Между брешами во льду тлеет огонь

      Есть что-то по-настоящему забавное в том, как Цезарь берёт на себя руководство Львиным Сердцем, раздавая приказы столь грандиозно, будто перед ним не срубленная ёлка и коробки с гирляндами, а минимум военная кампания. Он указывает, кому держать стремянку, кому распутывать огни, а кому — не портить композицию своим присутствием.       Его самодовольству ничуть не вредят ни язвительно высунутые языки, ни демонстративный средний палец Е Шена, ясно обозначающий маршрут, по которому ему стоит отправиться вместе со своей гениальной идеей водрузить на верхушку ёлки дискотечный шар.       — У тебя совершенно нет вкуса, — укоризненно цедит Цезарь. — Это настоящее преступление против эстетики.       — И что? От этого никто не умрет, — невозмутимо парирует Е Шен. — Либо помогаешь, либо я натравлю на тебя их. — Он кивает на десяток студентов, уже сжимающих снежки с выражением искреннего энтузиазма. В их глазах читается готовность броситься на Президента Студсовета и закопать того живьем в ближайшем сугробе.       Цезарь тяжело вздыхает — мир снова разочаровал его своей несостоятельностью, и берёт всё под свой контроль. Стремянка переставляется строго по центру, гирлянды выравниваются, каждая игрушка занимает уготованное место в соответствии с теорией золотого сечения — и, кажется, с внутренним кодексом Гаттузо о допустимой симметрии.       Постепенно хаос уступает место продуманной роскоши. Красные и желтые огни вспыхивают ровным сиянием, отражаясь в полированных шарах. Цезарь осматривает всю композицию, кивает чему-то своему. Во взгляде читается немая, почти детская гордость.       Он, конечно, мог бы с самого начала просто сказать, что хочет украшать ёлку вместе со всеми.       Но тогда это был бы уже не Цезарь.       В него-таки прилетает снежок, выпущенный с точностью снайперского выстрела — и врезается прямо в затылок, рассыпаясь белым облаком.       — Кто это сделал?! — голос звенит гневом от столь дерзкого покушение на государственную важность. Несколько человек оборачиваются, кто-то даже наклоняется, разглядывая снег под ногами, словно злоумышленник мог оставить визитную карточку. Слышатся плохо сдерживаемые смешки.       Чу Цзыхан неторопливо покидает площадь. Сворачивает за угол, стряхивая с перчатки остатки снега. Идеальное преступление — то, которое остаётся нераскрытым.       Перед Рождеством на Львиное Сердце обрушивается лавина бумажной работы. Отчёты, сметы, заявки, списки, ещё списки — и где-то между ними потерянный смысл жизни. Е Шен денно и нощно не вылезает из кабинета. Когда Аки и Чу Цзыхан заглядывают внутрь, они обнаруживают его спящим под столом, использующего принтер в качестве подушки. Принтер, к слову, всё ещё тёплый и тихо гудит.       — Он жив? — интересуется Аки для профилактики, распахивая шторы и впуская в помещение свежий воздух.       — Физиологически — да.       Разбудить его оказывается проще, чем ожидалось. Аки приносит ароматный немецкий пирог с изюмом и пряностями. Стоит ей снять полотенце, как густой сладкий запах заполняет кабинет. Нос Е Шена шевелиться. Он открывает один глаз, второй, и наконец очухивается.       — На свете нет женщины лучше тебя, — хрипло благодарит он, возвращаясь на рабочее место.       — Знаю, — Аки подносит кулак к губам, скрывая смущение. — Ешь не спеша, а то подавишься.       Пока Е Шен жадно уплетает пирог, она жестом просит Чу Цзыхана выйти. Он молча кивает и прикрывает за собой дверь. Из-за неё сначала доносится тихий шёпот и одобрительное мычание. Потом пауза. Следует непродолжительный разговор и тяжелые вздохи. Голос Аки становится напористее. Мычание и стоны — громче.       — НЕТ, ТОЛЬКО НЕ СНОВА! Я НЕ ХОЧУ! НЕЕЕЕТ!       Дверь резко распахивается, ударяя Чу Цзыхана, мирно греющего уши. Е Шен вцепляется в его рукав с отчаянием человека, приговоренного к казни.       — П-о-м-о-г-и, — шепчет он беззвучно. Аки, не меняясь в лице, хватает его за ноги и утаскивает обратно в кабинет. Дверь захлопывается.       Слышится щелчок поворачивающегося ключа.       Не только Е Шена засыпает кучей требующих внимания записей. Внутренний перфекционизм Чу Цзыхана не позволяет бросить рукопись на середине — недочитанные страницы зудят в памяти, как сама противная заноза. В знаниях появляются бреши, похожие на чёрные дыры, и невольно он начинает тревожиться, что упустил нечто принципиальное, ту самую нить, что и держит всё полотно.       — Извини за опоздание, — Сьюзи ставит рядом свою сумку. Зеленый свитер с оленями смотрится на ней удивительно по-домашнему.       — Не стоит. Ты не обязана приходить в одно и то же время.       Она протягивает ему термос.       — Вот. Какао с корицей. Попробуй.       — Спасибо.       В последнее время они больше разговаривают на отвлеченные темы, чем ищут что-то полезное. Предмет поисков остаётся расплывчатым. Они перебирают каталоги, просеивают десятки научных статей с пустыми заголовками, как археологи — песок. Чем глубже зарываются, тем отчётливее становится сопротивление — библиотека не желает раскрывать свои тайники. Бумага пахнет пылью и временем; цифры начинают двоиться, а смысл медленно ускользает, пока буквы пляшут, как пьяные матросы.       — У меня для тебя кое-что есть, — Сьюзи раскрывает плотную папку с гербарием и извлекает карточку с платиновым покрытием. — Моне иногда берёт помощников для реставрации и разбора закрытого архива. Сам уже не справляется. Ему нужен кто-то с тонкой моторикой и предельным вниманием.       Чу Цзыхан смотрит на неё дольше, чем следовало бы.       — Тебя накажут, если узнают. И ты так просто отдашь её мне?       — Нет, конечно. — легко обрывает Сьюзи. — Это именная карта. К сожалению, я могу заходить в архив в строго определённое время и только под присмотром Моне. Обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы найти то, что тебе нужно. Но дай слово, что это не дойдет до чужих ушей.       — Клянусь. Ты тоже никому говори.       Сьюзи заговорщически улыбается и подмигивает.       — Разумеется. Это останется между нами.       Череда спортивных соревнований уходящего года проносится шумно и ярко. В состязаниях по горным лыжам безоговорочно побеждает Цезарь Гаттузо. Второе место берёт Фингер фон Рингс, числящийся в Студсовете ещё со времен динозавров. Чу Цзыхан твёрдо убеждён (хотя доказать, конечно же, не может), — держат его там в качестве попугая-дурашвили, на чьем фоне Цезарь выглядит ещё безупречнее. Вдохновившись сценами из старых фильмов, Фингер пробует медаль на зуб, с треском ломая себе эмаль. Оставшуюся половину церемонии он держится за щёку и грустно поскуливает.       В первой половине дня на замёрзшем озере гремит хоккейный турнир. К вечеру над гладью зажигают прожекторы, и ледяное поле превращается в каток — музыка глухо плывёт над чёрной водой подо льдом, студенты и профессора катаются круг за кругом, — кто уверенно режет дуги, кто нелепо размахивает конечностями, теряя равновесие. Смех перекатывается по льду, кто-то падает, его тут же поднимают, и вскоре вся компания тянется длинной змейкой.       Баскетбольная команда с Чу Цзыханом берёт три матча подряд, однако финал оказывается нервным. По стечению обстоятельств, именно его бросок забрасывает мяч в кольцо. Зал взрывается. Радостные крики сносят с ног — команда смеётся, орёт, задыхается от счастья. Чу Цзыхана чуть ли не душат в объятиях.       На трибунах среди других болельщиц раскрасневшаяся Сьюзи размахивает плакатом: «Львиное сердце, вперёд!». На несколько долгих секунд гам вокруг становиться глуше. Чу Цзыхан не сдерживает улыбку, гордость от победы сжимается до одной точки — до её сияющих глаз среди толпы.       В зале Рейн праздник разрастается до королевского размаха. Как становится известно, резиденция Эмбер хоть и осталась позади по количеству побед, но ничуть не уступила в размахе веселья. Своё поражение они запивали пивом — а затем, по инициативе Ноно, устроили заплыв в ледяном бассейне, наполни до краев всё тем же напитком. Цезарь, нырнувший туда с разбегу, в свое оправдание заявил, что в стране не нашлось столько шампанского, чтобы наполнить бассейн им.       В еженедельнике института сухо отметили, что его средний балл опустился до двух целых с привкусом жалких десятых процента, отчаянно держащихся на плаву.       После состязаний шум трибун оседает снежной пылью. Зимняя сессия доживает последние дни — без прежней лихорадки, с усталой покладистостью. По идеально нетронутому белоснежному газону тянутся цепочки следов — Моне не раз обращается к студентам с настоятельной просьбой не ходить по нему. Его поклонение внутренней эстетике поразительно схоже с чувством прекрасного Цезаря.       Аудитории доверчиво отпускают учащихся, сдавших последние рефераты. У старшекурсников зачеты проходят в неформальной обстановке — без лишнего официоза, с кружками остывшего чая на кафедрах и ленивыми вопросами «по существу», с тем самым редким послевкусием облегчения, когда уже всё решено и бояться нечего.       Лицезрея сдачу экзамена у старших, сердце Чу Цзыхана наполняется благоговейным трепетом. Два дракона — один из резкого угловатого пламени, другой из цельного прозрачного льда, кружат в танце. Огонь рвёт пространство рывками, вспарывая его жаркими дугами; лёд отвечает сухим, хищным шипением, оставляя за собой кристальный иней. Они сплетаются лапами и хвостами, борются за территорию, не желая отступать. В пике противостояния их тела вытягиваются, ломают собственные очертания, срастаются в единую спираль, вспыхнувшую ослепительным светом. Лед не выдерживает — трещит, рассыпаясь горстью блестящих кристаллов, искрящихся в бордово-розовом сиянии, и мерно оседающих на тренировочном поле.       Студент и студентка берутся за руки, кланяются преподавателю и зрителям.       Чу Цзыхан не относит себя к искусству. Создавать что-либо, — не его ремесло. Ему можно восхищается издалека, самому не никогда прикасаясь к шедеврам. Иначе испортит.       Мысли его мечутся между билетами на поезд, выбором подарка матери и назойливой, почти кощунственной идеей остаться в институте. Он долго листает каталоги, прежде чем заказывает дорогой набор вин, ассорти из выдержанных колбас и её любимый сыр с ореховой крошкой. К посылке прикладывает открытку — теплое поздравление и в конце короткая строчка с сожалением о том, что он не сможет приехать.       Для многих Рождество — тёплый семейный ритуал, запах хвои и шумный стол. Для него — дата в календаре. В Китае его редко празднуют, а отчим Чу Цзыхану и вовсе никто.       Ему и папа никогда не был по-настоящему родным. Слишком рано между ними пролегла невидимая дистанция из недосказанностей и упрямого молчания с его стороны. Мысль о возвращении домой не греет, а лишь добавляет ещё одну строчку в список обязанностей, которые нужно выполнить правильно.       Принтер издаёт протяжный, почти сочувственный звук, будто вздыхает вместе с ним. Сьюзи просила сделать копии, когда поблизости никого не будет. Под предлогом сортировки отчётных деклараций Чу Цзыхан проводит в кабинете Главы весь вечер, дожидаясь, пока останется один. У него заготовлено сочинение для профессора Гудериана — добродушного толстяка, постоянно теряющего что-либо важное. Чу Цзыхан вводит нужный текст, копирует фотографии с другого листа, аккуратно обрезает поля, компоновкой выжимает из страницы максимум пространства. Листы с фрагментами на драконьем языке разложены строгими стопками: расходник, черновики, и оригинал, украденный из перечня секретных записей. Отдельные строки приходится увеличивать на экране и заново отправлять в печать. Когда нужная картинка с диска оказывается на бумаге, он удаляет файл.       Пока компьютер лениво загружает очередной документ, Чу Цзыхан рассеянно смотрит в окно. На улице Кай, Аки и Е Шен играют в снежки. Белые снаряды летают по двору, настигая свою цель под заливистый девичий хохот. Что-то царапает под рёбрами — остро, неприятно, и вместе с тем тянуще-сладко. Сцена кажется вырезанной из чужой реальности; не прошлого и не будущего, а какого-то параллельного времени, к которому он не имеет доступа.       Чу Цзыхан смотрит на них так, как смотрят на тёплый свет в окне — из темноты.       Не входя.       Загрузка завершается. В фотошопе он сводит символы, добавляет приписки, выравнивает интервалы и снова отправляет файл в печать. Обрезки складывает в отдельную папку. Листы с нужной информацией — их выходит немного — скрепляет степлером и прячет между страниц учебника по экономике. На всякий случай делает ещё одну копию сочинения и перед уходом тщательно проверяет компьютер.       Он спускается по лестнице в полной темноте, и, проходя через общую гостиную, пугается постороннего присутствия. В камине потрескивает огонь. Аки дремлет на диване, уронив голову на плечо Е Шена. Тот, кажется, тоже уснул, неловко запрокинув подбородок. Кай лежит поперёк дивана, устроив голову у Аки на коленях, дышит глубоко и безмятежно. Её лицо непривычно спокойное, лишённое упрямой складки между бровями. Такой он её ещё не видел. Перед камином разложена мокрая одежда. На паркете видны тёмные пятна от растаявшего снега. Над каменной перегородкой свисают носки.       Чу Цзыхан подкрадывается на пятках. Достаёт ненужные вырезки, присаживается у огня и по одному опускает в пламя. Внимательно наблюдает, как огонь берёт их осторожно, почти ласково, а потом начинает пожирать, откусывая угол за углом, оставляя неровные чёрные следы.       Бумага скручивается, темнеет, обращается в пепел.       — Ты что делаешь?       Сердце замирает, а затем пускается вскачь.       — Я закончил. Иду в общежитие, — стараясь, чтобы голос не дрожал, отвечает он с бесстрастным лицом.       — А-а… — медленно тянет Е Шен, щурясь со сна. — Зачем… сжёг?       Он лениво кивает в сторону камина.       — Извини, я случайно пролил на них кофе. Пришлось задержаться и всё переделать.       Е Шен долго-долго пялится на него. Во взгляде нет ни ясности, ни четкого подозрения. Невозможно понять, поверил он или просто не хочет разбираться.       — Мог бы просто выбросить. Ладно, иди… — бормочет он после долгой паузы. — Спокойной ночи.       — И тебе, — Чу Цзыхан тихо покидает гостиную, поглядывая, не решит ли Е Шен пойти за ним. В своей комнате он дожидается, пока сосед не начнет храпеть, и встает с кровати, проверив время на часах.       Он слегка отодвигает штору, впуская узкую полоску лунного света. На полу холодно и жёстко — но это даже кстати. Дискомфорт помогает держать внимание. Чу Цзыхан садится с прямой спиной и начинает читать — медленно, вдумчиво. Некоторые символы приходится разбирать по частям, возвращаться, всматриваясь до рези в глазах.       Всякий раз, когда храп обрывается, он перестает дышать. Прислушивается, пока в груди растёт возбуждение, большой хищной птицей клюющее внутренности в попытках вырваться из плена ребер.       Чу Цзыхан мысленно приглаживает эту птицу, уговаривает её не биться о прутья.       Он нашёл то, что искал.       Ветви Священного Древа тяжело качнулись под порывом ледяного ветра, и листва зашуршала предостерегающим шепотом. В глубине корней, между сплетением старой древесины, под уютной тенью изумрудной листвы зашевелилась змея.