Между порогом небытия стоит страж

«В условиях стресса у субъекта спровоцировано буйство крови — кратковременное усиление драконьей доминанты, сопровождающееся ростом физической силы, ускорением реакции и снижением болевой чувствительности. Возможны тахикардия, сенсорные искажения и при превышении порога в 50% драконьей крови — риск необратимой утраты личности».

Архив спецлаборатории «Север-12», рассекреченный фрагмент, 1963 г.      

      Таблетки в баночках похожи на конфетки: при тряске звучат точно так же, как и сладости из магазина. Отличие одно — в настоящих конфетах больше сахара, а в этих опиоидных обезболивающих собрана почти вся таблица Менделеева, и только с виду они такие вкусные.       Лежат они за закрытым сейфом и выдаются строго с разрешения главврача. Но какое облегчение, открыть его можно простым ключом, и — вот это да! — Чу Цзыхан знает гения, чьему гибкому уму подчиняется любой металл.       Сьюзи нервничает, но мастерски скрывает это. Она никуда не торопит, но и облегчения на лице не показывает, когда Чу Цзыхан аккуратно раскладывает таблетки по зиплокам и закрывает сейф.       Мастерски вылепленный ключ Сьюзи ловко деформирует в кольцо. Им невероятно повезло, что медпункт находится прямо на территории тренировочного комплекса, где на яньлины не действует ограничение. Благодаря этому счастливому совпадению их рискованный план стал возможен.       — Обещай, что не натворишь глупостей, — Сьюзи переминается с ноги на ногу, нетерпеливо и вместе с тем нехотя наблюдая за приближающимся поездом.       — Да.       Она тяжело вздыхает.       — Мне не стоит уезжать…       — Не говори так. Семья ждет тебя. Что может быть важнее них?       Чу Цзыхан не простит себе, если она предпочтет его родным и останется в Касселе на зимние каникулы. Сьюзи покидает его с тонкой тенью тревоги на лице.       — Я буду писать тебе.       — Звучит неубедительно, — с долей скептицизма произносит она. Поезд останавливается. Чу Цзыхан помогает ей с вещами, и когда транспорт плавно трогается, покидает безлюдный перрон.       Институт мгновенно пустеет. Немногие остаются, и тишина впитывает остатки былого шума, как губка. Любопытных глаз становиться меньше, но пренебрегать осторожностью Чу Цзыхан и не думает. Секретные записи хранятся в его комнате под матрасом, спрятанные среди картинок в журнале для взрослых. Эрик, сосед, тоже остаётся. Приходится заниматься своими грязными делами без шума и исключительно по ночам.       Заранее собрав всё необходимое, Чу Цзыхан покидает комнату, удостоверившись, что сосед окончательно и бесповоротно отдался Морфею.       Формально институт можно покинуть через главные ворота, вбитые прямо в скалу, с туннелем, уходящим в толщу горы. На практике же выйти можно почти откуда угодно — но исключительно на свой страх и риск. Кассел, легендарный убийца драконов, возвёл целый горный комплекс. Корпуса соединяют подвесные мосты — около двадцати футов сплошного гладкого камня, натянутого над пропастями. Трудно вообразить, сколько лет, золота и человеческих сил ушло на то, чтобы вырезать этот исполинский улей в скалах.       Род Кассела давно прерван, но его гордое наследие стоит до сих пор, окружённое скалами, похожими на выщербленные зубы, что служат естественными стенами. Сюда нельзя войти просто так. И выйти — тоже.       Мысль о том, что институт больше напоминает тюрьму, чем альма-матер, неприятно цепляется за сознание, ничуть не помогая крепче держаться за выступающий гранит. Камень впивается в ладонь сквозь перчатки. Чу Цзыхан несколько раз соскальзывает, тихо чертыхаясь. Под подошвами крошится ледяная пыль. Выбрав момент, он разбегается по узкой кромке и прыгает вниз — на противоположный край застывшего водопада. Лёд глухо принимает удар, трещит под ногами, но выдерживает.       Преодолев склон и спустившись к внешней стороне скалы, Чу Цзыхан впервые заходит так далеко. Часы показывают половину четвёртого утра. Эрик не проснётся раньше одиннадцати.       Сила внутри пульсирует, настойчиво требуя выхода.       Ветер режет лицо, кусает за нос и скулы. Воздух за пределами купола часового ощущается суше и острее. В рюкзаке звякает фляга; водка загустела от мороза и жжёт горло. Он достаёт блистер.       Одна таблетка. Для начала.       Фентанил горько тает под языком. Чу Цзыхан снимает куртку. Алкоголь разливается по венам, усиливая действие препарата. Ветер воет в расщелинах скал, царапает кожу, и дыхание становится глубже, медленнее. Белый шум подступает изнутри, назойливо пародируя голос Шнайдера:       — Гибриды, независимо от их возраста, представляют большую угрозу. Опаснее всего те, кем всецело управляют инстинкты. Потеря контроля ведёт к саморазрушению. Я видел много таких. И все они мертвы.       Слова звучат отдалённо и почему-то утешают. Мозг подсказывает дышать через нос. На холоде жажда всегда одолевает быстрее. Чу Цзыхан облизывает пересохшие губы, щиплет себя за запястье, проверяя границы ощущений.       Сознание услужливо перебирает варианты, чем все закончится; он замерзнет насмерть и найдут его только весной, когда сойдет снег; он сожжет себя изнутри, став горстью пепла; он превратиться в неуправляемое чудовище, которого устранят без суда и следствия. В любом из представленных сценариев он непременно умирает. Страшно, медленно, больно — как можно дольше и мучительнее, давай же…       Грудь судорожно вздымается. Воздух рвётся в лёгкие, обжигая их ледяным стеклом. Чу Цзыхан падает на колени, сгибается пополам, бьёт себя в грудную клетку, пытается выбить наружу чужое, тёмное, ненавистное.       «Сдохни… сдохни… да сдохни ты, тварь!..»       Удел гибрида — балансировать на чаше весов, склоняясь то к одной, то к другой крайности. Дальше — бездна. Поддашься слишком сильно — и чаша перевернётся. Цепь натянется, затянется петлёй на шее, свернёт позвоночник, оторвёт голову тому, в чьей крови драконьего стало больше, чем человеческого.       Таких называют пажами смерти. Несущие страх, потерявшие рассудок и вынужденные прислуживать своему господину в глубинах Нибелунга — навечно скованные, забытые, неживые.       Ярость внутри клокочет, уплотняется, обретает форму древнего существа. Чу Цзыхан будто наяву видит туман, стелющийся по полю боя. Слышит топот копыт под проливным дождем и неприятный скрежет — так сталь скользит по дереву, когда из ножен вытаскивают меч.       С этим звуком отмечается точка невозврата. После того, как на алтарь кладут собственного ребёнка.       Недостаток кислорода стягивает разум тугим узлом. Чистая, оголённая злость сбивает дыхание в судорожный ритм. В висках гудит. Под кожей вены вздуваются, будто черви, ищущие выход. Жар поднимается по телу, разливается в плечах, сжимает челюсть. В глазах темнеет.       Внутри Чу Цзыхана со звоном рвётся канат.       Пламя вырывается наружу валом, голодно разинув пасть. Снег испаряется, ледяная корка трескается, как разбитое зеркало; по ней бегут паутины раскалённых прожилок. Воздух вспухает от жара, и на короткое, ослепительное мгновение ночь становится днём.       Огонь тяжёлый и плотный. Он давит, обволакивает, подчиняя без остатка. Чу Цзыхан захлёбывается восторгом — такого он прежде не создавал. Чертовски, до дрожи в коленях, ему очень, очень хорошо. В центре горящего круга совсем не чувствуется холод. Огонь тянет его за собой, облизывает пальцы и слегка прикусывает кожу — дикий зверь, проверяющий границы дозволенного. В порыве жадности пламя поднимается выше до предплечья, собираясь проглотить целиком.       Чу Цзыхан падает на обожжённую траву. Катается по земле, вслепую нащупывает куртку и оборачивает ею левую сторону тела. Он задыхается, кашляет, смеется сквозь слезы, и вместе с ними из него выходит вчерашний ужин.       Все тело горит и чешется. Чу Цзыхан извивается, как уж на сковородке. Яньлин трётся о сознание, сладко мурлыча. Стоит только протянуть руку — и зверь вернётся, ещё сильнее, ещё голоднее.       Соблазн почти невыносим.       Густая тягучая эйфория накрывает с головой, так, если бы он по шею погрузился в теплую смолу. Цвета становятся насыщеннее, звуки — объемнее, словно кто-то выкрутил насыщенность до предела. Снег сияет неестественно белым.       «Получилось», — отдается в ушах торжественным эхом. При ходьбе земля под ногами слегка покачивается. Пространство теряет чёткие очертания. Чу Цзыхан спотыкается, цепляется за ствол дерева, за выступ скалы, за холодный столб фонаря. Усталость постепенно берёт своё, но в груди пульсирует удовлетворение.       Ночь расплывается на горизонте акварельными мазками. К тому времени, когда Чу Цзыхан возвращается в комнату, за окном уже бледнеет утро.       — Ну ты даёшь, — Эрик сонно оглядывает его с ног до головы. — Жаркая выдалась ночка?       — Типа того.       Чу Цзыхан падает на кровать, не раздеваясь. Кости ломит, озноб пробирает до мурашек. К вечеру у него поднимается температура. На следующий день он не может даже подняться за водой. Лежит, глядя в потолок, пока в висках глухо перекатывается боль. Тело требует расплаты за краткий триумф.       Запечатанный против воли, яньлин молчит.       Чу Цзыхан проводит сутки в лихорадочном бреду. Плотно сжав губы, дабы не стонать от запоздавшей боли, ему вспоминаются обрывки прочитанных накануне строк: «Кровь дракона инстинктивно реагирует на угрозу извне», «Зафиксирован случай, где всплеск силы был вызван кратковременной гипоксией», «У субъекта наблюдается резкое повышение уровня адреналина на фоне аффективной реакции, связанной с недавней утратой», «Тело не выдержало давления, что привело к разрыву сосудов».       Удивительно спокойно, почти отстранённо Чу Цзыхан размышляет о том, что его внутренние органы могут превратиться в месиво. Вспоминает о фотографиях, где на препарационном столе лежат те, кто не справился.       Ладонь тянется к потолку. Пальцы дрожат, и Чу Цзыхан сжимает их в кулак.       «Они» не справились, зато справится он.       Вечно можно смотреть на три вещи: как течёт вода, как горит огонь и как нож режет кожу, будто масло. Чу Цзыхан, вероятно, маньяк, раз находит в этом нечто завораживающее. И, похоже, ещё и мазохист, решивший ставить на себе опыты.       Перед каждым порезом он измеряет пульс. Наносит неглубокую рану с внутренней стороны предплечья — там, где кожа тоньше и нежнее. Засекает время. Отмечает скачок давления. Активирует яньлин — проверяет, через сколько секунд кровь вскипит. Делает пометки. Сравнивает результаты. Чем неожиданнее и точнее боль, тем яростнее вздымается пламя.       В учебнике биологии написано, что метаболизм гибридов быстрее человеческого. А у тех, в ком драконьей крови больше среднего, — стремительнее в разы. Раны затягиваются быстро, не оставляя шрамов. Серьёзные повреждения могут нанести разве что алхимические инструменты, способные работать с философским камнем, или другой гибрид.       На протяжении недели Чу Цзыхан экспериментирует. Организм привыкает к обезболивающим препаратам, что приводит к зависимости. Он усиливает стимул. В этот раз порезы выходят глубже, чем планировалось. Заготовленных бинтов не хватает и приходится идти в медпункт.       — Кто здесь? — негромко спрашивает он, входя в полутёмный кабинет.       За шторкой одной из коек замирают. Видны босые ступни.       — Простите… — звучит тихий женский голос. — Мне нужно было кое-что взять.       Чу Цзыхан подходит к шкафу и достает аптечку.       — Я не стану вас отчитывать.       Странно, но бинтов там не оказывается. Он открывает другие ящики. Ничего. Шторка тихо шуршит.       — Вот, возьмите.       Ему осторожно протягивают связку бинтов. Он принимает их, обратив внимание на перевязанное запястье и холодные — просто ледяные — пальцы.       — У вас серьёзная рана. Стоит позвать врача.       — Я просто порезался. Ничего серьёзного.       Он опускается на пол и начинает перевязывать руку. Обрабатывает порезы антисептиком, туго затягивает эластичную ткань. Рядом слышно учащенное сердцебиение.       — Часто вы так?..       — Нечасто.       Пауза.       — А вы здесь частый гость?       Несколько секунд тишины.       — Не ваше дело.       Он кивает, хотя собеседница этого не видит.       — Тогда я вас оставлю. Советую не ходить босиком, а то простудитесь.       — Мои ботинки лежат у тумбочки, — раздражённо отвечает она.       Перед уходом Чу Цзыхан переставляет их ближе к шторке.       Огонь до ужаса ненасытен. Клыками он вгрызается глубоко во внутренности, в самое существо. Чу Цзыхан отдаёт ему всё без остатка — гнев, страх, печаль, все воспоминания, чтобы подпитать, чтобы взрастить. Он стоит в центре бушующего пожара, повторяя заклинание снова и снова. Огонь взрывами заполняет пространство, тянется ввысь, обращаясь клубами пара и дыма. Горит он долго, и когда наконец потухнет, не оставит после себя ничего. Месть — блюдо, которое подают холодным.       У Чу Цзыхана всё под контролем, но гордости нет. В чём смысл усиливать пламя, загоняя его в рамки? Он выпускает его на волю, будто голубку, а оно послушно возвращается. Так быть не должно. Неправильно. Он читает заклинание ещё раз, громче, раздирая грудь.       — Мое пламя зародилось в Вавилоне и обжигает, словно солнце. Пронзи небо огненным шквалом. Стань бурей, что сотрёт в пепел народы!       Мало, непростительно мало. Он борется с незримым врагом, что насмешливо твердит о его никчемности. Чу Цзыхан сгибается, опускается к земле. Отчаяние заставляет отпустить попытки достичь невозможного, но и оно же подталкивает сомкнуть ладони вокруг шеи. Перед глазами вспышки бегут по запотевшему стеклу, густая непроглядная тьма хватается за разум, и где-то за пределами восприятия раздаётся скрежет костлявого пальца по стеклу — паж смерти радостно кричит.       Изо рта вырывается огонь. Он охватывает деревья, расплавляя снег и выжигая воздух до звона в ушах. Чу Цзыхан плюется им, сильнее сдавливая горло. Время растягивается до невозможного долго, он задыхается. Когда же пламя исчезает, он сворачивается в позу эмбриона, пытаясь согреться.       Лёгкие будто налиты свинцом, сердце сбивается на редкие удары. Не двигаясь и медленно коченея, Чу Цзыхан чувствует странный, почти постыдный уют: боль тонкими иглами прошивает кожу, эхо мыслей разбивается о стены сознания, оставляя лишь горькую меланхолию и зыбкое чувство ускользающей силы. Он засыпает.       Сквозь непроглядный мрак его настойчиво зовёт голос. Чу Цзыхан открывает глаза не сразу. Сначала приходит тепло. Потом — запах лекарств и чистого белья. Он в Касселе, под тремя одеялами.       За ним ухаживают по всем правилам, медсёстры меняют капельницы, меряют давление, шепчась о тяжелом состоянии пациента. Он интересуется, как оказался здесь — из-за горной гряды, где был перед тем, как потерять сознание.       Медсёстры переглядываются.       — Простите, нас просили вам не говорить.       Каникулы подходят к концу. Его болеющего навещают Сьюзи, Е Шен с Аки. Ребята из баскетбольной команды приносят фрукты с пожеланиями скорейшего выздоровления. Он сдержанно благодарит, экономя силы. Возвращаясь к занятиям после перерыва, его реакция становиться четче, чем раньше, движения — быстрее, но сильно страдают глаза, не привыкшие замечать все до единой царапины на ножках стульев, каждую трещинку в штукатурке и разводы мела на доске.       Трудно держаться уверенно перед другими, когда за висками пульсирует боль. Мигрень методично точит изнутри, и Чу Цзыхан предпочитает пережидать её в тишине и одиночестве. Он поощряет себя отдыхом, но оставляет правило обязательного чтения для улучшения осанки.       В один из спокойных вечеров на балконе раздаётся грохот. Он прислушивается. В стекло начинают настойчиво барабанить.       — Люди добрые, впустите! Очень х-х-о-л-о-д-но-о-о-о!       Чу Цзыхан откладывает книгу и отодвигает штору. Кай, в шапке, съехавшей набок, звучно клацает зубами.       — Заходить будешь или поищешь другое окно? — вежливо осведомляется он, пока она стоит на пороге и недовольно на него пялиться. Ветер тут же пользуется приглашением — врывается в комнату через открытую дверь, швыряет на пол пригоршню колючей пыли и раскидывает бумаги. Тепло выскальзывает наружу.       Кай хмыкает, будто делая ему одолжение, и всё-таки переступает через порог. С ее ботинок сыпется снег. Чу Цзыхан молча берёт куртку за ворот и аккуратно встряхивает — скорее по привычке к порядку, чем из заботы.       — Тоже мне, джентльмен.       — Именно поэтому я провожу тебя до выхода.       Стены в коридорах общежития увешаны гирляндами и цветными флажками, под потолком в холле лениво колышется серебристый дождик. Кай вдруг оживляется. Отходит на пару шагов и с разбегу прыгает — ей не хватает совсем чу-чуть, чтобы достать до блестящих нитей.       Уловив вызов в её взгляде, Чу Цзыхан подпрыгивает следом и касается дождя кончиками пальцев, взъерошив его так, что серебряные полоски шуршат и рассыпаются светом.       — Выпендрёжник, — выплевывает она и отворачивается, скрестив руки на груди. Дождик над её головой всё ещё колышется.       — Это не соревнование, — замечает Чу Цзыхан.       — Для тебя, может, и нет, — бурчит она. — Легко говорить, когда у тебя все получается.       Он задумывается, ища нужные слова.       — Я не соревнуюсь с тобой и никогда не пытался самоутвердиться за твой счёт.       — Ну конечно, рассказывай, — фыркает Кай. — Только в отличии от меня, тебя пригласили в «Львиное сердце».       — И что? Ты тоже можешь туда вступить.       — О, конечно. Если заслужу.       — Тебе не нужно…       — Нет, нужно! — обрывает его Кай. — Е Шен твердит, чтобы я просто записалась. Но он не понимает. И ты не поймёшь… Когда они с Аки выпустятся, там не останется никого, кто действительно будет мне рад. Ты — другое дело. Тебя все любят.       У Чу Цзыхана брови медленно сходятся к переносице.       — И это единственная причина? Всегда найдутся те, кому ты не нравишься. Это нормально. Ты сильная. Тебе не нужно чьё-то одобрение.       Она невесело усмехается.       — Очень удобно так говорить, когда тебя уже взяли.       — Я не просил выбирать меня вместо кого-то. И уж точно не вместо тебя.       Кай поднимает на него взгляд — злой, но уже не такой колючий.       — Ты правда не понимаешь?       — Понимаю, что тебе обидно. Но не делай из меня причину всех своих бед. Я не несу ответственность за то, как люди к тебе относятся.       Она шумно втягивает воздух, губы сжимаются в тонкую линию.       — Ты невозможный! — бросает она и уходит по коридору.       — Сейчас налево, — невозмутимо подсказывает он. Кай исчезает за правым поворотом. Через несколько секунд она возвращается — ещё быстрее и злее — и, не глядя на него, несётся к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, на третьем пролёте Кай всё-таки оступается. Нога соскальзывает, и Чу Цзыхан машинально подаётся вперёд, перехватывая её за руку. Пальцы нащупывают тонкое запястье — костлявое, перетянутое свежими повязками; под марлей угадываются недавние царапины.       — Не трогай! — она резко дёргается, и итак хрупкое равновесие окончательно рушится. Они летят вниз в беспорядочной карусели перил и локтей, кубарем пересчитывая ступени и глухо ударяясь о тупые края. Когда падение заканчивается, Кай лежит на нём сверху, волосы рассыпались по его лицу каштановым занавесом. От неё тянет османтусом — сладким до терпкости, слишком густым и навязчивым, чтобы его игнорировать.       — Мамочки… — выдыхает она. — Ты там живой? Я не тяжёлая?       — Нет. Ты как пушинка.       Свинцовая. Размером с молодого кабанчика. Девушки её возраста, по его скромным наблюдениям, должны быть легче. В своей частной школе Чу Цзыхан иногда придерживал слишком рьяных болельщиц — те весили примерно как стопка учебников. Кай же ощущалась как плотно утрамбованный туристический рюкзак, в который кто-то тайком добавил пару кирпичей. Неужели характер даёт прибавку в килограммах?       Кай скатывается с него и поднимается первой. До двери они доходят молча, уже не спеша.       — Так что ты делала на крыше? — спрашивает он, придерживая для неё рукав куртки. Кай надевает её, застёгивает молнию, вытаскивает волосы из-под воротника и, перекинув их за спину, чуть медлит.       — Я смотрела на северное сияние.       Он неопределённо пожимает плечами.       — Ты что, не знал?       — Не было особого интереса.       — Как так?! Тебе стоит его увидеть, — она приоткрывает створку и задерживает взгляд на горизонте. — Пойдем со мной.       Дверь распахивается настежь и мороз сразу бьёт в лицо. Чу Цзыхан мог бы остаться внутри, но следует за ней, сам не зная, почему.       Над чёрными зубцами скал текут изумрудные реки, переливаясь в лиловое золото. Полосы сияния изгибаются подобно шелковым лентам реки Янцзы, ползущим через густое ущелье, то сплетаясь, то распускаясь. В глубине темноты робко вспыхивает розовый отблеск, затем исчезает, уступая место густой зелени.       — Я никогда не видела такой красоты, — восхищенно произносит Кай и поворачивается к Чу Цзыхану. — А ты?       Сияние усиливается, вспыхивая широким веером, словно по небу провели гигантской кистью. Снег отражает свечение, становясь призрачно-перламутровым. Кассел будто находится внутри огромного аквариума, где вместо воды — тишина, а вместо рыб — медленно плывущие всполохи живого света.       Чу Цзыхан, не отрываясь, позволяет себе сдержанную улыбку.       — Я тоже.