Глава 4 «0° по Фаренгейту»

***

      Газетный разворот с шелестом опустился на полированное красное дерево стола. Заголовок, набранный жирным шрифтом, кричал так громко, что, казалось, вибрировали стёкла моего кабинета на сорок втором этаже:

«КОРОЛЕВА ЛЕДНИКОВОГО ПЕРИОДА: КАК МИРАНДА

КЛОУФОРД ПРЕВРАЩАЕТ ”APEX” В СКОТОБОЙНЮ».

​Я медленно сняла очки, положила их поверх текста, закрывая слово «скотобойня», и подняла взгляд на вице-президента по пиару. Гарри потел. В этом кондиционированном аквариуме, где температура всегда держалась на отметке девятнадцать градусов, по его виску ползла жирная капля. ​— «Page Six»? — спросила я. Голос звучал ровно, почти скучающе. ​— И «New York Post», и перепечатка в «Daily News», — Гарри нервно отдернул манжеты. — Миранда, они цитируют уволенных сотрудников. Кто-то слил информацию о том, как вы перечеркнули верстку рождественского номера маркером. Они называют это «кровавой баней». Там есть фраза... — он запнулся, глядя в свои записи. — «Она не редактирует, она проводит вивисекцию». ​Я отвернулась к панорамному окну. Нью-Йорк внизу жил своей бешеной жизнью. Это был не Париж с его кремовым камнем и запахом жареных каштанов. Нью-Йорк конца семидесятых был зверем. Он пах выхлопными газами, раскалённым асфальтом и деньгами, которые ещё не отмыли от крови. Жёлтые такси текли по авеню, как холестерин в закупоренной артерии. Где-то там, внизу, люди толкались, кричали, любили и ненавидели. Здесь, наверху, была только тишина и стерильность. ​— Вивисекция проводится на живых организмах, Гарри, — сказала я, не оборачиваясь. — А то, что я нашла в редакции «Apex», было трупом. Я просто отсекаю гангрену. ​— Инвесторы нервничают, — рискнул вставить он. — Мистер Дюран звонил утром. Он сказал, что репутация «стервы» — это хорошо для продаж, но репутация «палача» может отпугнуть консервативных рекламодателей. Estée Lauder уже задают вопросы. ​Резко развернулась. Юбка-карандаш от Mugler сковала движения, заставив выпрямиться ещё сильнее. Боль внизу живота — тупая, тянущая, ставшая моим единственным верным спутником за последние недели — пульсировала в такт сердцу. Я научилась игнорировать её, как игнорируют шум метро за окном. ​— Estée Lauder продает надежду домохозяйкам из Айовы. Мне не нужны их деньги, если они идут в комплекте с их трусостью. Мы переориентируемся. Я говорила это Дюрану. ​— На кого? — Гарри развёл руками. — На готов? На панков? Миранда, мы глянцевый журнал, а не фэнзин для анархистов. ​Я подошла к нему вплотную. Чувствовала запах его дешёвого одеколона и страха. Мужчины в этом городе делились на два типа: хищники и корм. Гарри был кормом, который по ошибке надел костюм от Brooks Brothers. ​— Собери совет директоров. Через час. И убери эту макулатуру с моего стола. ​      Зал заседаний напоминал бункер. Длинный стол, за которым сидели двенадцать мужчин в серых и синих костюмах. Дюран сидел во главе, дымя сигарой, несмотря на строжайший запрет курения в здании. Для людей его уровня правила были лишь рекомендациями. ​Когда я вошла, разговоры стихли не сразу. Я уловила обрывки фраз: «...истеричка», «...гормональный сбой», «...вернуть её в Париж». Они не боялись меня. Пока нет. Они видели во мне ошибку кадровой политики, красивую куклу, которая сломалась и начала крушить кукольный домик. ​Я заняла место напротив Дюрана. ​— Господа, — начала я, не дожидаясь приглашения. — Я вижу, вы ознакомились с утренней прессой. ​— Это катастрофа, Миранда, — прохрипел Дюран, выпуская клуб дыма. — Ты уволила сорок процентов штата. Профсоюзы готовят иски. Пресса делает из тебя монстра. Тираж вырос, да, но какой ценой? Мы теряем лицо. ​— Мы теряем лицо? — я усмехнулась. Усмешка вышла острой, как бритва. — «Apex» десять лет был журналом для жён дантистов, которые мечтают о романе с садовником. Вы печатали рецепты тыквенного пирога рядом с рекламой средств от морщин. Это не лицо, Дюран. Это маска смертельной скуки. ​Сидящий справа от меня Боб Миллер, финансовый директор — грузный мужчина с лицом бульдога, — хлопнул ладонью по столу. ​— Послушайте, милочка. Мы понимаем, вы молоды, амбициозны, Европа вскружила вам голову. Но здесь Нью-Йорк. Здесь бизнес делается на рукопожатиях и старых связях. Вы не можете просто взять и выкинуть людей, которые работали здесь двадцать лет!

«​...Милочка...»

​Это слово повисло в воздухе, как плевок. Я почувствовала, как внутри, где-то под солнечным сплетением, начинает закипать холодная ярость. Это был тот самый патриархальный мир, который пережёвывал женщин, как я, на завтрак. Они ждали, что я сломаюсь. Что я начну оправдываться, краснеть или, что еще лучше, заплачу. Слёзы подтвердили бы их теорию о «слабом поле» и «гормонах». ​Я медленно перевела взгляд на Миллера. ​— Во-первых, если вы ещё раз назовёте меня «милочкой», Боб, я выкуплю контрольный пакет ваших акций и уволю вас первым. У меня достаточно опционов для этого. ​Миллер поперхнулся воздухом. ​— Во-вторых, — продолжила я, повышая голос на полтона, чтобы перекрыть ропот. — «Старые связи» привели этот журнал к убыткам в три миллиона за прошлый квартал. Вы, господа, привыкли, что женщина в моде — это либо муза, либо секретарша. Я не та и не другая. Я хирург. И если пациент кричит во время операции, это не значит, что врач плохой. Это значит, что наркоз — то есть ваша сладкая ложь о стабильности — больше не действует. ​— Мы теряем рекламодателей! — взвизгнул кто-то с конца стола. — Chanel грозится отозвать контракт на разворот! ​— Пусть отзывают, — отрезала я. — К черту Chanel с их твидовыми костюмами для бабушек. Я уже провела переговоры с Тьерри Мюглером. Он делает из женщин амазонок, а не домохозяек. И я на связи с Клодом Монтана. Его архитектура плеча — это то, что нужно «Apex», чтобы перестать быть вестником скуки ​В зале повисла тишина. Имена Маккуина и Кавакубо звучали для этих людей как названия инопланетных рас. Это был авангард. Это был риск. Это было искусство, а не просто одежда. ​— Вы рискуете всем, — тихо сказал Дюран. В его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с ужасом. ​— Я не рискую, — я встала, давая понять, что разговор окончен. — Я создаю новую религию. И либо вы молитесь в моём храме, либо ищете другую церковь.

***

      ​В туалете я заперлась в кабинке и прижалась лбом к холодной плитке. Руки дрожали. Адреналин схлынул, оставив после себя тошноту и ту самую ноющую пустоту в животе. ​Я закрыла глаза и увидела белую палату в Лондоне. Звук инструментов, падающих в металлический лоток. Дзинь. Дзинь. «Вы уверены, мадам?» — спросил тогда врач. «У меня нет времени на сомнения», — ответила я. ​Я солгала. Время было, не было сил признать, что ребёнок от Армана привязал бы меня к кухне, к пелёнкам, к серой жизни. Я выбрала карьеру. Я выбрала этот холодный кафель, этот небоскрёб, эту войну с мужчинами в серых костюмах. Но почему тогда, каждый раз, видя на улице коляску, я чувствую, как внутри меня что-то умирает? ​Я достала из сумочки косметичку. Тональный крем, чтобы скрыть бледность. Помада цвета запёкшейся крови — моя броня. В зеркале на меня смотрела не женщина. На меня смотрел солдат. Красивый, смертоносный и абсолютно пустой внутри. ​«Соберись, Миранда, — приказала я отражению. — Ты хотела величия. Величие — это одиночество». ​Вернувшись в кабинет, я нашла на столе резюме. Найджел Киплинг. Никаких рекомендаций. Только имя и портфолио, которое секретарь почему-то не выбросила, хотя я просила отсеивать всех без пятилетнего опыта. ​— Пусть войдёт, — бросила я в интерком.       ​Дверь открылась. Вошёл молодой человек. Слишком молодой для той тяжести, которая читалась в его взгляде. На нём был чёрный свитер под горло, потёртые джинсы и очки в грубой роговой оправе, которые делали его похожим на студента-физика, случайно забредшего на показ мод. В руках он держал не стандартную кожаную папку, а какой-то помятый крафтовый конверт. ​Он не улыбнулся. Не поздоровался. Он прошёл через весь кабинет, сел на стул напротив меня и положил конверт на стол. ​— Вы опоздали на минуту, — заметила я, глядя на часы. ​— Лифт долго ехал. Слишком много людей, желающих попасть на небеса, — ответил он. Голос у него был низкий, с лёгким британским акцентом, но не аристократическим, а, скорее, рабочим, из кокни, старательно замаскированным годами учёбы. ​— Вы дерзите, мистер Киплинг. Это плохой старт. ​— Я не дерзю, я констатирую факт. Ваша логистика так же неэффективна, как и ваша вёрстка. ​Я подняла бровь. Интересно. Обычно кандидаты начинали лебезить, расхваливая моё «видение». Этот мальчишка начал с удара. ​— Моя вёрстка увеличила продажи на пятнадцать процентов. ​— За счёт скандала, — парировал он. — Люди покупают журнал, чтобы посмотреть на автокатастрофу. Но это сработает ещё пару раз. Потом им станет скучно. Вы убрали уют, но не дали ничего взамен. Вы выпотрошили журнал, оставили голые стены. Это смело, но это не дизайн. Это вандализм. ​Я почувствовала, как во мне снова поднимается гнев, но на этот раз он был смешан с любопытством. ​— И что же предлагаете вы? Вернуть рюшечки? Пастельные тона? ​Найджел наконец открыл конверт. Он достал не глянцевые принты, а коллажи. Грубые, вырезанные вручную, склеенные скотчем. ​— Я предлагаю признать правду, — он подвинул ко мне первый лист. ​Это была фотография модели в кутюрном платье, но фон был не студийным. Она стояла на фоне разрушенной стены, исписанной граффити. Её лицо выражало не томную негу, а агрессию и страх. ​— Ваши читательницы — это не домохозяйки, Миранда. Вы сами сказали это всему миру. Ваши читательницы — это женщины, которые воюют. В офисах, в постелях, в судах. Им не нужна «красота». Им нужна броня. Им нужна эстетика постапокалипсиса, потому что для современной женщины каждый день — это маленький конец света. ​Я смотрела на коллаж. Это было... грязно. Странно. Но от этого невозможно было оторвать взгляд. В этом была энергия. Та самая тёмная энергия, которая бурлила во мне. ​— Это Helmut Newton? — спросила я, узнавая провокационную жесткость снимка. ​— Это провокация, Миранда. Деконструктивизм, который еще никто не решился назвать модой. ​Он смотрел мне прямо в глаза. Он видел меня насквозь. Он не знал про Лондон, про Армана, про мои ночные кошмары, но он видел печать боли на моём лице, которую не мог скрыть даже самый дорогой тональный крем. ​— Вы говорите о моде как о травме, — тихо сказала я. ​— Мода и есть травма, — ответил Найджел. — Это попытка закрыть дыру внутри нас вещами снаружи. Я предлагаю перестать это скрывать. Сделаем журнал инструкцией по выживанию. Сделаем холод — роскошью. Одиночество — привилегией. ​Он попал в точку. Он озвучил то, что я чувствовала, но не могла сформулировать. Он предлагал мне не просто дизайн. Он предлагал мне оправдание моей жизни. Если одиночество — это стиль, значит, я не несчастна. Значит, я — икона стиля. ​— Вы наняты, — сказала я. — Но если вы облажаетесь, Найджел, я уничтожу вас. Я сделаю так, что вас не возьмут верстать даже школьную газету в Бронксе. ​Он едва заметно улыбнулся — уголком губ. ​— Я не облажаюсь. Мне нечего терять, кроме амбиций. Как и вам.

***

      Найджел не запрашивал у меня утверждения бюджета, он просто выставил счёт. Зал, который он выбрал для съёмки январской обложки, был не студией, а ангаром, в котором когда-то собирали детали для самолётов. Огромное, промышленное пространство на окраине Квинса, с потолками под тридцать метров и бетонным полом, пропитанным машинным маслом. ​— Мне нужна тишина, — объяснил он, когда я приехала. — И масштаб. Модель должна выглядеть маленькой. Потерянной. Нам нужно не платье показать, а изоляцию. ​Внутри ангара царил адский холод, несмотря на теплое начало декабря. Жестяные стены гудели от ветра. Художественный отдел, который Найджел получил в наследство, кучковался вокруг переносных обогревателей, шепчась и посматривая на своего нового арт-директора с ненавистью. Он только что распустил команду декораторов, которые двадцать лет строили «уютные» интерьеры для рождественских съёмок. ​Найджел же, одетый в свой чёрный свитер, выглядел так, будто температура его совершенно не волновала. Он стоял посреди залитого искусственным светом бетона, похожий на архитектора, наблюдающего за строительством собственного мавзолея. ​Модель, Марианна — исландская девушка с ледяными глазами, которую Найджел привез лично, — стояла в центре. На ней было пальто от Maison Martin Margiela — массивное, из металлизированной ткани, которое выглядело, как броня, выкованная из расплавленного фюзеляжа. ​— Снимите с неё туфли, — приказал Найджел фотографу. ​— Мистер Киплинг, это Gaultier! — возмутилась стилистка. — Это ключевой элемент образа! ​— Наша женщина не носит туфли. Она стоит на холодной земле. Она уязвима. Но она не показывает это. ​Марианна безропотно сбросила туфли. Она ступила босой ногой на промасленный бетон. Её лицо напряглось от холода. ​— Вот, — сказал Найджел, даже не глядя на стилистку. — Боль. Это и есть правда. ​Я наблюдала за процессом из своего импровизированного "кабинета" — складного стула, поставленного рядом с кучей осветительных приборов. Это было не просто создание обложки. Это был ритуал. Найджел не искал ракурсы, он искал состояние. Он заставлял Марианну чувствовать себя одинокой, брошенной, чтобы эта эмоция, как трещина, проступила на глянцевой поверхности снимка. ​— Глаза, Марианна! — кричал он, и эхо множило его голос в ангаре. — Вспомни, когда ты чувствовала себя самой ничтожной! Когда ты была никем! Направь это на объектив! ​Модель вздрогнула, но в ее глазах появилась та самая пугающая, почти животная пустота, которую я видела в зеркале каждое утро. ​— Снимок! — крикнул Найджел.

***

​      Вечером, когда я вернулась в свою мраморную квартиру на Сентрал-Парк Вест, я почувствовала себя грязной. Ангарный холод прилип к коже. Я приняла обжигающе горячий душ, но даже пар не мог вытравить из меня эту индустриальную тоску. ​Над городом сгущалась ночь. Огни Манхэттена, которые раньше казались мне символом победы, теперь выглядели, как бессмысленная, хаотичная россыпь. И среди этого миллиарда огней не было ни одного, который горел бы для меня. ​Я достала с верхней полки шкафа старую коробку. Я не открывала её с тех пор, как прилетела. Внутри лежали старые фотографии: размытый, тёплый снимок Армана, его растрёпанная борода, его свитер с высоким воротом. И маленький, пожелтевший листок бумаги — рецепт из парижской аптеки, который я так и не использовала. ​Шум. Любовь Армана была шумом. Она была слишком громкой, слишком требовательной, слишком личной. Она мешала мне слышать приказ мадам Легранд. Она мешала мне слушать собственную амбицию. Я помнила, как кричала на него, чтобы он замолчал, когда он играл на пианино. Я ненавидела этот звук, потому что он напоминал о жизни, которую я могла бы выбрать.       ​Я взяла телефон — тяжёлый, стационарный аппарат в моей пустой гостиной — и набрала его старый номер. Длинные гудки. Наконец, ответил автомат: «Вы позвонили абоненту...» ​Я немедленно положила трубку. Мои пальцы дрожали. Рефлексия — это роскошь для бедных. Я должна была это помнить. ​Я вышла на кухню, налила стакан виски со льдом и подошла к окну. Виски, как кислота, обжёг горло. В омуте воспоминаний прорезались тёплые, жаркие образы. Лето, Норфолк, его красота была чарующей, луга, леса, пляжи и море. В этом месте в старом фермерском доме, переходившим роду Амберлеев по линии матери, прошли самые тёплые воспоминания моей жизни. Там был шум, смех, плач. Там была земля, которую нужно было держать в руках. Там кипела жизнь. ​Я предала не Армана. Я предала ту девчушку проводившую лето в Норфолке, которая мечтала о любви, а не о мести. ​Боль внизу живота стала острой, как удар ножа. Я согнулась, прислонившись лбом к холодному стеклу. Это не было физической болью. Это была фантомная боль от ампутированной части души.

***

​      На следующий день я пришла в офис с тёмным кругами под глазами. Но я надела платье от Роберто Кавалли — то, которое буквально светилось в темноте, — и туфли, которые могли убить. Никто не мог знать о моей слабости. ​Найджел ждал меня. Он разложил макеты обложки. Мы сидели в тишине и смотрели на «Пустое Множество». ​— Нам нужна надпись. Не просто «Январь». А что-то, что станет нашим манифестом, — сказала я, проследив пальцем по зернистому, жёсткому снимку. ​— Я думал, — ответил он. — THE EMPTY SET. Математический термин для набора, не содержащего элементов. Это мы. Наша аудитория. Люди, у которых есть всё, кроме смысла. ​— Это гениально, — признала я. — Но этого недостаточно. Рекламодатели по-прежнему продают «мечту о любви», «идеальной семье». ​— Они продают страх старости и одиночества, — возразил Найджел, откинувшись на стуле. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, но, вспомнив о запрете, положил её обратно. — Мы просто перестанем врать. Мы скажем: «Да, вы одиноки. Но посмотрите, как это великолепно выглядит». ​Его логика была безупречной. И бесчеловечной. ​— Тепло — это дешево, Миранда. Холод стоит дорого. Чем меньше эмоций, тем выше цена. ​Он впервые назвал меня по имени, и я даже не заметила этого нарушения субординации. Его слова проникали под кожу, замораживая нервные окончания. Он предлагал мне монетизировать мою собственную трагедию. ​— Бренды потянутся, — продолжил Найджел, глядя в окно. — Те, кто продаёт технологии, минимализм, скорость. Те, кто говорит: «Будущее — это стерильность». Мы привлечем Prada, мы привлечем Miu Miu, мы привлечем все, что выглядит как скальпель. ​Я отложила лист. Пальцы слегка дрожали, но я положила ладонь на стол, скрывая это. ​— Делайте «Пустое Множество», Найджел. Я хочу, чтобы от этой обложки у читателей шёл мороз по коже. Такой, чтобы им захотелось купить что угодно, лишь бы согреться. ​Он развернулся и пошел к двери. Не прощаясь, не кивая. ​— Будет сделано.

***

      Светский сезон в Нью-Йорке — это не отдых, это поле боя, залитое шампанским. Если ты не появляешься, ты не существуешь. А если ты существуешь, то должна быть безупречна. ​Бал в честь открытия новой экспозиции в Музее современного искусства (MoMA) стал идеальной ареной для моей казни. Гости, одетые в шёлк и бриллианты, собрались, чтобы поглазеть на искусство и, конечно, на меня. ​Я надела винтажное платье от Тьерри Мюглера — чёрное, с геометрически острым лифом, которое делало мою фигуру похожей на отполированный снаряд. Никакой мягкости, никаких драпировок. Только сталь и расчёт. ​Найджел Киплинг, который официально еще не был представлен как арт-директор, выполнял роль моей тени. Он стоял чуть позади, в своём монашеском черном костюме. Он не говорил ни слова, но его присутствие, невозмутимое спокойствие и острый взгляд, давало мне невидимую опору. ​Стоило мне войти в зал, как волна разговоров вокруг стихла и тут же возобновилась, но уже на более высоких тонах, как это бывает, когда в воду бросают камень. ​— Королева Ледникового Периода здесь, — прошептал кто-то слишком громко. ​Я улыбнулась. Улыбка — это последнее оружие, которое женщина использует, когда ей хочется кричать. ​Мы пробирались сквозь толпу финансистов и коллекционеров. Нью-Йорк того времени был одержим символами статуса, и этот вечер был их парадом тщеславия. Всё блестело: от хрустальных бокалов до фальшивых эмоций на лицах. ​Возле инсталляции Ричарда Серры — огромных ржавых стальных пластин, — меня перехватила Элеанор Дюран, жена главного инвестора. Женщина, которая провела всю свою жизнь, превращая мужа в оружие, чтобы ей не пришлось воевать самой. На ней было платье от Oscar de la Renta, которое стоило бы годовой зарплаты целого отдела «Apex». ​— Миранда! — её голос был слащавым, как перезревший персик. — Как приятно видеть тебя вне тюремной робы, которую ты заставляешь носить своих сотрудников. ​Я повернулась к ней, позволяя взгляду скользнуть по её бриллиантовому колье. ​— Элеанор, ты выглядишь великолепно. Твой наряд безупречно соответствует твоей эпохе. ​Это был тонкий, но смертельный удар. Я назвала её устаревшей. Лицо Элеанор застыло, а затем приобрело выражение глубокого сочувствия. ​— Дорогая, мы всё понимаем. Разрыв, смена континентов, вся эта… трагедия. Ты слишком много работаешь. Но ты должна быть осторожна, Миранда. Журналисты — они как стервятники. И они уже чувствуют запах. ​Она наклонилась ближе, чтобы её слова услышала только я. ​— Они пишут, что ты ”Бухгалтер в Стиле” (The Bookkeeper in Style). Что ты не редактор, а бездушный робот, который считает только нули. Они говорят, что ты переносишь свою личную неудачу на страницы журнала. ​Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. ​— Говорят, что ты убрала всё живое из «Apex», потому что боишься жизни. ​В этот момент боль внизу живота вспыхнула снова. Я почувствовала, как под кожей полыхает огонь, но мой мозг мгновенно заморозил это ощущение. Найджел, стоящий сзади, напрягся. ​— Элеанор, — я выдержала паузу, чтобы мой голос звучал не громче, но холоднее стали Серры. — Стервятники питаются падалью. Если они роятся вокруг меня, это значит только одно: я на вершине пищевой цепи. ​— Ты уверена? Я слышала, ты отменила рождественский номер. Люди говорят, ты просто не можешь создать что-то тёплое. ​— Мы не продаём ложь, Элеанор, — ответила я, переводя взгляд на её мужа, который подходил к нам. — В январе мы продадим правду. А правда холодна, как этот мрамор. Я делаю не моду, а архитектуру пустоты. Это новая форма эскапизма. ​Дюран подошел и положил руку на плечо жены. ​— Миранда, мы говорили. Полегче с нашими друзьями. ​— Это они не облегчают мне работу, Жан-Пьер. ​— В этом городе женщине нужно быть гибкой, — назидательно произнес Дюран, прищурив глаз. Он не говорил о бизнесе. Он говорил о повиновении. — Никто не любит, когда женщина слишком агрессивна. Успех должен быть мягким, дорогая. Женщина должна быть... вдохновительницей. Не палачом. ​Я почувствовала, как давление патриархата сдавливает мне грудь. Они не просто хотели, чтобы я сдала позиции в бизнесе. Они хотели, чтобы я вернулась к той модели поведения, которую они считали правильной для женщины: мягкой, уступчивой, эмоциональной. ​— Значит, я — вдохновительница, — сказала я. Я повернулась к Найджелу и впервые указала на него. — Это Найджел Киплинг, наш новый арт-директор. Он будет вдохновлять наш журнал на то, чтобы быть честным. Найджел, — я подняла бокал, — расскажи господину Дюрану о нашей январской обложке. О «Пустом Множестве». ​Найджел вышел вперёд. Его взгляд был абсолютно спокоен, без тени страха или агрессии. Он был идеальным оружием: острым и бесшумным. ​— Мистер Дюран, миссис Дюран, — начал он своим низким, слегка отстранённым голосом. — Мы отказываемся от «вдохновения». Вдохновение — это реакция, а не действие. Мы создаём прецедент. Наша обложка — это черно-белый снимок модели в броне Margiela, стоящей босиком на бетоне. Нет аксессуаров. Нет улыбок. Надпись гласит: THE EMPTY SET. ​Элеанор рассмеялась. Резко, фальшиво. ​— Математика! Какая претенциозность, Миранда! ​— Это не претенциозность, — спокойно парировал Найджел. — Это демография. Наши читательницы — это женщины-лидеры, которые платят $10 000 за пальто, чтобы оно стало для них щитом. Они одиноки, они истощены и они устали от лжи о счастливом браке и вечной весне. Мы даём им признание: вы идеальны, потому что вам никто не нужен. Мы монетизируем вашу изоляцию. ​Дюран смотрел на него. Найджел не просил, не оправдывался. Он излагал стратегию, как военный план. ​— Мы продаём холод, — заключил Найджел. — Потому что холод стоит дорого. ​Я почувствовала прилив силы, словно он впрыснул мне чистый адреналин. Они ждали, что я буду защищать свои эмоции. Но вместо этого я выставила вперёд двухметрового молодого мужчину, который говорил на языке чистого, безэмоционального бизнеса. ​Я улыбнулась Дюранам — победной, хищной улыбкой. ​— Если вам не нравится эта эстетика, Элеанор, то, возможно, «Apex» больше не для вас. И если наши новые, более смелые рекламодатели принесут прибыль, Жан-Пьер, вам придётся привыкнуть к тому, что я больше не ищу вашего вдохновения. ​Мы пошли дальше. Мне захотелось обнять Найджела, но я ограничилась тем, что слегка коснулась его предплечья. ​— Отлично, — прошептала я. — Иди в бар. Тебе нужен скотч. А мне нужно, чтобы ты остался трезвым. ​Я осталась одна, окружённая толпой, но теперь уже вооружённая. Моя личная драма превращалась в коммерческую стратегию. Боль, которую они надеялись использовать против меня, стала топливом для моего взлёта. Патриархальный мир был жесток? Отлично. Я была готова быть жестокой в ответ.

***

      Ночью, после телефонного звонка Дюрану, который впервые в жизни не пытался меня поучать, а лишь спрашивал о реструктуризации пакета акций, я почувствовала, что могу расслабиться. В этой паузе между победами меня настигло прошлое. ​Я стояла у окна. Свет города был стерильным, как та самая клиника в Париже. ​Вспышка памяти: запах лондонских подворотен, откуда я бежала в шестнадцать. Париж, восемь лет назад. «Рассвет». На моём столе орал телефон — Англия требовала искупления за мой побег. Изабель Легранд вошла и положила трубку на стол, давая мне услышать злые крики о моем «предательстве». Она протянула ножницы: «Пока ты не перережешь эту пуповину вины, ты будешь беженкой, а не редактором». Один щелчок — и злой голос в трубке захлебнулся. Я перестала быть собственностью своей фамилии. Я стала сиротой по собственной воле. У меня больше не было дома. Была только структура. ​Теперь сад был идеален, геометрически выверен. Слёзы, которых я не позволяла себе с четырнадцати лет, обожгли глаза. Я быстро провела ладонью по лицу. Рефлексия — роскошь для бедных. ​Я подошла к телефону и набрала Найджела. Было четыре часа утра. — THE WALL, — сказала я. — Мы покажем, как женщины строят стены. Никакого уюта. — Мы будем продавать пустоту, Миранда, — ответил он. ​Я отключилась. Нью-Йорк принял меня с абсолютным безразличием, отражая мою монументальную и пустую душу. Я — Леди-Фьюзеляж. Машина. ​Тишина в кабинете стояла оглушительная. Отчёты кричали о росте в 45%. Я победила. Но теперь, когда фанфары стихли, я услышала треск стекла. Я снова оказалась в Париже, в «Рассвете». В те годы не было ни любви, ни Армана — только страх и гранки. ​— Слабо, Миранда, — её голос был сухим. — Заголовок не решительный. — Я хотела искренности, мадам… — Искренность — порок. Газета — структура. Чувства — дыра в бюджете. Залатай её амбициями. Убей в себе женщину, иначе она погубит твой дар. Выбирай. ​В тот день я выбрала капитал. Я выжгла уже новоиспечённую Миранду за недолгое время до того, как перешла в глянец и встретила Армана. Он полюбил уже готовую икону, но никогда не знал, через что меня провела Изабель. И он никогда не узнает правду о моём «аборте». ​Я открыла глаза. Передо мной лежал отчёт. 45%. Я залатала дыру. Фантомная боль внизу живота — голос моей ампутированной человечности — вернулась. ​Я встала. Я подошла к шкафу, где лежала записка Армана: «Я буду ждать. В Париже. Всегда». Мой последний «сорняк». Я вышла на балкон, ощутив ветер с Гудзона. — Хватит, — прошептала я. — Сентиментальность — это банкротство. Я скомкала записку и бросила её вниз. Я смотрела, как белый комок исчезает в огнях Манхэттена. Боль стихла. Пустое Множество. ​Я набрала Найджела в пять утра. — THE WALL, — сказала я. — Мы будем убивать чувства красиво, страница за страницей. ​Я повесила трубку. Я — Леди-Фьюзеляж. Архитектура пустоты. ​Я была абсолютно, великолепно одинока.