Глава 3 «Ампутация человечности»

​«Чтобы создать статую, нужно отсечь от глыбы мрамора всё лишнее. Даже если мрамор кричит».

—Из записок скульптора—

***

      ​​Париж, как вы поняли, встретил меня не фанфарами. Он встретил меня равнодушно, с той ленивой надменностью, с какой стареющая куртизанка встречает юную, полную сил соперницу на пороге своего будуара. Она знает, что время на её стороне, но в её взгляде сквозит усталое презрение к чужой жажде жизни. ​Был ноябрь 1970 года. Город казался серым, выстиранным в грязной воде Сены так много раз, что краски окончательно полиняли. Он был поглощён собой: бесконечными забастовками транспортников, из-за которых улицы задыхались в пробках, моросящими дождями, превращающими старые мостовые в чёрные зеркала, и вечным, въедливым запахом жареных каштанов, смешанным с ядовитыми выхлопными газами «Ситроенов».       ​Я вышла на Северном вокзале, сжимая в руке ручку единственного чемодана. В нём лежали три платья, сшитые мной в провинциальной глуши по украденным выкройкам парижских ателье, и пара туфель, которые я каждое утро натирала вазелином, чтобы скрыть глубокие трещины на пересохшей коже. Я привезла в этот город не девичьи надежды и не розовые мечты о любви под светом Эйфелевой башни. Я привезла план. И готовность вырезать себе место в этом городе любым доступным инструментом. ​Лабиринт из пыли и шелка ​Моя первая квартира на Монмартре была немногим больше обувной коробки. Шестой этаж без лифта, скошенный потолок, о который я постоянно билась головой, и окно, выходящее на глухую кирпичную стену, покрытую лишайником. По ночам там было так холодно, что вода в стакане покрывалась тонкой коркой льда. Но этот холод был полезен. Он не давал расслабиться. Он держал меня в тонусе, как ледяной душ перед затяжным боем. ​Каждое утро я вставала в пять.       Рисовала себе новое лицо перед треснутым зеркалом: чёткие, хирургически точные стрелки, чтобы взгляд казался острее, и кроваво-красная помада, как предупреждающий знак «Опасно для жизни». Наставления мадам Легранд, моей наставницы, были вшиты мне под кожу вместо корсета: «Никогда не опускай подбородок, Миранда. Они должны видеть твою шею, но бояться вцепиться в неё. Ты — не добыча. Ты — охотник, который просто пока не показал клыки».       ​Первые месяцы в редакции «La Silhouette» напоминали хождение по минному полю на двенадцатисантиметровых шпильках. Это было старое, уважаемое издание, пахнущее пылью архивов и дорогим табаком. Здесь царила иерархия, жёсткая, как этикет при дворе Людовика XIV.       Редакция гудела, как растревоженный улей. Моё появление — «выскочки из ниоткуда», которую Арман де Сент-Клер нанял младшим редактором моды, минуя десять ступеней карьерной лестницы, — вызвало шок. ​Шепотки за спиной — «девка с улицы», «провинциалка», «очередная фаворитка» — замолкали ровно в ту секунду, когда я входила в комнату. Тишина, наступавшая следом, была плотной, осязаемой. Я чувствовала их коллективную ненависть кожей, но она не ранила меня. Напротив. Она лишь питала меня, как электричество питает лампу. ​      Главным цербером старой гвардии была Соланж Дюбуа — старший стилист, женщина с безупречной укладкой и взглядом, способным заморозить шампанское в бокале. Она ненавидела меня искренне и самозабвенно, как ненавидят саму возможность перемен. ​Стычка произошла на третьей неделе, во время утверждения декабрьской обложки. В кабинете Армана, заваленном эскизами и контактными листами, собралась вся верхушка редакции. Соланж презентовала свою концепцию: модель в тяжёлом бархатном платье, стоящая у камина с бокалом глинтвейна. Уютно. Роскошно. И невыносимо скучно. ​— Это классика, Арман, — ворковала Соланж, выпуская струю дыма из мундштука. — Наши читательницы хотят стабильности. Они хотят видеть сказку, в которой всё спокойно. ​Арман устало потёр переносицу. Он выглядел сомневающимся, мягким — глина, ждущая рук скульптора. Его аристократизм был его же слабостью. ​— А что думает наше «юное дарование»? — Соланж резко повернулась ко мне, и её губы искривились в ядовитой усмешке. — Или в вашей деревне зимой носят только тулупы? ​Комната замерла. Секретарши перестали печатать. Я медленно подошла к столу. Взяла фотографию, предложенную Соланж, и посмотрела на неё так, как патологоанатом смотрит на труп, причина смерти которого очевидна и банальна. ​— Это не классика, Соланж, — мой голос звучал ровно, чуть ниже обычного. — Это археология. ​Кто-то в углу судорожно вздохнул. ​— Простите? — глаза Соланж сузились до щелок. ​— Вы предлагаете женщинам уют, потому что считаете, что их жизнь — это ожидание мужа у камина. Но на улицах семьдесят первый год. Женщины не сидят у каминов. Они работают, они водят машины, они требуют разводов. Им не нужен бархат, в котором страшно пошевелиться. ​Я открыла свою папку и выложила на стол чёрно-белый эскиз. ​— Им нужен ритм. Геометрия. Движение. Снимок на улице, в динамике, зернистый, настоящий. Модель перешагивает через лужу, на ней мужское пальто на размер больше и широкие брюки. Она не ждёт принца. Она идет по делам. Это — правда. А правда продаётся лучше всего. ​Тишина в кабинете изменилась. Из насмешливой она стала напряжённой, звенящей. Арман сидел неподвижно, глядя на мой эскиз. В его глазах я увидела то, что искала: смесь испуга и восхищения. Ему нужен был кто-то, кто сделает грязную работу за него. ​— Ставим вариант Миранды, — тихо сказал он.       ​Соланж побледнела, резко затушила сигарету и вышла, громко хлопнув дверью. В этот момент я поняла: я не просто выжила. Я отвоевала территорию. ​

***

      ​Приёмы, на которые возил меня Арман, были своеобразным театром, где каждый актёр знал свою роль, но втайне ненавидел пьесу. Он представлял меня как свою протеже, свою «находку», держа за локоть с тем собственническим жестом, который я научилась игнорировать ради высшей цели. Моя фамилия оставалась прежней — Кроуфорд, — и я не собиралась менять её на громоздкое «де Сент-Клер». ​В тот вечер в отеле «Ритц» воздух был твёрдым от сигаретного дыма и тяжёлых ароматов Guerlain. Я стояла рядом с Арманом в чёрном платье в пол — простом, глухом, с вызывающе открытой спиной. Среди дам в перьях и пайетках я выглядела как клинок, спрятанный в ножнах. ​— Посмотри, вон министр... А там — владелица сети универмагов. Улыбнись ей, Миранда, — шептал Арман, его дыхание пахло шампанским и неуверенностью. ​Я сканировала зал. Я видела не людей, а функции. Кошельки. Связи. И тут я увидела его. ​В дальнем углу зала, словно скала, о которую разбиваются волны светской суеты, стоял мужчина. Вокруг него образовалась зона отчуждения. Это был Пьер Дюран. Человек, который контролировал то, о чём думал Париж за завтраком. ​— Дюран здесь, — голос Армана дрогнул. — Я должен поздороваться. Это необходимо. Идём. Только, ради бога, молчи и улыбайся. ​Мы двинулись через зал. Я физически ощущала, как Арман собирается, натягивает маску, хотя внутри он дрожал. ​— Пьер! Какая встреча! — Арман раскинул руки. ​Дюран медленно повернул голову. Он был грузным, но не толстым — масса быка, спрессованная в дорогой смокинг. Его лицо казалось высеченным из гранита. ​— Сент-Клер, — наконец произнёс он. Голос у него был хриплый, похожий на скрежет гравия. — Твой журнал превратился в каталог для старых дев. ​Арман побледнел, но удержал улыбку. — Мы переосмысляем концепцию, Пьер. Познакомься, это Миранда Кроуфорд. Моё главное открытие. Мой новый редактор моды. ​Арман положил руку мне на талию. Жест, который кричал: «Смотри, у меня есть что-то ценное». Дюран перевёл взгляд на меня. Это было похоже на то, как если бы на меня навели дуло танка. Он медленно затянулся сигарой, набрал дым и, не отрывая от меня взгляда, выпустил густую струю прямо мне в лицо. ​Это была проверка. Грязная, грубая проверка на прочность. Любая другая женщина закашлялась бы или оскорбилась. Арман дёрнулся, готовый извиниться за меня. ​Я не моргнула. Я вдохнула этот дым, смешала его с воздухом своих лёгких и посмотрела на Дюрана с лёгким, едва заметным презрением. Как смотрят на нашкодившего ребёнка. ​— «Твоя» Миранда? — переспросил Дюран, игнорируя Армана. — Сент-Клер считает вас своей вещью, мадемуазель. А вы выглядите... слишком голодной для чьей-то собственности. ​— А вы, месье Дюран, выглядите слишком скучающим для человека, который держит в руках горло Парижа, — парировала я. ​Арман застыл. Оскорбить Дюрана было самоубийством. Глаза магната сузились. — Скучающим? Вы находите мою власть скучной? ​— Я нахожу скучным то, как легко она вам достаётся. Все эти люди... они боятся вас. Вы хищник в зоопарке, которому приносят мясо на блюдечке. Вы забыли, что такое охота. ​Секунда тишины растянулась в вечность. И вдруг Дюран расхохотался. Это был лающий, громоподобный звук. Он смеялся не весело — он смеялся одобрительно. ​— Зубы! — рявкнул он, указывая на меня сигарой. — У неё есть зубы, Арман! Ты видел? Смотри внимательно. Ты привёл в дом волчицу и думаешь, что это болонка. Однажды она перегрызёт тебе глотку. ​      Дюран снова повернулся ко мне. Веселье исчезло, сменившись холодным расчётом. — Как вам нравится Париж, Миранда? — Он мягкий. Слишком много слов, мало действий. ​Дюран кивнул. — Приходите ко мне, когда вам надоест играть в куклы с Арманом. В моём мире не бывает слов. Только необходимые действия. ​Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Я осталась стоять, чувствуя, как адреналин кипит в крови. Впервые в Париже я встретила кого-то, кто говорил на моём языке. ​

***

​      Время в Париже потекло с пугающей скоростью. Успех следовал за успехом, но для меня он стал ловушкой. Арман становился всё более навязчивым. Кольцо с изумрудом, которое он подарил мне, было кандалами. Он называл это любовью, я — попыткой усмирения. ​Сначала пришла вязкая усталость. Потом — запах утреннего кофе, который стал казаться ароматом гниющих зёрен. Три недели задержки. ​Мир, который я выстраивала по миллиметру, задрожал. Беременность. В середине семидесятых для женщины моей карьеры это было равносильно профессиональной смерти. Арман запер бы меня в поместье в Нормандии, превратив в инкубатор для наследника, пока сам бы медленно пускал журнал по ветру. Я не для того выгрызала себе место под солнцем, чтобы закончить жизнь, меняя пелёнки в тени мужчины.       ​Клиника на улице Сен-Дени встретила меня запахом хлорки и тишиной, от которой звенело в ушах. Я никому не сказала. Взяла такси и вышла за два квартала. Внутри стены были цвета слоновой кости — безликие, как и само место. ​— Мадемуазель Кроуфорд? — врач, пожилой мужчина с выцветшими глазами, посмотрел на меня поверх очков. Он видел во мне лишь очередную женщину, решившую обменять часть своей природы на шанс остаться собой. ​Кабинет был ледяным. Металлические инструменты на столике блестели хищно и стерильно. Когда мне сказали лечь на кушетку, я почувствовала себя сломанным механизмом, который принесли в ремонт. ​— Будет больно, — предупредил врач. Тальк на его руках пах сухой смертью. — И потом возникнет ощущение... пустоты. Это нормально. ​— Плевать... — ответила я, глядя в потолок, где по штукатурке бежала трещина, похожая на молнию. — Делайте. ​Боль была не такой, как в кино. Она была тупой, выкручивающей, словно из меня живьём вытягивали нервы. Я вцепилась в края кушетки так, что побелели костяшки. Я кусала губы до крови, чтобы не закричать — крик сделал бы меня слабой. ​«Это не ребёнок, — твердила я себе сквозь пелену боли. — Это помеха. Ошибка в расчётах. Я удаляю опухоль, которая сожрёт моё будущее». ​Скрежет металла. Звук чего-то влажного, падающего в стальной лоток. Резкий отток крови, из-за которого голова закружилась, а в глазах поплыли тёмные, бесформенные пятна. ​Всё. ​В этот момент в животе что-то оборвалось. Но хуже было то, что оборвалось в груди. Я чувствовала, как вместе с этим физическим вмешательством из меня вырезали часть души — ту самую, тёплую, способную на нежность. На её месте образовалась чёрная воронка, заполненная жидким азотом. Я вышла из клиники через час. Ноги дрожали, низ живота тянуло нудной болью. Шёл мокрый снег. Я была пустой. Потерявшейся в пространстве. И абсолютно, пугающе свободной. ​

***

​      Дома Арман встретил меня в гостиной. Он сидел у камина с бокалом виски, довольный собой. ​— Где ты была? Я волновался. Нам пора на ужин к Гинзбургу, — он подошёл, собираясь коснуться моего плеча. ​Я отшатнулась так резко, словно его рука была раскалённым железом. Его лицо — уютное, мягкое, ничего не знающее — вызвало у меня приступ чёрной, удушающей ненависти. Он был причиной этого. Он был тем, ради кого — или из-за кого — мне пришлось убить в себе человека. ​— Я никуда не поеду, — мой голос был хриплым. — Миранда, что с тобой? Ты бледная как смерть... — Не трогай меня! — мой голос резанул воздух, как бритва. ​В следующие три месяца я превратилась в лёд. Я работала по восемнадцать часов в сутки, лишь бы не оставаться с ним в одной комнате. Я искала конфликтов. Я унижала его на летучках, критиковала его решения при подчинённых, топтала его мужское самолюбие с холодным садизмом. Я методично разрушала ту «Миранду», которую он считал своей. ​Я не могла сказать ему правду про аборт — это дало бы ему власть над моей тайной. Поэтому я планомерно убивала его чувства ко мне. Я хотела, чтобы он меня возненавидел. ​— Ты чудовище, Миранда! — крикнул он в день нашего окончательного разрыва. В его глазах были слёзы, и в этот момент я презирала его больше всего. — У тебя нет сердца! В тебе только амбиции и ничего живого! ​— Мертвецы не чувствуют жалости, Арман, — ответила я, собирая сумку. — Я — профессионал. А ты просто стоял у меня на пути. ​      Развод не потребовался, так как я никогда не была его женой. Я просто вышла из его жизни, оставив его среди антиквариата и разбитых надежд. Мне было двадцать шесть. Я победила, но я не знала, зачем мне эта победа в городе, который теперь пах только одиночеством.

***

      ​Звонок раздался во вторник. ​— Миранда, — голос Пьера Дюрана в трубке был таким же тяжёлым, как и два года назад. Он не спрашивал, как дела. Он знал. — Я слышал, вы освободились от балласта. Сент-Клер стал для вас слишком тесен. ​— Я переросла этот аквариум, Пьер, — ответила я, глядя в окно на серый Париж. ​— Вы переросли Францию. Здесь всё слишком старое. Я открываю новый издательский дом в Нью-Йорке. Мы запускаем журнал. Это не будет вестник для скучающих жён. Это будет библия власти. Мы назовём его «Apex». ​Слово ударило в мозг, как разряд тока. Apex. Вершина. Хищник, стоящий на самом верху пищевой цепи. ​— Мне нужен лидер во главе, — продолжал Дюран. — Хищник, который не боится крови. Тот, у кого нет привязанностей, нет слабостей и нет прошлого. Арман сказал мне, что вы — чудовище. Для меня это лучшая рекомендация. ​Я почувствовала, как внутри воронки, где когда-то была душа, начинает зарождаться знакомый жар. ​— Вы готовы оставить Париж? ​Я посмотрела на пустую квартиру. На город, который когда-то встретил меня холодно, а теперь лежал у моих ног, побеждённый и ненужный. ​— Мне нечего здесь оставлять, Пьер. ​— Тогда Нью-Йорк ждёт. Увидимся на вершине. ​Я повесила трубку. Прошлого больше не существовало. Было только будущее — блестящее, как лезвие скальпеля, и такое же острое. Я купила этот билет ценой своей человечности, и я не собиралась жалеть о потраченных средствах.