Глава 1 «Кардинально другая»

***

​ — О, ради Бога, — прошипела я, но звук застрял где-то в гортани и не достиг ушей матери.       ​Я стояла в дверном проёме столовой, наблюдая за Эвелин. Она кружила вокруг стола, с грацией раненой птицы, поправляя и без того идеально лежащие приборы. Серебро — потускневшее наследство бабушки Флоренс — было натёрто до такой степени, что в ложках отражалось искажённое лицо матери, полное тревоги. ​— Вилка для рыбы лежит под неверным углом, — прокомментировала я, не сдержавшись. ​Мать замерла. Её плечи, обтянутые дешёвым синтетическим кардиганом цвета увядшей розы, цвета, который я ненавидела всей душой за его поразительную способность старить любую женщину, — напряглись. ​— Мириам, если ты не собираешься помогать, то хотя бы исчезни, — её голос звенел от напряжения. Эвелин готовилась к этому ужину так, словно мы принимали королевскую семью, а не унылую процессию коллег отца. ​Причина этой суеты была до тошноты банальна: ежегодный ритуал подтверждения нормальности. «Душевная беседа о делах насущных», как называл этот парад лицемерия отец. На деле это означало три часа в обществе мужчин, чьи души давно растворились в корпоративной трясине, и их жен — женщин с перманентной укладкой и мёртвыми глазами, единственным достижением которых было удачное замужество и воспитание «ангелочков-детей». ​Я подошла к столу и одним резким движением сдвинула салфетку на миллиметр вправо. Так было лучше. Геометрия стола успокаивала меня больше, в отличие от хаоса человеческих отношений в этом доме. ​— Ты надела это? — мать развернулась, и её взгляд скользнул по моему платью. ​Оно было простым, темно-синим, сшитым мною тайком из старой отцовской шерстяной накидки, которую я распорола и перекроила. Но оно сидело идеально. Ни единой лишней складки. В этом доме, где всё было мешковатым, приблизительным и «достаточно хорошим», мой силуэт выглядел как вызов. ​— Это единственная вещь в доме, которая не пахнет нафталином и отчаянием, мама. ​— Дерзость, — выдохнула она, возвращаясь к соуснице. — Твоя сестра Маргарет придёт в новом платье из универмага. Может, тебе стоило одолжить что-то у неё? ​Я фыркнула. Маргарет. Бедная, сладкая, глупая Маргарет. Моя сестра превратила свою жизнь в трагикомедию, достойную дешёвого романа. Забеременеть в двадцать шесть — это еще полбеды. Но выйти замуж за этого человека... ​Я вспомнила её мужа, Эдварда. Бесхребетный конформист, словно человек-функция, чьё мнение всегда удивительным образом совпадало с мнением большинства. Маргарет выбрала безопасность, заплатив за неё собственной личностью. Сейчас, спустя три года, я наблюдала её медленное угасание. Она превращалась в тень, растворяясь в быту, пелёнках и разговорах о ценах на молоко. ​— «Малыш — это чудо Господне», — передразнила я про себя голос местной паствы. ​Они называли это чудом. Я называла это приговором. Приговором к пожизненному заключению на кухне. Маргарет была талантлива, у неё был глаз художника, но она променяла палитру на поварёшку, потому что так было принято. ​В прихожей раздался звонок. Громкий, резкий, требующий. ​— Они здесь, — прошептала мать, судорожно поправляя прическу. — Мириам, умоляю. Ради отца. Просто улыбайся. ​— Я не умею улыбаться по команде, мама. Я не пудель. ​Дверь распахнулась, и дом наполнился шумом. Первыми ворвались дети Эдит — маленькие разрушители в отглаженных костюмчиках. Они были не просто детьми, они были стихией, призванной уничтожать всё красивое и хрупкое. За ними плыла сама Эдит, необъятная в своём материнском триумфе, и Сесилия. ​Ах, Сесилия. Старше меня на четыре года, высокая, с той самой «фирменной» сединой Кроуфордов, которая пробивалась слишком рано. Родители называли это «знаком породы», «серебром мудрости». Я видела в этом печать увядания. Мартин и Эвелин гордились своей сединой, словно их головы покрыл благородный иней, делающий их монументальными. Я же каждое утро вглядывалась в зеркало, с ужасом ища этот первый серебряный волосок — предвестник того, что я становлюсь ими. ​— Мириам! — Сесилия улыбнулась своей вечной, словно приклеенной улыбкой. На ней была блузка с рюшами. Рюши. В этом сезоне. Это было преступлением против эстетики. — Ты выглядишь... своеобразно. Слишком мрачно для праздника. ​— А ты выглядишь как торт, который забыли убрать в холодильник, — подумала я, но вслух произнесла лишь холодное: — Здравствуй, Сесилия. Интересный выбор ткани. Полиэстер? ​Она моргнула, не уловив яда. ​— Это практично, Мири. Тебе стоит поучиться практичности. ​Практичность. Слово-паразит, уничтожившее нашу семью. Дом в Клэпхеме был храмом практичности. Узкий, тесный террасный дом в Южном Лондоне, напоминающий пчелиный улей, где каждый сантиметр был пропитан запахом вареной капусты и дешевого воска для пола. Здесь не было места искусству, только «добротным вещам». Громоздкий дубовый шкаф в моей комнате был уродлив, но «он простоит сто лет». ​Я ненавидела этот шкаф. Я ненавидела этот район. Я ненавидела тот факт, что мои сестры добровольно возвращаются сюда каждую субботу, продлевая мои мучения и превращая мой дом в ментальную тюрьму. ​— К столу! — прогремел голос отца. Мартин Кроуфорд вышел из кабинета, застегивая пиджак, который жал ему в плечах. Он не замечал этого, как не замечал и моих амбиций. ​Мы заняли свои места. Это была не семья. Это был набор заложников, связанных кровью и обязательствами. Я села на край, подальше от Эдит и её детей, выпрямила спину до боли в позвоночнике и приготовилась к войне. ​— Прежде чем мы приступим, — отец обвел всех тяжелым взглядом, остановившись на мне, — молитва. ​Мы взялись за руки. Ладонь Сесилии была влажной и вялой, ладонь матери — сухой и жесткой, как пергамент. Я закрыла глаза, но не для молитвы. В темноте век я видела другое место. Париж. Я видела широкие бульвары, я чувствовала запах свежей типографской краски, запах дорогих духов и шёлка. ​«Господи, — подумала я, пока отец бормотал благодарности за пищу, которую пересушили в духовке, — если ты есть, дай мне сил не закричать. Или дай мне билет на поезд. В один конец». ​— Аминь, — выдохнул стол единым, влажным звуком. ​Звон приборов, ударившихся о дешёвый фаянс, прозвучал как стартовый пистолет. Началась трапеза. Или, как я это называла, — публичная казнь вкуса. Отец, вооружившись ножом для разделки мяса, принялся кромсать индейку. Он делал это без малейшего изящества, грубыми, рубящими движениями, превращая благородную птицу в нагромождение волокнистых кусков. ​— Мистер Уильямс, — отец кивнул лысеющему мужчине напротив, передавая тарелку, переполненную картофельным пюре. — Как продвигается слияние с «Харрисон и сыновья»? Слышал, их акции поползли вниз. ​— О, Мартин, это сущий кошмар, — прошамкал Уильямс, уже успевший набить рот хлебом. Крошки застряли в его усах. — Рынок нестабилен. Мы держимся за старые активы. ​«Старые активы», — эхом отозвалось в моей голове. Весь этот стол был собранием старых активов. Обесценившихся, пыльных, никому не нужных. Я смотрела, как Сесилия с восторгом слушает этот бред, склонив голову набок. Её шея была слишком длинной, а цепочка с мелким крестиком выглядела жалко на фоне массивного воротника блузки. ​— Мириам, передай соус, — голос матери выдернул меня из оцепенения. ​Я взяла соусник. Он был липким. Кто-то — вероятно, один из «ангелочков» Эдит — уже успел схватить его жирными пальцами. Отвращение волной поднялось к горлу, но я сдержала гримасу, позволяя ей превратиться в едва заметную, холодную полуулыбку. ​— Прошу, — я поставила соусник перед матерью, стараясь не коснуться её руки. ​— Кстати, о нестабильности, — вдруг громко произнесла миссис Уильямс, женщина в платье с цветочным принтом, который напоминал обои в дешевом мотеле. — Эвелин, дорогая, я слышала, твоя младшая всё еще... в поиске? ​Все взгляды, как по команде, обратились ко мне. Это был тот самый момент. Ритуальное унижение. ​— Мириам очень разборчива, — натянуто улыбнулась мать. — Она ищет... особое призвание. ​— Призвание! — хохотнул отец, не отрываясь от пережевывания. — Она витает в облаках. Мода, журналы, картинки... Глупости. Я уже договорился с мистером Роджерсом из бухгалтерии. С понедельника она выходит к нему помощницей младшего клерка. Ей нужно узнать цену фунту, а не цену шёлковой тряпке. ​Мир вокруг меня замер. Звуки жевания, звон вилок, бубнёж гостей — всё исчезло, превратившись в белый шум. ​Бухгалтерия. Клерк. Серые стены. Серые лица. Пыль на папках. Бесконечные ряды цифр, которые не значат ничего. Это была не работа. Это была могила. Они вырыли её для меня прямо здесь, между соусницей и блюдом с разваренным горошком. ​— Я не буду работать в бухгалтерии, — мой голос прозвучал тихо, но он был твёрже, чем пересушенная корка индейки на моей тарелке. ​Тишина за столом стала вязкой. ​— Что ты сказала? — отец медленно отложил вилку. Его лицо начало наливаться тем самым багровым оттенком, который обычно предвещал шторм. ​— Я сказала, что не буду тратить свою жизнь на перекладывание бумаг в душном офисе, чтобы заработать на такой же безвкусный дом и такую же унылую старость, — я подняла глаза и посмотрела прямо на него. — У меня другие планы. ​— Планы? — взвизгнула Эдит, словно я лично оскорбила её детей. — Мири, не будь эгоисткой. Папа старается для тебя! ​— Для меня? — я встала. Стул с противным скрежетом отъехал назад по паркету. — Или для того, чтобы ему не было стыдно перед соседями, что его дочь отличается от вас? Посмотрите на себя. Вы же мертвы. Вы умерли двадцать лет назад — просто забыли лечь в землю. ​— Мириам-Флоренс Кроуфорд! — рявкнул отец, ударив кулаком по столу. Бокалы подпрыгнули, вино выплеснулось на скатерть кровавым пятном. — Вон! В мой кабинет. Немедленно. ​Я посмотрела на пятно вина. Оно расползалось по белоснежной ткани, нарушая её стерильность. Это было красиво. Хаос на фоне порядка. — С удовольствием, — бросила я и, развернувшись на каблуках, покинула столовую. Спина моя была прямой, как струна. Я чувствовала на ней их взгляды — испуганные, осуждающие, ненавидящие. Они ненавидели меня не за дерзость. Они ненавидели меня за то, что я была живой. ​Кабинет отца всегда пах одним и тем же: дешёвым табаком, старой кожей и страхом. Это было святилище его эго. Массивный стол, за которым он казался себе капитаном корабля, полки с книгами, которые никто никогда не читал — корешки были девственно чистыми, подобранными лишь по цвету, чтобы сочетаться с обивкой кресел. Даже здесь, в его личном пространстве, царила декорация, а не жизнь. ​Я стояла у окна, глядя на мокрую улицу. Фонарь мигал, выхватывая из темноты куски мокрого асфальта и унылую живую изгородь. В стекле отражалась не я, а призрак девушки, запертой в клетке чужих ожиданий. ​Дверь открылась через десять минут. Отец вошел не один. С ним была мать. Это был плохой знак. Когда они объединялись, это означало не просто наказание, а коллективное подавление. ​Отец не сел за стол. Он остался стоять, блокируя выход своим массивным телом. ​— Ты опозорила нас, — сказал он. Голос был пугающе спокойным. Это была не ярость горячая, а холодная, административная ярость человека, который привык увольнять людей. — Перед Уильямсами. Перед сестрами. ​— Я лишь констатировала факт, — ответила я, не оборачиваясь. ​— Факт? — вмешалась мать. Она заламывала руки, и я заметила, как осыпается пудра с её носа, обнажая красную, воспаленную кожу. — Факт в том, что ты неблагодарная, испорченная девчонка! Мы дали тебе всё. Кров, еду, воспитание... ​— Вы дали мне инструкции, — я повернулась к ним. — Инструкции, как быть удобной мебелью. «Сиди прямо, Мириам». «Не говори глупостей, Мириам». «Выйди замуж за человека с доходом, Мириам». Вы никогда не спрашивали, кто я. ​— А кто ты? — отец шагнул вперёд, нависая надо мной. — Ты никто. Пустое место. Ты думаешь, твои каракули в блокноте делают тебя кем-то? Твои мечты о Париже? Это чушь для идиоток, начитавшихся дешёвых романов. Мода — это индустрия для шлюх и педерастов, Мириам. И я не позволю своей дочери стать частью этого вертепа. ​Слова ударили хлестко, как пощечина. Но вместо боли я почувствовала странный холод в груди. Словно что-то горячее и мягкое, что еще оставалось во мне — надежда на их понимание, детская привязанность, — мгновенно оледенело и разбилось. ​— Ты не понимаешь... — начала я. ​— Нет, это ты не понимаешь! — перебил он. — С понедельника ты работаешь. Зарплату будешь отдавать матери, мы будем откладывать тебе на приданое. Никаких колледжей искусств. Никакого Лондона. Ты будешь жить здесь, под нашим присмотром, пока не выбьешь эту дурь из головы. Или пока не найдешь мужа, который возьмет на себя труд управлять тобой. ​— Это тюрьма, — прошептала я. ​— Это жизнь! — выкрикнула мать, и в её глазах блеснули слёзы. — Жизнь, Мириам! Мы хотим тебе добра! Безопасности! Посмотри на Маргарет, она счастлива... ​— Она принимает антидепрессанты, мама! — я сорвалась на крик. — Я видела таблетки в её сумке! Она ненавидит своего мужа, ненавидит свой дом, она медленно умирает! Вы этого хотите для меня? Счастья лоботомированного пациента? ​Звонкая пощечина прервала мою речь. Голова дернулась в сторону, щека вспыхнула огнём. ​В кабинете повисла мёртвая тишина. Отец тяжело дышал, его рука все еще была поднята. Мать прижала ладонь ко рту, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. Но ужас был не за меня. Ужас был от того, что «сцена» вышла за рамки приличий. ​Я медленно повернула голову и посмотрела на отца. В моих глазах не было слёз. Ни одной. Только сухой, колючий лёд. В этот момент Мириам-Флоренс Кроуфорд, дочь клерка, умерла. ​— Спасибо, отец, — произнесла я голосом, который мне самой показался чужим — низким, спокойным, властным. — Ты всё очень доходчиво объяснил. ​— Иди в свою комнату, — прохрипел он, опуская руку. Он выглядел старым. Внезапно очень старым и жалким в своём плохо скроенном пиджаке. — И молись, чтобы Господь простил твою гордыню. ​— Я пойду, — кивнула я. — Обязательно пойду. ​Я вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце главы. Громкий, финальный звук. ​Моя комната встретила меня темнотой и прохладой. Я не стала включать верхний свет — этот убогий абажур с бахромой, собирающий пыль. Достаточно было лунного света, пробивающегося сквозь тюль. ​Я подошла к шкафу. Тот самый «практичный» дубовый монстр. Я открыла дверцы и посмотрела на свои вещи. Большую часть я оставлю здесь. Серые юбки, купленные матерью. Вязаные кофты, от которых чесалась кожа. Бесформенные блузки. Пусть они гниют здесь вместе с этим домом. Это не моя кожа. Это шелуха, которую я сбрасываю. ​Я достала из-под кровати чемодан. Старый, потертый, но крепкий. Экстренный чемодан. Я собирала его в уме тысячи раз, но физически — никогда. Сейчас движения мои были точными, почти механическими. Никакой паники. Паника — для любителей. Профессионалы действуют по плану. ​Первым делом на дно легли журналы. Три номера французского Vogue, которые я тайком купила в букинистическом магазине в Сохо, сэкономив на школьных обедах. Они были моими иконами, моим священным писанием. Обложки были потерты от тысяч прикосновений моих пальцев. Я знала каждый разворот, каждую строчку, каждый изгиб ткани на моделях. ​Затем — эскизы. Папка с рисунками. Мои идеи. Платья, пальто, шляпки. Мир, где женщины были богинями, а не кухарками. Я провела пальцем по углю на бумаге. Это был мой капитал. Единственное, что имело ценность. ​Одежда. Я взяла только то, что перешила сама. Черное платье-футляр. Узкие брюки. Белую рубашку, которую я крахмалила до хруста. Немного белья. Шерстяное пальто. ​Взгляд упал на фарфоровую статуэтку пастушки на комоде — подарок бабушки. Она улыбалась пустой, глазурованной улыбкой. Я взяла её в руки. Холодная, гладкая, мёртвая. На секунду мне захотелось разбить её об пол, услышать звон, оставить после себя осколки. Но это было бы слишком театрально. Слишком... эмоционально. Я аккуратно поставила её обратно. Пусть стоит. Пусть собирает пыль. Меня это больше не касается. ​Я переоделась. Тёмное платье, плотные чулки. Волосы собрала в жесткий узел. В зеркале отразилась незнакомка. Бледная, с заострёнными чертами лица и глазами, в которых горел холодный огонь решимости. ​«Le vrai voyage de découverte ne consiste pas à chercher de nouveaux paysages, mais à avoir de nouveaux yeux», — прошептала я цитату Пруста. ​Настоящее открытие — это новые глаза. И я смотрела на эту комнату новыми глазами. Я видела не дом, а декорацию, которая отслужила своё. Спектакль окончен. Актриса уходит в другой театр. ​Я проверила кошелёк. Триста фунтов. Сбережения за пять лет. Этого хватит на первое время. На билет до Парижа и дешёвую комнату. Дальше — неизвестность. Но неизвестность пугала меньше, чем известность понедельника в бухгалтерии. ​Часы в коридоре пробили два часа ночи. Дом спал. Тяжёлым, сытым сном людей с чистой совестью и пустыми головами. Я слышала храп отца через стену — рокочущий, властный звук, который раньше заставлял меня сжиматься. Сейчас он казался мне смешным. Звуком старого мотора, который скоро заглохнет. ​Я взяла чемодан. Ручка врезалась в ладонь, заземляя меня, возвращая в реальность. Тяжесть была приятной. Это была тяжесть моего выбора. ​Дверь комнаты скрипнула. Я замерла, задержав дыхание. Тишина. Только тиканье часов. Я двинулась к лестнице. Каждая ступенька в этом доме была предателем, готовым взвыть под ногой. Но я знала их все. Третья сверху скрипит. Пятая прогибается. Я спускалась как тень, как вор в собственном доме. Впрочем, я и была вором. Я крала саму себя. ​В прихожей пахло остывшей индейкой и воском. Запах вчерашнего праздника, который уже начал разлагаться. Я подошла к входной двери. Отец всегда проверял замки дважды. Паранойя собственника. ​Ключ вошёл в скважину с мягким металлическим шелестом. Я поворачивала его медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя сопротивление механизма.

Один оборот. Второй. Щелчок.

​Второй замок был сложнее, он иногда заедал. Я прикусила губу, чувствуя вкус крови. «Давай же, — мысленно приказала я ему. — Отпусти меня». ​Металл поддался. Дверь приоткрылась, впуская полоску ночного холода. Влажный воздух Лондона ударил в лицо, смывая запах дома. Я вдохнула полной грудью. Так пахла свобода. Сыростью, выхлопными газами и возможностями. ​Я переступила порог. Аккуратно закрыла дверь за собой. Не хлопнула. Просто закрыла. Беззвучно. Как будто меня здесь никогда и не было. ​Улица была пуста. Фонари отбрасывали длинные, искажённые тени. Туман начинал подниматься от земли, окутывая дома белесой дымкой. Дом Кроуфордов, тёмный и угрюмый, возвышался за моей спиной как надгробие. ​Я не обернулась. Ни единого взгляда назад. Это правило я усвоила в эту самую секунду и пронесу через всю жизнь: никогда не смотри на то, что ты оставляешь позади. Это делает тебя слабой. ​Гравий хрустел под ботинками. Ритмичный, уверенный звук. Я ускорила шаг. Сначала просто шла, потом, почувствовав прилив адреналина, почти побежала. Чемодан бил по ноге, но я не чувствовала боли.

​Я шла к вокзалу. К первому поезду на континент. К Парижу.

​В моей голове уже не было мыслей о родителях, о сёстрах, о скучном мистере Уильямсе. В моей голове крутились образы. Шёлк, падающий складками. Острые лацканы пиджаков. Стук каблуков по мрамору. Идеальная белизна страниц, ждущих, когда я заполню их своим видением. ​Мириам Кроуфорд осталась в том доме, в кровати с лоскутным одеялом. По улице Клэпхема, навстречу рассвету, шла та, кого мир узнает совсем под другим именем. Та, кто заставит этот мир замолчать и слушать звук её шагов. ​...Elle était partie. Она ушла. И она никогда не вернется.