взор к потолку, Том увидел, как прямо под ним чёрной пробоиной в пространстве и времени разверзлась бесконечность — зыбучая космическая бездна. Вдохновлённый своим невероятным успехом, беглец воодушевлённо спрыгнул с хвоста вечно жующего и вечно ненасытного демона в нескончаемую пучину стерильного мрака. Его тотчас подхватила внеземная сила, и он сделался бессильным перед этим потоком, который свирепо и неумолимо увлекал его прочь. Прочь от непреходящего, навек заледеневшего озера Коцит, от грешных мук предателей и изменников, от неестественных форм демонической башни, от трёх окутанных тайной деревьев, от снежной инфернальной поляны, от гниющих заживо крылатых отродий и их чёртового рок-н-ролла, и, наконец, от самого несчастного существа на планете, от былого света зари, некогда блистающего в божьей свите. Все эти кошмарные образы лишь на секунду промелькнули перед глазами, после чего всё зримое и незримое было поглощено бесконечностью. Так начался долгий и жуткий полёт в застывшем холодном пространстве.    Совсем скоро всякий шум потонул в беспросветной непроходимой тьме, и лишь редкое глубокое эхо злобных воплей снова откуда-то взявшегося старика, Люцифера и мелких исчадий свидетельствовало о существовании девятого адского круга. Со страшной скоростью Том скользил над бездной без отдыха. И чем дальше он продвигался, тем стремительнее становился его полёт, пока развитая им головокружительная скорость не превзошла скорость пули, поравнявшись со скоростью обращения планеты вокруг звезды. Том подивился тому, что при подобной скорости его ещё не расплющило. Однако эта мысль заняла его разум лишь на мгновение. Всё вокруг смешалось и переменилось, однако в чём именно заключалась перемена — никто из смертных не был способен постичь. Из бездонных глубин начали доноситься причудливые шумы, о запредельном происхождении которых можно было только гадать. То была песня, но пел её не голос. Её пели ночь и далёкие нетленные сущности, беспокойные и безумные, что возникли в древнюю пору рождения космоса и иных богов. В этих низких протяжных звуках эхом звучали напевы чудес и мелодий космических снов, и при каждом новом аккорде, при каждой новой трансцендентной каденции перед глазами возникали видения экзотических пейзажей неописуемой красоты, сопровождающиеся порывами дивных благоуханий. В их величавом ритме с громом восставали друг на друга холодные светила, проносились вихри звёздной пыли и сталкивались угасшие солнца.    Мчались световые годы. Галактики умирали и рождались вновь. Звёзды превращались в туманности, а туманности — в звёзды, но Томас Эдисон-младший всё падал и падал сквозь бесконечную пустоту, как вскоре выяснилось, разумного мрака. Ибо из темноты фиолетовый газ Снгак метил вселенский путь, а древний бесформенный Ноденс изрыгал наказы из неведомых бездн. Беглец осознал: несколько миллиардов световых лет пролетели перед его глазами как миг. И тогда над головой заискрился ослепительный свет, волнообразно менявший оттенки, невообразимо далёкие от привычного человеческим существам цветового спектра. По мере приближения свечение ширилось и становилось ярче, пока его яркость не стала невыносимой. От чудовищной боли в глазах Том потерял сознание.    Наверное, было бы ошибочным полагать, что существуют пределы ужаса, который способен испытать человек. Наоборот, создаётся стойкое впечатление, что кошмар нарастает в геометрической прогрессии, когда тьма всё сгущается, ужасы множатся, а одно видение влечёт за собой другое — ещё более страшное и безысходное. Так продолжается до тех пор, пока тебе не начинает казаться, что весь мир погрузился во мрак. И, может быть, главный вопрос в данном случае звучит так: сколько ужаса может выдержать человеческий разум, оставаясь при этом здоровым и твёрдым?    Резко хлестнув по глазам, яркое полуденное солнце озарило золотом густую зелень по-весеннему благоухающего пролеска. Красота и свет плясали на стволах деревьев, свысока доносились умиротворяющие аккорды утреннего щебета птиц. Этот гармоничный и безмолвный пейзаж часто снился ему в последние дни земной жизни, и вот его чудесные проникнутые ожиданием сны сбылись. Узкой прорехой вниз к ущельям спускался журчащий ручей, омывающий разбухшие узловатые корни, а вдалеке пышные листья бархатной зелени образовывали ярко-зелёный тоннель. Том вспомнил, как ещё мальчишкой нашёл это место, и впоследствии очень любил прятаться от взорслых в его глухих уголках. Это была долина — та самая, куда отец водил его на охоту до того, как полиомиелит лишил того правой ноги. Том рассудил, что иные силы заставили его преодолеть законы времени и переместиться на несколько шагов в прошлое. Он осмотрел свои мальчишеские ножки в детских ботиночках и свои крохотные ручки, в которых помещалось увесистое ружьё. А потом заметил, как прозрачная вода ручейка стремительно окрасилась в красный. Странное дело, но его детские воспоминания обрывались на этом моменте.    Из кустов послышался треск и грубые звуки чавкающих челюстей. Всё это показалось Тому до крайности неуместным, несмотря на то, что он находился в эпицентре лона природы. Колышущийся куст был на расстоянии шести с половиной футов, и Том двинулся к нему, вверх по течению кровавого потока воды. Но как только он приблизился к цели вплотную, как только схватился за трепещущие тонкие сучья, тело его насквозь пронзила дрожь осознания. Ибо он понял, когда впервые ощутил во рту странный привкус пепла и алюминия и почему в дальнейшем он показался ему столь знакомым. В этот день он впервые почувствовал психосферу, обнаружив присутствие демона.    Резко и мощно, насколько позволяла конституция тела, раздвинув ветви кустарника, Том заново открыл воспоминание, некогда заблокированное его детским неподготовленным разумом из лучших побуждений. Безобразный грязный худощавый лис возлежал на окровавленной траве и с невозможной жадностью пожирал собственную плоть. Густая кровь струилась вниз по редким клочкам шерсти и стекала с облезлого хвоста в ручей, выкрашивая незамутнённую воду в багровое вино. Сама шерсть была не менее ущербной, словно она подсохла или подгорела, а выпирающие наружу мышцы животного, казалось, никогда не расслаблялись. Богомерзкая вонь била в ноздри, и без единого звука Том смотрел на тошнотворную картину не в силах оторвать взгляд, словно завороженный, пока лис раз за разом отхватывал острыми зубами кусок от сверкающего в лучах солнца кроваво-красного месива, пульсирующего на месте его живота. — Уроборос! — вдруг прорычало чудовище, заметив Тома, — Хаос правит всем!    В тот момент мальчик почувствовал, как в его сердце множится страх. Но он больше не удивлялся говорящим животным, его взволновало другое. Снова и снова он внимательно разглядывал пребывающие в перманентном напряжении каменные мускулы ужасного зверя, но мысль, проливающая свет на причины этого явления, явилась только сейчас. Это был rigor mortis. Лис был мёртв. — Томас! Томас! — донёсся издалека знакомый голос, — Выходи, негодный мальчишка!    Человек, которого он сейчас меньше всего желал встретить, шёл по его следам. Он чувствовал его, даже не видя, будто скачок атмосферного давления, будто тяжесть воздуха в преддверии скорой угрозы. И наконец в просвете между деревьев обозначился силуэт. Никогда никого он ещё не видел так ясно: до последней морщинки, до последней складки одежды. Отец взирал на него свысока, покуривая сигару. — И это всё на что ты способен? Прятаться в этих глухих зарослях и разглядывать трупы лисиц?    Том уже позабыл, сколь тверда и уверенна была его речь в лучшие годы. Позабыл он и страх, внушаемый этой речью. Страх, по сравнению с которым демоны в облике мёртвых животных казались лишь дешёвым аттракционом ужастиков. — Ну, хватит уже тунеядствовать, пора за охоту! И ружьё не забудь!    Внезапно восстановив в памяти все ужасы детства, которыми карал его отец за неповиновение, Том нехотя поплёлся за ним. И как только он мог предать забвению все побои, наградившие его спину столькими шрамами? В последний раз взглянув на бездыханное тело лиса, которое покинула нечистая сила, он двинулся за отцом к охотничьим угодьям долины.    Узкая тропинка тянулась вдаль, петляя между деревьями. Взрослый Томас в теле ребёнка с любопытством разглядывал идущую впереди фигуру, подмечал затерянные в памяти детали и сравнивал мощного пышущего здоровьем охотника с морщинистым ипохондриком, днями напролёт сидевшем в кресле-качалке, не веря своим глазам. Но факт есть факт: отец ещё не утратил былого атлетического телосложения и, судя по всему, навряд ли рассматривал эту возможность всерьёз. Грудь его выпячивалась колесом, он был плечист, массивен, быстр и пружинист в движениях. Солнечные лучи пробивались сквозь редкие прорехи густой листвы и омывали его кожу, словно горячий расплавленный мёд. И чем глубже Том продвигался в лес, тем больше утраченных воспоминаний возвращалось к нему. Он вспоминал, что ощущал в те дни, о чём думал. Как чувствовал, что даже солнце принадлежало его отцу и что он не имел на него никаких прав. Ведь оно светило над головой Томаса-младшего выше, нежели над головой старшего.    Внезапно воздух наэлектризованно завибрировал. Во всяком случае, так показалось Тому. Когда мальчик ощутил на себе действие новой приоткрывшейся завесы, они с отцом уже приблизились к охотничьему лагерю. И будь он проклят, если картины, всплывающие из недр памяти, окажутся явью. Даже притом, что здесь, на границе между настоящим и прошлым, где неразрывный поток времени разделился на отдельные ретроспективные бусинки, это не имело никакого значения…    Ткань реальности очень тонка, совсем как лёд на озере после оттепели. Мы сознательно наполняем жизнь шумом, светом, движением, чтобы скрыть от себя эту особенность нашей экологической ниши. Но в подобных местах нет дымовых завес и зеркал. Остаются лишь демоны, абсурдизм и бездна обжигающих воспоминаний, закинутых на дальнюю полку антресолей сознания. И по мере того, как тень отступает, тебе открывается истина: то, что ты видишь перед собой, скрывает страшную тайну. Ты чувствуешь её каждым вздохом, видишь в каждой тени, ожидаешь столкнуться с её проявлением на повороте. Она поджидает тебя, но ты не знаешь, где и когда тайное станет явным и содержимое запертой комнаты вырвется на свободу.    Наконец из-за деревьев выглянули три палатки с расположенным по центру их треугольника потухшим костром. Потушили его, должно быть, совсем недавно. Запах жжёного хвороста и слегка подгоревшего мяса ударил в ноздри. «Для чего тебе огонь — сварить ужин или сжечь целый город?» — вспомнились Тому слова Эрнеста Хемингуэя.    Возле костра их с отцом ждали двое мужчин. Первый — совсем недавно перебравшийся в Догвилль садовод-любитель по имени Чак, второй — мистер Доу, безвозвратно почивший, как теперь вспомнил Том, через неделю после этих событий. Он был крепок, белокур, голубоглаз, без обиняков хорош собой. И хотя сейчас Джон Доу встретил вернувшихся в лагерь ободряющей и немного глуповатой улыбкой, он уже долгие годы жил с аневризмой, о существовании которой даже не подозревал. Но почему до этого момента Том ничего не помнил о мистере Доу? Они же были соседями. У этого человека была очаровательная жена и маленькая парализованная дочь, которые покинули Догвилль после его смерти. Том ощутил, как его начинает трясти…    Трое мужчин бесцельно перебрасывались словами. Они говорили о людях, незнакомых Тому, и о событиях, ему не интересных. Наконец Чак пальцем указал на что-то буро-коричневое, лежащее подле одной из палаток. — Мы разделали его на рассвете, пока тебя не было, — сказал он отцу. — Превосходно, — молвил тот, аккуратно подняв за рога с травы оленью голову, — тебе повезло, что охота удалась, Томас. В ином случае твои проделки обернулись бы поркой.    Том ничего не сказал. — Ты знаешь, как моя жена относится к подобным наказаниям, друг, — вмешался Чак, на что отец сделал несколько шагов, приблизившись вплотную к его встревоженному лицу. — А как ты сам относишься к подобным наказаниям… друг? — Заткнитесь! У нас, кажется, гости,  — предупредил мистер Доу, всматриваясь в полемоскоп, — Цель будет на месте через 20 минут. — Отлично, он мой, — отступив от Чака, ответил отец голосом, не терпящим возражений, — ты идёшь со мной, сынок. — Уверен, Томас? — спросил отца Доу. Чак же стоял, безмолвствуя. — Господь дал на то согласие, — расстегнув рубашку, отец обнажил мускулистую грудь, с гордостью выставив напоказ деревянное распятие.     Том не знал, сколько времени они просидели в кустах. С уверенностью он мог сказать лишь одно: их задницы провели в засаде гораздо дольше двадцати минут, предсказанных Доу. Однако отец был непреклонен. К тому же он зачем-то прихватил с собой оленью голову, вокруг которой теперь кружилась орава мух. «Поразительно, до чего может измениться человек, стоит только молекуле полиомиелита осесть в его спинном мозге» — подумал Том, однако эту мысль внезапно прервал хруст ветвей, раздавшийся на расстоянии сорока футов. И когда отец крепко схватился за ружьё, Том, окаменев, перестал предаваться метательному созерцанию. Ибо он вспомнил то, что некогда всеми силами неосознанно пытался забыть. — Знаешь, иногда я слышу Его голос, сынок, — поведал отец, схватившись правой рукой за распятие, — и Он велит мне, что делать. После смерти твоей матери всё расползлось по швам, сделалось грязным, паршивым. Даже паршивей, чем прежде. Но когда я начал слышать Его, обстоятельства изменились. Он стал мне провидением, спасением от гнева, гордыни и лицемерия. Он дал мне понять, что Сьюзан теперь в лучшем из миров, а я готов служить правому делу, — он снял ружьё с предохранителя и взвёл курок. — Эти существа не люди, — продолжал он, — порочные по своей природе, они — порождения зла. Их создал дьявол в порыве бесчестного возмездия Господу. Вот, почему я должен их всех уничтожить, — в ужасе Том заметил, как отец улыбнулся, — это наш крестовый поход, Томас, — крестовый поход белой расы. Крестовый поход против тьмы.    И в тот момент, когда в поле зрения мелькнула смутная тень, раздался оглушительный выстрел, обуяв всё вокруг тишиной…    Запел вьюрок. Потом на пару секунд тишина вернулась, покуда почин вьюрка не поддержала сойка. Ещё через две или три секунды своё отношение к случившемуся высказала ворона. Забарабанил дятел. Слева зашелестел в высокой траве бурундук. И через минуту после того, как отец поднялся с земли, лес уже жил прежней жизнью, занимаясь привычными лесными делами. — Вставай, Томас, погляди на добычу, — настойчиво позвал отец, в одной руке держа ствол ружья, а в другой — отрезанную оленью голову. Тома пробрала дрожь. Теперь он словно по нотам помнил, что будет дальше.    Он поднялся, даже посеменил за отцом, но где-то внутри между тем крепло чувство, что всё это происходит не с ним. Что это не он — не настоящий Томас Эдисон-младший, а настоящий Томас-Эдисон младший наблюдает за всем со стороны, послав вместо себя двойника. И чувство это достигло своего апогея, когда в окаймлении окроплённой кровью травы его взор выхватил очертания бездыханного чернокожего тела.    Рабство отменили 70 лет назад, когда Авраам Линкольн подписал одноимённый указ и прокламацию об освобождении всех рабов в Соединённых Штатах. Но даже по завершении гражданской войны не все согласись примириться с новым порядком. Одними из диссидентов оказались владельцы плантации Мандерлей, штат Алабама, расположенной к востоку от Догвилля. Задействовав все ресурсы дипломатии и конспирации, семье Робинсон удалось сохранить на своей территории дореформенный уклад жизни, надо полагать, сохранившийся в Мандерлее и на момент 1933 года. Впрочем, без заговоров и утечек информации не обошлось. Америка, может быть, робко, но протягивала руку. И если кто-то отказывался увидеть в ней руку помощи, то виноват в этом был только он сам.    В конце концов, сохранились рабы с неиссякаемой жаждой свободы (уже бывшие рабы юридически), что сумели докопаться до истины. Не вдаваясь в подробности, здесь имело место вмешательство со стороны. Некто решил заделаться самаритянином из христианской притчи, однако пожелал остаться за кадром. Таким образом началась разработка плана.    На рассмотрение бралось множество методов, законных и не очень. Но даже так в каждом из них обнаруживалась пара подводных камней. Главным образом потому, что у рабов отсутствовала субъектность (не юридически, но фактически), пока они находились на территории Мандерлея. Учитывая вышеизложенное, надёжным оставалось только одно средство — побег. Выбор пал на начало весны, когда хозяева плантации выводили свои живые средства производства за забор сажать хлопок. Основная проблема сводилась к тому, что чересчур большое количество беглецов рисковало быть пойманным надзирателями. А потому во избежание непредвиденных трудностей было принято решение бежать поэтапно, по человеку в год. Вопреки всему план был хорош и продуман. И благодаря оперативности предпринятых мер результат, на первый взгляд, всецело оправдал ожидания. Заключённые не учли одного: что первый из них наткнётся по пути на решившего поохотиться религиозного фанатика, тронувшегося умом от потери жены.    Конечно, Томас Эдисон-старший занимался этим давно и с дозволения жителей Догвилля, некоторые из которых с удовольствием присоединялись к охоте. Чаще прочих к ней присоединялся Джон Доу, не менее закоренелый расист, немалую часть жизни страдавший от недуга, что называется ксенофобией. Каждый год в одно и то же время ранней весной Томас отправлялся в поход за добычей, но именно сегодня, 13 марта 1921 года, он впервые вознамерился взять с собой сына. — Это была девочка, Томми, — подытожил отец, — маленькая черномазая девочка.    Когда Том встал рядом с отцом и склонился над трупом ребёнка, в его голове родилось несчётное количество мыслей, однако среди них решительно невозможно было выудить хотя бы одну стоящую. Такую, которую несложно было бы привести в порядок, облечь в форму идеи и претворить в жизнь. Не было у него в тот момент таких мыслей. Но зато на их месте была пустота. Бесконечная и бесцветная, безграничная и безмолвная… совершенная пустота.    Словно в лад всем случившимся переменам небо подёрнулось влажным заслоном. Яркое солнце пеленой заволокли тучи, и проливным водопадом обрушился дождь. Вода неслась сверху, срывала листья с деревьев, и казалось, что от столь обильного ливня сама ткань мироздания промокла насквозь. Минутой позже за стеной из капель дождя Том уже ничего не мог разглядеть помимо умерщвлённого тела и не без гордости возвышающегося рядом отца. — Смотри, как нужно приносить жертвы, Томас, — продолжал тот, держась за распятие. Казалось, дождь его совсем не заботил, — смотри и запоминай.    После этих слов отец поднял с мокрой травы оленью голову, теперь куда больше смердящую, но по-прежнему увенчанную нимбом из мух. Невзирая на ливень, они обсели её всю, поглощая хоботками и почерневшую морду, и увядшие уши, и взирающие в глубину забвения пустые глазницы некогда благородного существа. С каждой секундой глаза Тома полнились ужасом. Отец наклонился и надел на голову бездыханной девочки… эту мерзость! Вот он! Кошмар, что привиделся ранее — настолько мучительный, что в него невозможно было поверить. Но даже это чудовищное мгновение было лишь частью вереницы инфернальных воспоминаний, из-за которой неокрепшему детскому созаннию пришлось стереть из памяти этот проклятый день. Ибо то, что случилось дальше, навсегда изменило мировосприятие безутешного рыжего мальчика.    Объятый трепетом, Том был не в силах пошевелиться. Он поймал себя на мысли, что его разум с высоты прожитых лет скуксился до самосознания ребёнка, коим была его телесная оболочка в ту дождливую пору. Как если бы вся его последующая жизнь со всеми желаниями и лишениями была не более, чем разыгравшейся в фантазии драмой, иллюзией в травмированном детском воображении. Том снова взглянул в пустоту оленьих глазниц, точно намереваясь разыскать в её недостижимых глубинах столь желанное утешение. Однако то, что открылось ему, было, пожалуй прямой её противоположностью. — Глупый маленький мальчик, — словно спичка вспыхнул в голове Тома скрипучий, вкрадчивый и чем-то до боли знакомый голос, — глупый, глупый, и ничего-то ты не знаешь.    У Томаса не возникло сомнений в том, что голос этот принадлежал голове. Хотя лучше будет сказать, Властителю насекомых… а ещё лучше — Повелителю мух. — Что, неправда? Разве ты не маленький? Разве не глупый?    Каждое его слово замедляло время на миг, покуда оно с концами не остановило свой ход. Беспорядочно петляющие мухи, букашки поменьше и даже фигура отца недвижимо застыли на месте, и ныне лишь дождь размеренно и монотонно стучал по траве, служа аккомпанементом демонической речи. — Больше никто тебе не поможет. Только я. А я — Зверь. Бедное, заблудшее дитя. Неужели он считает, что умней меня?!    Том и представить себе не мог, о ком идёт речь. Не мог и расспросить. Казалось, сильнейший из демонов нещадно сковал его естество несокрушимыми цепями безмолвия. — И ты добродетельно вообразил, что с его подачки меня можно выследить, убить? Но ты же не знал, правда? — продолжал Повелитель мух, — Что я  — часть тебя самого. Неотделимая часть! «Что за вздор? Какая ещё за часть?!» — только и смог выдавить у себя в мыслях Том. — Просто смешно, — был ответ, — Сам же прекрасно знаешь, что там, внизу, ты со мной встретился.    Но едва ли маленький Том понимал вещи, о которых говорил Повелитель мух. Даже в обновлённых, сызнова проявившихся сквозь плёнку времени воспоминаниях не было упоминания о подобном сюжете. — В любом случае, всё это зашло слишком далеко. Не упрямься, дитя. Я… — на мгновение Тому почудилось, что шея девочки повернулась к отцу, — то есть, мы хотим позабавиться здесь, в Догвилле. И ты нам больше не нужен. Ты — лишний.    К каплям дождя на лбу Тома присоединился холодный пот. Страх, ужас — они разрастались внутри, грозясь разорвать его тело своим мягким, но неумолимым давлением. Однако не на одних только словах демона лежала за то вина. Было ещё кое-что. Что-то чересчур важное… — А если ослушаешься, я прикончу тебя, — продолжал Повелитель мух, — мы прикончим тебя!    Несколько секунд лес и все другие смутно угадываемые места сотрясались от нестерпимо мерзкого хохота. Однако к большому удивлению демона, угроза не произвела на жертву должного впечатления. Потому что в голову Томаса внезапно прокралась мысль. Мысль, что прошла мимо него в далёком детстве, теперь обретала причитающуюся ей власть. «Если появление всех демонов сопровождается привкусом пепла и алюминия… почему я не ощущаю его сейчас?» — гласила она. Тут явно было что-то нечисто. И в ту самую секунду, когда ещё не до конца осознанное и осмысленное откровение завладело молодым человеком, он перестал чувствовать себя мальчишкой. Что такое эта секунда в масштабах необъятности временного континуума? Ничтожество, пустышка, всего лишь миг. И всё же этот миг перевернул Томасу жизнь. Ещё мгновение назад всё было как в тумане, и  вдруг «бах!» — осознание, ключ в новый мир. Запертая комната начала отворяться, и когда парень вспомнил свою вдохновенную речь перед вороном, ему тотчас же сделалось тошно…    Изменения начинаются с момента ясности. В этот момент ты просыпаешься и поднимается вуаль, что окутывала все нежеланные истины, с которыми твой рассудок избегал примирения. И если ты окажешься не в силах принять и преодолеть их, то вернёшься к тому, с чего начал.    У Тома перехватило дыхание. Дрогнул и пришёл в движение безудержный хаос. В мгновение ока всё, во что он твёрдо верил, вдруг стало зыбким. Не прошло и доли секунды, как он с головой погрузился в мысли, и споры, и размышления на темы, которых избегал уже столько лет. И даже последние оставшиеся в природе звуки, демонический голос и мерное постукивание дождя о траву, померкли на фоне полёта его размышлений. В голову словно вкручивалась спираль из невидимой тонкой проволоки. Внезапно Том услышал истошный крик, однако по вине болевого шока не сразу понял, что крик этот принадлежал ему. За всю свою жизнь ему ещё никогда не доводилось слышать ничего настолько душераздирающего. Раскручивалась нить воспоминаний, трепещущее сердце терзали когти паники, уходящие корнями в нещадно далёкое прошлое. И вдруг, на самой вершине эфемерной агонии, ему наконец-то открылась правда. Истинная правда, что была хуже всякого наваждения.    Он был в отчаянии в тот день, когда увидел, что отец, живое воплощение благородства по мнению малыша Тома, так жалко выжил с ума. Столь чистый, непорочный, не осквернённый ни грехом, ни злобой, он запротестовал, не приняв ни этого мира, ни его законов, ни своей судьбы. Он нашёл спасение в фантазиях и миражах. И потеряв однажды своё место в мировом порядке вещей, всё никак не мог обрести его вновь. Но справедливо ли винить ребёнка в том, что он не вынес хаос, который взрослые величают порядком? Конечно, всё было не так плохо. На деле обстоятельства сложились гораздо хуже.    День, оставивший неизгладимый отпечаток, ранил куда глубже, ножницами забвения вырезав из памяти целый месяц. Месяц, когда умер Джон Доу. Отец был слаб, и ему как никогда прежде нужен был Бог на дне бутылки, покуда сын мало-помалу преобразовывал реальность под себя. Так, опустевший дом семьи покойного всего спустя пару дней был заселён двумя тульпами, сохранившими от своих прообразов всё, кроме цвета кожи. Со стороны Тома это было намеренное допущение — желание упрятать секрет поглубже. Очевидно, на первых порах было трудно поддерживать столь неправдоподобную иллюзию (чернокожая домработница с парализованной дочуркой по соседству с душевнобольным расистом — чудеса да и только). Приходилось наделять Оливию и Джун самыми разнообразными взаимодействиями с подлинными жителями Догвилля, а некоторые их обязанности исполнять самому. Поначалу в городе отнеслись к новой причуде Тома с волнением. Однако беспокойство с годами сменилось снисходительностью. Решено было приписать способность Тома общаться с несуществующими людьми специфичности его писательской натуры, и только Чак с опаской поглядывал на вычурную и неубедительную легенду о профдеформации, пока Томас Эдисон-старший раз в год возвращался с охоты на оленей с лучезарной ухмылкой.    «Но где таилась опасность по-настоящему? — думал Том теперь, оправившись от потрясения, — Разве во вне? Едва ли… Повелитель мух никогда не был во внешнем мире, за пределами человеческих душ и умов. Он демон, но демон отличный от демонов нищих — оленя, лисы и вороны, чьи физические воплощения не поддаются сомнению. Он — больше, чем демон. Он — неотъемлемая часть психики, архетип тени, голос, что велит творить грязь. Но почему я перестал его слышать? Ах, вот в чём дело… я просто перестал воспринимать его в качестве голоса другого, отдельного существа. Что ж, оно и неудивительно. Он всегда был фрагментом меня настоящего — из тех, что я отказывался признать. Подумать только, я даже создал собственных богов, чтобы противостоять ему. Нравственность, патриотизм, литература — вся эта фальшь была лишь очередной попыткой слабой натуры огородиться от самого важного. От боли, что скрывалась в запертой комнате. Выходит, не так уж и сильно мы с отцом отличались. Всю свою жизнь я шёл по пути наименьшего сопротивления. Пришло время пойти иной дорогой… Ты ждёшь моего ответа, ворон? Что ж, я готов. Готов перевернуть страницу, запятнанную слезами и кровью, чтобы начать всё сначала.» Том впервые за долгое время почувствовал, как в нём встрепенулись силы. То притворство, которое носил он всю жизнь, в мгновение ока стало невыносимым. Одним движением ресниц он сбросил его, и теперь его взор был прям, и прост, и страшен в своей голой правдивости. С гордостью он ощутил безволие всех сил, довлеющих над ним доселе, и всех их бросил в пропасть. Никогда ещё жизнь не возносила его так высоко. Казалось, всех этих чувств разом просто не вынести, не пережить. Возможно, их натиск оказался слишком силён и для окружающей обстановки: вдоль волокон материи пошла рябь, мир по краям поля зрения изогнулся, исказился в пропорциях и постепенно утратил чёткость.    Мерцающее видение было разъято на части. Рассеяно кем-то, кто всё это время хотел заставить Тома осознать ослепительную мерзость его внутреннего убожества. Во всяком случае, теперь он ни капли не сомневался в том, что ворон выбрал его дом не случайно. Наконец переместившись туда, где всё началось, и очутившись сидящим напротив опустевшего бюста Немезиды, Томас вдруг ощутил замешательство. И кто возьмётся утверждать, что не будет чувствовать себя так же, возвратясь из иллюзии, в которой прожил дольше, чем отпущено далёким галактикам? Всё же для этого мира прошла всего секунда, а для него — целая вечность. Внезапно знакомые очертания столь дорогого сердцу писательского бюро стали размываться, словно затянувшись влажным заслоном. Это на глаза Тома навернулись невольные слёзы. Однако то была лишь секундная слабость. Тотчас же парня обуяло ни с чем не сравнимое чувство, по значимости сопоставимое с монументальнейшим катарсисом. Его мысли приобрели такую пугающую ясность, какую приобретали не больше трёх раз за жизнь. Никакой холодный ветерок не обдувал колени, ничьи ледяные пальцы не хватали за шею. Чуть погодя до Тома дошло, что худшее уже миновало, и Ад во всех смыслах остался далеко позади. Теперь он знает, кто он и что за люди его окружают. А остальное… остальное не так уж и важно.    Вновь обратив элегический взор на бюст, Томас Эдисон-младший с благодарностью повёл рукой по следам, что оставили на мраморе птичьи когти. «Кем бы ты ни был и какими бы ни были твои намерения, — сказал он пустоте, — спасибо.»    Несколько минут побродив по комнате и окончательно привыкнув к расстановке некогда столь привычных и ныне столь чуждых глазу вещей, Томас уселся за письменный стол и положил перед собой белый лист. Зачем? А разве стоит лишний раз размышлять о причинах, когда тело само знает, что нужно делать?    Так, всецело поглощённый процессом, он уверенно обмакнул перо в чернила и впервые с серьёзным намерением заглянул под купол рукописного храма. И хотя до сих пор на бумаге результат его работы ограничивался словами «прекрасно» и «маловато», вслед за которыми стоял вопросительный знак, Том неожиданно поймал себя на том, что заканчивает писать первый лист. Однако, не обратив должного внимания на исключительный прилив вдохновения, он спокойными размеренными движениями (как если бы занимался этим всю жизнь) разгладил перед собой следующую часть рукописи, после чего немедленно приступил к работе. Скоропостижно бежала строка за строкой, в одночасье проносясь мимо бесчисленных неподражаемых образов, в вечной красоте застывающих на бумаге. А он всё писал, и писал, и писал. Писал о человеке и его духовных исканиях, о его мысли, проникающей в бездны космоса в поисках отдалённейших солнц и спектров радуги. Всё лучшее, что было в нём, изливалось великолепным потоком. Прежние видения и ассоциации соединялись, чтобы открыть новые горизонты. Образы пройденного пути тихо плыли в голове, навевая мягкую задумчивость, рождая смутные грёзы о каком-то вечном движении света сквозь пустоши бессмертной и незыблемой тьмы. И всё это пронизывал серебряной нитью его человеческий голос — жалобное лепетание посреди воплей незримых планет и хохота непостижимых миров. Том был словно арфа. Всё, что он в жизни узнал и что было его сознанием, стало струнами. А нахлынувшее на него вдохновение — ветром, бьющим в струны, что отзывались воспоминаниями и грёзами. Смешались прошлое, настоящее, будущее. Он не просто чувствовал. Ощущения облекались в форму, цвет, сияние, а воображение, разгораясь, воплощало их в нечто возвышенное и волшебное.    «Дурак! — сказал он себе, с удовлетворением отложив последний только что законченный лист в стопку, — Ты хотел писать и пытался, но о чём было писать? Что у тебя такого было за душой? Кое-какие ребяческие понятия да незрелые чувства, жадное, но неосознанное чувство красоты, дремучее невежество, сердце, готовое разорваться от любви и мечта — огромная, как эта любовь и бесплодная, как твоё невежество!»    Будто бы оскорблённый собственным прошлым, он поставил перо в чернильницу, с досадой откинулся на стуле и благодаря очередному откровению понял, что он уже не тот напыщенный претенциозный юнец, возомнивший себя круче Джека Лондона, Эрнеста Хемингуэя и Эдгара Аллана По. Нет, он больше не собирался заниматься самокопанием. Не собирался сетовать на тяжёлую судьбу художника, которого никто не способен понять. И тогда он вспомнил о Грейс и о своём малодушном поступке, вспомнил о золоте душистых волос, о блеске манящих губ и о бездонных глубинах голубых глаз, в которых, казалось, можно утонуть. Впервые за долгое время ему показалось, что печаль и боль наконец-то заняли в его душе надлежащее место. У Тома перехватывало дух от напряжённого ожидания и непередаваемого наслаждения. Ибо теперь в нём было достаточно хаоса, чтобы родить танцующую звезду…