Теряя

      Наступило лето. Подкралось мелодичным перезвоном стеклянных колокольчиков и умиротворяющим пением цикад, поселившихся в высокой траве, наполнило мир жарким, плавящим скаты крыш зноем, ядрёным запахом пота, вкусом спелых арбузов и дынь. Зима уступила самоцветную корону весне, уйдя в спячку до последнего отмершего листка.       Прекрасное, очередное лето.       Сатору встречает восемнадцатое лето подряд, практически ничем не отличимое от прежних семнадцати.       Раскинувшись на ступенях, он раздвинул ноги настолько широко, что в пору пошутить про размеры, шутки однако не шутились вовсе, сгинув в потрескавшейся пересохшей пыльной почве. На ясной бескрайней лазури неба ни облачка, и ядерно-слепящие лучи солнца беспрепятственно струились на сыпучие рытвины грунта. На выложенную булыжником дорожку приземлился коричневый кругло-перистый воробей, весело подпрыгивая на коротких узеньких лапках.       Вереница обыкновенных летних сезонов, которые тянутся пружинистой лентой для ловли насекомых.       Обычное лето третьего курса, когда ушёл Сугуру. Ушёл, растворился, истаял предрассветным сном в людном Синдзюку, предварительно выломав ему грудную клетку. Сатору казалось, что в пальцах ещё отдаётся болезненная дрожь, после того как он не смог… После того как не смог.       «Для тебя всё возможно», — сказал Сугуру.       «Если бы я был тобой…» — сказал Сугуру.       Он этого не сделал, но Сатору всё равно чувствовал, как с него сняли шкуру, содрали на живую и бросили окровавленную груду мышечных волок на бетонные крутые ступени. Вот он лежал в одиночестве, и эхо наслаивающихся голосов билось об истончённую теменую кость, кроша её в порошок.       «Ты сильнее кого бы то ни было, Сатору» — говорил ему глава клана, ласково ероша бесцветный ёжик волос.       «Они тебя не достойны, Сатору» — говорил глава клана, принося ему с кухни моти.       Сосущая пустота под сердцем разрасталась, жадно вылизывая скелет и две четверти внутренних органов, и эмоции, и всё-всё-всё. В грудине у него — алчуще расширяющаяся чёрная дыра, голодно пожирающая свет звёзд вместе с чем-то безмерно важным. Тем, что единожды потеряв, не восполнить.       Сугуру ушёл со своими нелепыми идеями о тотальном геноциде целой расы, и сколько горечи таилось в его «если бы я был тобой»!       Горечь эта затопила плевральные полости лёгких, ею он захлебнулся.       «С твоей силой, Сатору, возможно всё».       Вся его жизнь полнилась мрачными постулатами, предрекающими бесконечное одиночество. Сугуру стал для него первым и единственным другом за все восемнадцать лет, и появление его гласило, что постулат те ложны.       Но Сугуру ушёл, забрав с собой робкие, радужные иллюзии.       Люди вокруг него навсегда останутся на расстоянии считанных сантиметров, там, за границами его бесконечности, и никогда ни за что не достигнут его. Бесконечность — непреодолимая пропасть, возвышенность под углом в девяносто градусов без единой шероховатости. На муравьиное копошение он зрит с вышины в восемь тысяч восемьсот сорок восемь метров над уровнем моря.       То, что ему предрекали есть лишь констатация простого факта — на вершине мира, оседлав венец Джомолунгмы, он один.       На периферии зрения, всего на миллисекунду, мелькает нечто призрачно киноварное, уводя думы в сторону женского блока общежития, пронизанного навязчивой песеней.       Опустошенный Сатору по прежнему являлся частью мира, испытывал пекущий кожу солнечный свет, и выступающую на лбу влагу, и тяжесть собственной фарфоровой оболочки. Руки всё ещё подчинялась его воле, ноги работали, а мир не рухнул. Он был здесь, как за день до этого, за за день до того дня и месяц, и год.       Он был один.       Они были одни.       Поднявшись со ступеней, на не твёрдых тростинках-ногах с подгибающимися хрусткими коленями, Сатору побрёл ко входу в женское общежитие, ведомый невидимым киноварными линиями электропередач и усиляющимся женским пением, передаваемым по радио. Серые стены смазывались, растягиваясь в бесконечный туннель, смыкавший серые своды над ним могильной плитой.       Люди уходили.       Люди всегда будут уходить.       Но у Сатору есть он сам, верно?       Та его любимая часть, которая не покинет его несмотря ни на что.       Даже если небесная твёрд рухнет им на головы. Даже если развернётся Дзигоку. Маюми не уйдет, не бросит его, не бросит себя.       Сатору стучится в знакомую до каждой зацепки и борозды, дверь.       Сатору стучится к Маюми.

***

      Маюми приглушает звук радио, почти до нуля выкручивая ручку, прежде чем открыть дверь.       — Сатору.       Она видит, как колыхается множество поблекших нитей и обрывается в пустоте на уровне плоской груди. За порогом стоял её брат, неуловимо изменившийся после рокового задания, впервые на памяти Маюми проваленного им.       — Сугуру ушёл, — выпаливает он. По характерному скрипу дерева становится ясно, что он со всей силы вцепился в дверной косяк. — Решил, хах, убить всех людей, чтобы создать новый мир…       Сатору смеётся.       В заливистом, лающем хохоте, больно бьющим по барабанным перепонкам, ни толики веселья, от чего по позвоночнику Маюми поднимается холодок, несмотря на плотно затворенную оконную раму. Как чувствительное к перепад температур создание, Маюми тщательно следила за сквозняками в помещении.       — Разве не придурок? — беспечно спрашивает Сатору.       Раздаётся треск дерева и глухой стук падающих на пол щепок.       В пустоте колышатся нити в такт нарастающему снежной лавиной отчаянию, в лающем его хохоте оно только и есть. Уродливое и убого затаилось уютно в тех пустота его души, которые заполнялись прежде сверкающей бурлящей радостью, злобно скаля клыкастую пасть.       — Пойдём, — точно угадывая, Маюми берёт его за руку мягко затягивая в комнату.       На рёбра давит неподъемный вес многотонной бетонной трубы, грозящейся раздавить её в кашу.       Сатору под её руками качается, двигаясь в сторону кровати, и Маюми строит планы: усадить его на кровать, приготовить чай и держать его в объятиях, пока стынут чашки на прикроватной тумбочке. Ему необходимо выговориться, вскрыть тонким скальпелем гноящийся нарыв и разворошить его неумелыми пальцами, чтобы вдохнуть свободнее. Ему станет легче, воспалённые свежие раны затянутся, как оно всегда случалось. Маюми собирала чужие истории, перебирала по полкам и позволяла соклановцам сбросить часть переживаний, нависших неподъемным грузом.       Тревожно мелькает нить, тянущаяся от их запястий куда-то, где Маюми не в силах проследить за нею.       Сатору поддаётся вперёд, будто споткнувшись. Маюми вздрагивает от неожиданности.       Её щёку опаляет веянием перечной мяты, карамели и кислым цитрусом юдзу, и кусок разносящего по сосудам гемолимфу мяса ухает вниз, зависая в суперпозиции. Понимание приходит позже, протягивается сквозь световые годы и догоняет её веками позже того, как планету беспощадно поглощает эволюционировавшее Солнце.       Когда Сатору целует её — жадно, отчаянно, разрывая зубами нежную плоть — Маюми покорно обмякает, сжимая дрожащими пальцами ткань футболки на его груди. Губы у него жёсткие и силы в нём немерено, а от приторной сладости клубничного бальзама для губ, растекающейся в полости рта, становится тошно.       Маюми знает, они все знают: к тому всё и шло. Кроме Сатору, всем известно — они рождены больными, до мозга костей извращенными детьми. Что сам факт их рождения — порочен. Это был лишь вопрос времени, когда они переступят черту.       И всё же.       Сатору подхватывает её под бёдра, поднимая с пола и Маюми рефлекторно хватается за его шею, потеряв опору и вместе с тем ориентацию в пространстве.       И всё же.       Он роняет её на кровать, и тело её отпружинивает от мягкого матраса.       И всё же Маюми никак не отделается от мысли.       Матрас прогибается, оглушающе громко скрипят пружины. Сатору нависает над ней, расставив ладони по обе стороны от её головы — Маюми чувствует, как проваливается подушка под давлением его веса.       Она старается устроиться поудобнее на постели, то и дело неловко сталкиваясь с Сатору.       — Ты меня любишь?       И всё же Маюми никак не отделается от мысли, что они совершают непростительный, ужасающий проступок, искупить который не выйдет.       — Да.       Ведь он был её братом.       Руки Сатору забираются под одежду, быстро и грубо шаря по плоскому животу, подбираясь выше, к аккуратной маленькой груди и выше. Маюми приподымается, помогая ему раздевать себя. Сатору стянул с неё рубашку и топ, а когда она легла, стянул и штаны с нижним бельём, оставляя её обнажённой.       Ведь они росли вместе.       Шорох одежды Сатору, плавно слетавшей на пол, терялся за тяжёлыми, гулкими ударами сердца, бьющегося со скоростью ударов кузнечного молота по наковальне. Она сглатывает, но слюна с трудом спускается по пересохшему горлу. У неё пальцы немели от мёртвенной хватки, с которой она впилась ими в простыни.       Ей и жарко, и холодно, и липко, и сухо, и нежное постельное белье, выбранное ею лично, царапает кожу.       Сатору замирает, сидя совсем рядом, и окружающее помещение замирает вместе с ним, ни скрипа пружин, ни провалов матраса. Сидит он в ногах у неё, и дыхание его щекоткой карябает девичьи колени, но приближаться не смеет, вдруг словно натолкнувшись на стену.       Они шли к этому всю жизнь.       Не было в клане человека, который не ждал этого, потому что, как известно, разнополые близнецы рождены опороченными, похотливыми тварями, и не было человека, не знавшего: у них нет ни шанса.       И Маюми протягивает к нему руки.       — Иди ко мне.       Ведь он, в конце концов, был ею. Маюми безоговорочно подчинялась его воле.       Сатору осторожно толкает её, понуждая покорно опуститься на кровать. Пальцами обводит круглые бёдра, выводит неровные рваные узоры, а затем сжимает, разводит её ноги в стороны и подтягивает к себе поближе. Над нею извиваются тусклые, красные ниточки-сухожилия, по которым обильно стекает гнилостное отчаяние, выжирающее плоть жирными изголадавшимися личинками.       — Я люблю тебя, — с его губ срывается сбивчивый шёпот.       Сатору прислоняется лбом к её лбу и Маюми гладит его по щеке.       Чуждые эмоции заполняют разворошённое гнездо под лёгкими, как заполняет её он — грубо, резко и без остатка, до предела растягивая. Маюми ахает, широко распахивая слепые глаза до того, что яблоки глазные должны из орбит вывалиться. Паутина её длинных ресниц слипается от выступивших крупных капель слёз, покатившихся росой по вискам.       Он замирает, до боли стискивая её бёдра в своей хватке. Дышит Сатору, как загнанная, обезвоженная лошадь.       — Прости… — извинения вяло разносятся по комнате и вязнут в плеске крови в ушах.       Маюми находится где-то не здесь, утопая под бурно накатываюшими морскими волнами и сгорает в пламени сверхновой, теряется среди серебряного мерцания звёзд и падает наземь, всем существом ощущая себя снова в женском общежитии магического техникума, на кровати, под тяжестью худощаво подтянутого мужского тела.       Ей неприятно. Дискомфорт ощущается жжением в районе ниже живота, с непривычки встократ усиливающимся. Рефлекторно и неосознанно она ёрзает бёдрами в попытках найти менее дискомфортное положение, не слишком, впрочем, успешно.       Невесомые поцелуи до неё доходят не сразу, с опозданием в пару тысяч лет. Губы Сатору порхают по её взмокшему, зарумяневшемуся лицу с лёгкостью бабочки, перескакивающей с цветка на цветок.       — Мне жаль… — шепчет он, как будто стоит повысить голос, и вселенная взорвётся, разорвётся, разлетится на куски.       Маюми сжимает его лицо в своих ладонях, проводит губами по его лицу, случайно попадая поцелуем в глаз и только после в кончик носа.       — Всё хорошо, — и вторя ему, шепчет сама.       Маюми кажется, словно под ладонями у неё осколки, и осколки розовые, от наивных же розовых очков, которые она не снимала с него и которые, думала она, берегли его. Но берегли не долго, всего-то восемнадцать лет от роду, а затем разбились с треском, безжалостно раскраивая лицевую кость.       Условное, обманчивое счастье оно хрупкое, и разваливается сразу при возникновении переменной.       Движения у него грубые и неряшливые, подталкиваюшие женское тело вперёд. Под затылком мнётся, комкается, складывается пополам подушка, упираясь в изголовье кровати, и шейные позвонки складываются следом. Сатору кусает её в подставленную трагично лебединую шею, раздирая пронизанный нервным окончаниями слой дермы. И, обретая словно ясность сознание, осыпает воспаляющиеся края мелкой раны виноватыми поцелуями.       Звёздной картой раскинулась россыпь грубых укусов, окрашивая белизну розоватыми — цвета разбавленной крови — укусами-засосами. Костлявые ключицы под шеей печёт, и Сатору старается сцеловать принесённую им боль.       Ему тяжело в ней, он жалко пыхтит, толкаясь глубже, выходя чрезмерно резко и слишком. И за бёдра её цепляется с решимостью утопающего, узревшего спасение в колыхаемой штормовыми волнами сосновой дощечке. На коже её распускаются вытянутые синевато-черновато-фиолетовые лучики-пальцы, когда он прижимает её таз к матрас и, практически выйдя с полустоном из неё, вновь входит с хлюпом и шлепком.       Маюми обвивает стройными ногами его талию, скрещивая голени за тощей спиной крест-накрест.       Сатору щадя одно из бёдер, перехватывает её руку и трогательно переплетает с ней пальцы, укладывая их на подушку рядом с головой.       — Не бросай меня… — то ли молчит, то ли просит, то ли приказывает, проглатывая окончание слов.       — Никогда, — обещает она, на деле констатируя факт.       Они никогда не расстанутся.       Она никогда не уйдёт.       И приподнимается на локте, целуя его, как требуется — слегка-слегка, до ишемии сердца нежно.       Сатору толкается вперёд, ударяясь головкой члена о какую-то чувствительную точку, и Маюми, охнув, валится обратно на подушку.       Кульминация приближается. Приближение её селится предчувствием грозы внизу живота, раскатами грома на краю горизонта, свивающимися спиралью кустистыми тучами. Маюми до стона суставов напрягается, приподнимает таз и задерживает углекислый газ в загорающихся огнём респираторных органах. Ритмично сокращаются мышцы, сотрясая тело в судорожных конвульсиях. Нелепый, неразборчивый лепет Маюми понуждает Сатору замедлить движение, свести их постепенно на нет.       Первый оргазм ошеломителен. Как выпавшая на берег рыба, Маюми открывает и закрывает рот.       Член Сатору пульсирует в ней, извергая горячую сперму.       Они застывают — переплетенное, выдолбленное из камня изваяние — в лишённой какого-либо комфорта позе. С изогнутыми под неправильными ломко-хрустящими углами позвоночниками, с перепутанными клубком, терзаемыми дрожью ногами, с переплетёнными потными пальцами, стремящимися от обилия влаги выскользнуть.       Сатору кончил внутрь.       Над Маюми развеваются карминовые жилы, и, будто того ожидая, обвиваются тесно, грудь к груди перевязывая. Проклятая энергия в неконтролируемой свободе циркулирует по венам, от живота поднимаясь к плечами, к шее, к рукам, затягиваясь удавкой. Биение сердца отдаётся в ушах.       И тогда Сатору заплакал, утыкаясь сопливым носом в искусанную ключицу. Маюми касается губами тыльной стороны его ладони.       Хищная нить душит, когда Сатору выходит из неё, укладываясь совсем рядом на бок. Сперма вытекает, марая внутреннюю сторону бёдер и простынь.       Покрывшиеся шёлком нити селятся по плечами, огибают, высвечивая тощую фигуру, состоящую из ничего и острых изломов — локтей, колен, тазовых костей и скул. Он подтягивать колени к груди.       — Всё будет хорошо, — обещает Маюми.       Там, где душа крепилась к скелету, слепо ворочались насекомые, поедая отмирающие ткани предсердия.       Возводить сказочные замки-миражи с посыпанным сахарной пудрой тронным залом и не показывать гнилые стоки, и пересохшие, засыпанные золотящимся песком дюны — вросшее в неё корнями качество, которое теперь тревожат застрявшие розовые осколки в черепе. Маюми прикусывает язык.       Сатору издаёт булькающий смешок.       — Обязательно, — соглашается он, сжимая её пальцы до хруста. — Раз ты со мной.       — Что бы ни случилось, — говорит Маюми, поглаживая большим пальцев его выступающие костяшки. Под мягкую подушечку, опоясаную закольцованным узорами отпечатков стелится связывающая их с Гето шелковина. — Только мы с тобой.       Только я.       И Маюми резко дёргает присосавшуюся тварь, поддавшись ненависти, накрепко влившийся в изъеденные стенки сердца, вырывая ту с фонтаном эфирной крови. Померкнувшая, рваная, она устремляется в никуда, чтобы никогда-никогда не вернуться.       Боль рождается в основании сущего, струится по узким артерия и отдаётся в дёснах, и чувство утраты, скребком металла по стеклу, сменяет ненависть. Сдавливает солнечное сплетение, играет на расшатанных нервах.       Жалобный плач стихает. Более Сатору не плачет и густую, весомую тишину нарушал печальная воробьиная трель.       Маюми сворачивается в позу эмбриона.       — Только мы с тобой, — глухо вторит ей Сатору.       Надеяться на иное было попросту глупо.