Глава 5 «Хуже, чем думаю»

​​​«Пустое Множество» — это была не просто обложка. Это был арт объект, вырванный из живота американского глянца с хирургической жестокостью. Он не продавал одежду; он продавал диагноз, который Америка поставила сама себе, и с облегчением выдохнула. ​Тираж январского номера разлетелся за три дня. Это была не просто победа; это была капитуляция рынка перед моей личной диктатурой. Новые рекламодатели — IT-гиганты из Кремниевой долины, скандинавские архитектурные бюро, производители люксовых дронов — выстроились в очередь. Им больше не нужен был «уютный глянец» для домохозяек. Им нужен был наш бесчеловечный, интеллектуальный цинизм. «Apex» за считанные месяцы превратился в самый влиятельный манифест на континенте, а я — Миранда Кроуфорд — стала его пророком и палачом. ​Эта публикация принесла мне абсолютную власть и одновременно — абсолютное отвращение к себе. Я продала миру свою вину, упаковав её в серебристый футляр эстетики. Я знала, что люди покупают журнал, потому что он отражает их собственную пустоту, но они не догадывались, что единственная настоящая бездна в нем — моя. ​Я сидела в кабинете, просматривая макеты февральского номера. Теперь здесь было ещё холоднее. Я приказала убрать все мягкие кресла для посетителей, заменив их на прозрачный пластик и хромированную сталь. Никакого комфорта. Если вы пришли ко мне, вы должны быть в напряжении. ​Найджел вошёл без стука. За последний месяц он изменился. Исчезла студенческая небрежность, на смену ей пришла опасная, хищная элегантность. Теперь он носил чёрные водолазки из кашемира и брюки с идеальными стрелками, о которые можно было порезаться. Мы стали похожи. Две гончие, которые чувствуют запах крови. ​— Рейтинги, — он бросил папку на мой стол, не садясь. — Мы обогнали Vogue по цитируемости. Но есть проблема. ​— У успеха нет проблем, Найджел. Есть только завистники, — я даже не подняла глаз от вёрстки. ​— Проблема не в завистниках. Проблема в том, что мы стали слишком модными. Нас начинают копировать. Даже Elle пытается играть в депрессию. Если мы хотим оставаться на вершине, нам нужно повышать ставки. Нам нужно выйти за пределы бумаги. ​Я подняла взгляд. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который я так ценила. Он не искал моего одобрения, он искал следующую дозу адреналина. ​— Что ты предлагаешь? ​— Интеграция. Мы не просто пишем о стиле жизни. Мы диктуем пространство, в котором эта жизнь происходит. Гала-вечер в Метрополитен-музее на следующей неделе. Тема: «Архитектура и Технологии». Это идеальная площадка, чтобы заявить: Apex — это не тряпки. Apex — это среда обитания. И тебе нужен спутник. Не просто красивый манекенщик, а кто-то, кто подтвердит твой статус интеллектуала. Кто-то, кто работает с формой, а не с содержанием. ​Вечером того же дня мне пришлось посетить Метрополитен-музей — предварительный осмотр залов. Я надела платье от Клода Монтана: строгую черную броню с острыми плечами. Я была не гостьей, я была главным экспонатом. ​Я стояла у входа, ослепленная вспышками камер. Мне кланялись. Меня называли «леди-сталью». Но внутри меня поднимался холодный, животный страх. Пустота начала пожирать своего создателя. Тянущая боль внизу живота стала настолько сильной, что дыхание спирало. Сейчас я могу объявить, что это была психосоматика — мой организм кричал о помощи. Единственной спасательной шлюпкой было отступление. ​Я резко свернула вглубь галереи, ища одиночества. Именно там, в плохо освещенном крыле, я столкнулась с ним. Дэвид Пристли стоял спиной ко мне, изучая торс атланта. В его позе было столько спокойствия, что оно казалось вызывающим. Он не узнал меня. ​— Вы потерялись? — спросил он тихо, не оборачиваясь. Его голос был низким, без заискивания. ​— Я... — Я запнулась. — Я просто ищу выход. ​Он медленно повернулся. Его взгляд был честным и совершенно не оценивающим. ​— Главный выход в той стороне. Но здесь тихо. Здесь можно просто быть. Я ищу структуру. Здесь лучше всего видно, как архитекторы работали с тяжестью и пустотой. Если занять всё пространство камнем, получится глыба. Если оставить пустоту — получится храм. А вы? Вы выглядите так, будто сбежали со своего собственного триумфа. ​Он увидел женщину в броне, которая задыхается под её тяжестью. ​— Работа — отличный фундамент, — добавил он. — Но если вы не оставляете в здании пустого, нефункционального пространства, оно превращается в тюрьму. А не в дом. ​Я вздрогнула. Тюрьма. Он назвал мою империю тюрьмой. ​— Дэвид Пристли, — представился он, протягивая руку. Его рукопожатие было теплым. Моя рука в его ладони казалась куском льда. ​— Миранда, — сказала я, не называя фамилии. И сбежала. ​Вернувшись домой, я поняла: Дэвид Пристли — мой самый опасный враг. Его слова сидели в голове, как заноза. Моя жизнь была идеальной тюрьмой, и он был единственным, кто заметил решётки. ​Я нашла его за двадцать четыре часа. Архитектор, чистый лист. Я позвонила ему сама. Никаких секретарей. Голос был идеально отрепетирован: деловой, с лёгкой ноткой усталости. ​— Мистер Пристли. Это Миранда Кроуфорд. ​— Я помню, Миранда, — его голос был спокойным. Без страха. ​— Я хочу обсудить с вами концепцию. Apex меняет курс. Нам нужно экспертное мнение. Я предлагаю ужин. Сегодня, в восемь. Ресторан «Four Seasons». ​— Нет, — отрезал он. Я замерла. Мне никто не говорил «нет» уже три года. — «Four Seasons» — это театр, а не место для разговора. Там слишком много эха и слишком мало правды. Если вам действительно нужно моё мнение, приезжайте в «Blue Ribbon» в Сохо. ​Он диктовал условия мне. ​— Хорошо, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает азарт охотника. — В восемь. Не опаздывайте. ​«Blue Ribbon» оказался шумным, тесным и пугающе живым местом. Здесь пахло устрицами, чесноком и потом. Никаких белых скатертей. Я вошла туда в белом костюме от Armani, остром, как скальпель. Люди оборачивались. Кто-то узнал меня и начал шептаться. ​Дэвид ждал за угловым столиком. Он был в простой голубой рубашке с закатанными рукавами и джинсах. Он пил пиво. Не вино, не виски. Пиво. ​— Вы выглядите так, будто собираетесь оперировать этот стол, — сказал он вместо приветствия. ​— Я привыкла к стерильности. Хаос мешает мыслить. ​— Хаос — это единственная форма жизни, Миранда. Порядок существует только на кладбище. Вы пришли сюда не за урбанистикой. Вы пришли, чтобы понять, почему я не испугался вас тогда, в музее. ​Я заказала воду. Без газа. Без льда. ​— Вы слишком самоуверенны для архитектора, который строит библиотеки в пригородах. Я здесь, потому что мне нужен новый язык для журнала. Я хочу продавать людям ощущение вашего «не функционального пространства». ​— Вы не можете продать пустоту, Миранда. Пустоту можно только пережить. Почему вы так боитесь остановиться? Движение по кругу — это не прогресс. Это паника. ​Я сжала бокал так, что побелели костяшки пальцев. ​— Вы ничего обо мне не знаете. Вы видите глянцевую обложку и думаете, что знаете статью. ​— Я вижу фундамент, который трещит. Вы построили небоскрёб на болоте вины. Я не знаю, в чём именно ваша вина, Миранда. Но я вижу, когда здание держится только на силе воли владельца. И это утомительно. ​Я должна была встать и уйти. Но я не могла пошевелиться. Впервые кто-то говорил со мной не как с функцией, а как с человеком. ​— Я сделала выбор. Я выбрала величие вместо счастья. Это честная сделка. ​— Это грабёж. Величие, которое не с кем разделить, — это просто высокая одиночная камера. ​В этот момент наши взгляды встретились, и я почувствовала тот самый фантомный вес внизу живота. Как будто там, где была пустота, вдруг начало расти что-то живое и болезненное. Мне захотелось рассказать ему всё. Про Париж. Про «Рассвет». Про ребенка, который так и не родился, потому что его мать захотела стать легендой. Паника накатила волной. Броня плавилась. ​Я резко встала. Стул с грохотом отъехал назад. ​— Мне пора. У меня... дедлайн. ​— Миранда, вы можете бежать сколько угодно. Но от себя не убежишь. ​Я выбежала из ресторана, глотая холодный ночной воздух. Меня трясло. Я поехала в редакцию — туда, где нет жизни. Только бумага и амбиции. ​Офис в одиннадцать вечера был похож на храм. Свет лампы выхватил лицо Найджела. Он сидел на подоконнике и курил. ​— Плохое свидание? ​— Это была разведка. Он опасен, Найджел. Он видит трещины. ​Найджел подошёл ко мне. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня. ​— Трещины — это место, куда проникает свет. Но нам не нужен свет, Миранда. Нам нужен прожектор. Забудь про архитектора. Он предложил тебе покой. Но ты не сможешь жить в покое. Твой наркотик — это война. ​Он был прав. Чертовски прав. Дэвид предлагал спасение, но спасение означало конец Миранды Кроуфорд. ​— Что с обложкой марта? — спросила я, мгновенно переключаясь. ​Найджел улыбнулся. Улыбка сообщника, который помог спрятать труп. ​— «Анатомия власти». Мы сделаем съемку в реальном морге. Модели будут лежать на столах из нержавейки, одетые в кутюр. Метафора проста: красота бессмертна, плоть тленна. ​Я почувствовала холодное возбуждение. Морг. Это было гениально. ​— Делай. И позвони юристам. ​Я вспомнила теплые руки Дэвида. Тепло делало меня слабой. Холод же консервировал. Холод сохранял меня вечной. ​На следующее утро я проснулась другой. Страх исчез. В офисе царила суета. Мы готовили гала-вечер. Дэвид был в списке. Я не стала его вычеркивать. Пусть приходит. Пусть видит. ​Я надела платье-броню из металлических пластин от Paco Rabanne. Пять килограммов металла. Звук войны. ​Стоя на вершине лестницы Метрополитен-музея, я встречала гостей. И тут я увидела его. Дэвид поднимался по лестнице. В смокинге, который казался ему чужим. Он подошел ко мне. Вокруг образовался вакуум. ​— Вы пришли. ​— Я хотел убедиться, что вы добрались живой. ​— Я всегда выживаю, Дэвид. Это моя профессия. ​— Выживать — не значит жить, Миранда. ​В его взгляде промелькнула жалость. Это взбесило меня окончательно. ​— Наслаждайтесь вечером, мистер Пристли. Возможно, вы поймёте, что пустота иногда красивее, чем ваш уютный фундамент. ​Я развернулась и пошла прочь. Дзинь. Дзинь. Дзинь. ​— Кто это был? — спросил Найджел. ​— Никто. Просто ошибка в расчетах. ​Я взяла бокал шампанского и залпом выпила его. Боль исчезла. Я была пуста. Я была совершенна. И я была абсолютно одна. Я выбрала свою болезнь. Я выбрала Apex. Но когда я закрыла глаза, я всё ещё слышала его голос: «Величие, которое не с кем разделить, — это просто высокая одиночная камера». ​Ну что ж. Значит, я обустрою эту камеру лучшей мебелью в мире.