Между шуткой, бессонницей и сломанным зубом

      Первое апреля в Касселе одновременно ждут и очень боятся. Моне, брызжа слюной, выступает с ультиматумом, согласно которому, если кто-то посмеет подложит ему подушку-пердушку с тухлыми яйцами и блёстками, он лично выпорет виновного ремнём. То же самое он говорил год назад, когда ему в шампунь подлили средство для облысения, и за год до этого — после фейерверков, запущенных прямо в его кабинет.       За того саботёра на форуме «Ночной страж» до сих пор назначена награда. Там студенты и преподаватели публикуют просьбы, объявления о пропажах и предупреждения о поломках и ремонтах. Запрос Моне висит уже давно и сильно растерял в актуальности.       Каждый год студенты устраивают негласное соревнование по издевательству над ним, тщательно выискивая пробелы в правилах и проверяя, насколько далеко можно зайти, не получив нагоняй. Рядом со значком форума на сайте Кассела есть вкладка еженедельника, где по мере приближения Дня дурака редактор публикует всё более тревожные новости. В течение недели Цезарь оформляет закупки — очевидцы клянутся, что в прибывших коробках обнаружены крепления, фурнитура и рулоны разметочной ленты. Назначение этого набора остаётся предметом оживлённых споров и лёгкой паники. По кампусу шёпотом передаются намёки; разговоры обрываются на полуслове. То тут, то там появляются странные объявления, исчезают привычные ориентиры, а у некоторых дверей всё чаще задерживаются люди с подозрительно сосредоточенными лицами.       Корпус алхимиков, пользуясь стратегическим преимуществом своего расположения, тестирует ароматические смеси сомнительного происхождения — от запаха заплесневевшего сыра до «что-то сдохло, но мы не уверены, что именно».       Львиное Сердце во главе с Е Шеном отказывается участвовать в общем безумии. Но не из благородства, подобающего старейшему клубу института, а по более прозаичной причине — Е Шен готовится к ежегодной регате с Чикагским университетом и отсутствует в Касселе. Аки решено не тревожить, поэтому участие клуба сведено к минимуму. Кто хочет, обязательно что-то да выкинет.       За сутки до дня Х на форуме появляется список рекомендаций: чаще оглядываться, не брать кексы из экспериментального меню и по возможности спать на деревьях. Никогда не знаешь, что именно разольют на асфальте — обычное масло или, например, состав нулевого сцепления.       На соседней вкладке еженедельник сообщает, что Кай — умница и, безусловно, пример для подражания — забралась на Священное Древо с винтовкой наперевес и категорически отказывается спускаться, обещая в случае уговоров перейти к аргументам поконкретнее. Ситуация, по заверениям дисциплинарного комитета, остаётся под контролем.       Чу Цзыхан закрывает ноутбук. Наслаждаясь последними минутами своей прекрасной жизни, ложиться спать, укладывая рядом Мурасамэ. Это ли имел в виду Цезарь, смеясь над тем, что он с ней спит? Уж лучше пусть так, чем проснуться с несмываемым макияжем, в чужой комнате или посреди океана на льдине.       Утром в качестве первоапрельской шутки Норма сообщает, что берет отпуск. Занятия никто не отменяет, и по пути к ним приходится двигаться перебежками от здания к зданию. Кай высматривает цели с высоты и обстреливает шариками с краской. Все двери в зале Рейн оказываются перепутаны. Ночью кто-то поменял их местами и предусмотрительно запер. Кроме стандартных ловушек с вёдрами воды и порошком красного перца в туалетах расставлены маячки, меняющие гравитацию. На форуме составляют безопасные маршруты, позволяющие с минимальными потерями добраться из точки А в точку Б, не попав под дождь из пахучих бомбочек и не угодив в ямы, выкопанные неизвестно как и неизвестно кем. Даже преподаватели держат под столами что-то на случай внезапного развития событий. Чу Цзыхан, воспользовавшись послеобеденным затишьем, успевает заскочить в прачечную и бегом несется в комнату. К вечеру, по всей видимости, худшее остается позади. Он открывает новости.       В библиотеке обнаружена массовая подмена каталога, включая внезапное появление бульварных романов сомнительного содержания в разделе строгой научной литературы. Мониторы и компьютеры в течение дня отображали перевёрнутые изображения. Фонтан на центральной площади вместо воды был заполнен шарами с конфетти, а множество окон оказалось залито патокой и сладкой глазурью.       Вспыхивает новая публикация. Чу Цзыхан обновляет страницу. Кай выложила фотографию ночного института и селфи с непонятным фруктом — на вид нечто среднее между яблоком и персиком. «Кислятина», — комментирует она вкус плода, нахально сорванного со Священного Древа.       Одновременно на форуме появляется её же запрос о помощи со спуском.       Моне, под конец дня высунувшийся из подземного бункера, сталкивается с баррикадой в виде электронной панели, наспех собранной в Отделе Оборудования. Камера и микрофон прилагаются. Пройти дальше можно только после завершения небольшого экзамена — сотни вопросов по его же предмету.       Прямая трансляция длиться почти восемь часов и бьет рекорды по количеству онлайна. Столько нецензурной брани от перемешанных ответов по теории управления экспедиционной деятельностью, Кассел не слышал, пожалуй, никогда.       Новый день должен положить конец беспорядкам.       За ночь все следы прошедшей, словно ураган, катастрофы тщательно подчищаются. Испачканная и провонявшая одежда успевает постираться и высохнуть — и приобрести новые, весьма выразительные пигментированные пятна. Тёмно-зелёные пиджаки с серебряными нашивками теперь выглядят на несколько тонов бледнее. Чёрные юбки и брюки обзаводятся необычным зебровым окрасом. Студсовет рвёт и мечет — пострадала, как назло, только их форма.       Цезарь не высовывается из своих хором и гневно строчит объявление о поимке негодяя, назначив за него самую высокую цену на форуме.       — Бедняжка, — Сьюзи тянется, разминая суставы. — Столько шума наделал. Награда кажется весьма привлекательной.       — Как удачно, что её никто не получит. Цезарь бы стал на один остров беднее.       Фамильный остров Гаттузо по стоимости оценивается примерно в ту сумму, что выставил Президент Студсовета. Чу Цзыхан листает каталог звёзд в солнечной системе. За предложенные деньги можно было бы купить несколько.       — Это будет нашим секретом, — на всякий случай напоминает он.       — Очередным, — поправляет Сьюзи без тени тревоги. Происходящее её только веселит.       Ему бы относиться ко всему столь же легко. Узнай кто о его поступке — и наказание не заставит себя ждать, а вместе с ним прощай репутация хорошего парня. Непривыкший к проказам мозг лишь подкидывает дров в костер, воображая, как в любой момент за ним могут прийти с громким ордером, свидетелями и осуждением.       Проходит неделя, но никто ни о чём так и не догадывается. В открытую язвить и насмехаться кажется чересчур смелым, почти саморазоблачением. Чу Цзыхан ограничивается внутренними насмешками, от которых самому же становится ещё веселее. Ему слишком смешно, чтобы по-настоящему сожалеть о содеянном, но совесть время от времени напоминает, что карма — явление терпеливое и крайне злопамятное.       Умиротворённую тишину в кабинете разрывает оглушительный удар. Чу Цзыхан дёргается. Оглядывается в поисках неизбежного возмездия и… вспоминает, что кроме него здесь полно других людей, а главное — у них нет ни единого доказательства.       — Никому не двигаться!       Кай с размаху пинает дверь, вваливается внутрь с коробками выше собственной головы и, по-гусиному вытянув шею, лавирует к столу. Аки не отвлекается от бумаг — вежливо благодарит, продолжая сосредоточено заполнять бланки. Шестым чувством уловив повисшее, будто незакрытая скобка в отчете, ожидание похвалы, она поднимает взгляд и встаёт. Её ладонь взлетает изящной ласточкой и мягко приземляется Кай на волосы. Аки вытаскивает из спутанных прядей траву и листья.       — Наклонись, а то мне не видно.       — Оу, неужели вашему высочеству не хватает роста?       — Я никогда не была хороша в прыжках в высоту, — любая гора, вероятно, склонится перед Аки, стоит ей только пожелать. В ней есть внутренний стержень, позволяющий гнуть сталь и стачивать лезвия одним лишь присутствием. Идеальная выправка, отточенная, должно быть, с самого детства. В её жестах — достоинство и уверенность, воспитанные благородным происхождением. Та самая тихая роскошь, которая производит куда большее впечатление, чем любые украшения и самые изысканные речи.       Кай шире в плечах и крепче сложением — настоящая дылда. Ей приходится почти присесть, послушно подставляя макушку под педантичную чистку.       — Признавайся, откуда сувениры.       — Я вздремнула на лужайке под солнцем. Совсем потеряла счет времени, извини.       — В следующий раз постели себе что-нибудь. И не забудь про солнцезащитный крем, — советует Аки и тут же, по всей видимости, дёргает сильнее. Кай издаёт шипящий звук. Терпит недолго, то и дело поскуливает и при первой же возможности тактически отступает. Выхватив у засобиравшегося уходить Чу Цзыхана одну из весьма увесистых коробок, устремляется прочь. Внизу она дожидается его и, не задавая лишних вопросов — ни о содержимом, ни о пункте назначения, — просто следует дальше рядом.       Они проходят мимо стройки, надышавшись древесной крошкой и пылью от бензопилы и наслушавшись бодрого вбивания гвоздей. Львиное Сердце издалека приветствует Чу Цзыхана — машут, салютуют, перекрикивая грохот инструментов. По задумке у них должен получиться лабиринт для одного из заданий спортивного дня. Большинство мероприятий держится исключительно на личном желании студентов — и на крепком успокаивающем чае с ромашкой для Е Шена.       Организовывать что-то для души всегда приятно, пусть и утомительно. А вот готовиться к чему-то обязательному, да еще и тому, что терпеть не можешь, сродни пытке на электрическом стуле. Парусный спорт в Касселе считается основным и самым популярным. Многие обожают его и с удовольствием соревнуются в скорости, но регату с Чикагским университетом не любит почти никто. Причину Чу Цзыхану не объясняют — только туманно пугают, как страшилками про статую с шевелящимися глазами у ворот. «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», — и, судя по всему, ждать осталось недолго.       Смутное подозрение растёт вместе с объёмом работы, которую ему доверяют. Среди старших и более опытных студентов Чу Цзыхану приходится держать планку. Он без жалоб проводит в кабинете Е Шена больше времени, чем тратит на сон. Отношение нынешнего Главы трудно уловить — в нём смешаны доверие, наставничество и дружеская лёгкость, разбавленные едва заметным снисхождением и пристальным взглядом. Возможно, Чу Цзыхан просто надумывает, но догадка о том, что к нему присматриваются, настойчиво возвращается. Он сознательно отталкивает её: нет смысла думать о том, что ещё не произошло.       Минуя баскетбольную площадку, его окликают. Он, не сбавляя шага, отклоняет предложение присоединиться и в качестве аргумента приподнимает коробку. Кай идёт позади, не отсвечивая. С ним здороваются, а она смотрит куда-то в сторону. Чу Цзыхан наблюдает за ней украдкой. Замедляется, сокращая расстояние — и они тут же сталкиваются. Кай врезается в него, занятая какими-то своими мыслями, недовольно зыркает и роняет весь груз.       — Извини, — говорит он, уже присев, собирая рассыпавшиеся кубки и медали в пупырчатой плёнке вперемешку с пенопластовым наполнителем. Она ругается на родном немецком, тянется и быстрее него хватает медальку, случайно полоснув его по ладони ногтем.       — Внимание. Срочный сбор исполнительного бюро. Студенты рангом «А» должны пройти в компьютерный зал. С собой требуется только студенческое удостоверение.       Заколебавшись, он вдруг считает нужным оправдаться, хотя это и неуместно, и, по сути, довольно глупо.       — Коробки нужно отнести в резиденцию Эмбер. Передай Цезарю или вице-президенту. Справишься сама?       Кай угукает и подгоняет его. Оглянувшись, Чу Цзыхан чувствует вину за то, что оставил её разбираться со сбором и доставкой разбросанных вещей. Компьютерный кабинет встречает приятной прохладой и сразу забирает себе всё внимание. Зайдя туда при свете дня, студенты выходят уже в объятия вечерних сумерек.       Буйство крови влечёт за собой последствия, сокращающие жизнь если не вдвое, то на пару десятков лет точно. Фантомные боли и редкие судороги с температурой Чу Цзыхан терпеть готов; боль в глазах, тянущая за собой рассеянность и замедленную реакцию, — уже хуже. Тяжелее всего приходится от упрямой бессонницы. Чем больше он практикует буйство крови, тем светлее становятся зрачки. Смотреть на свое лицо в отражении ему почти невыносимо.       Сильнодействующее снотворное способно свалить африканского слона. Чу Цзыхан кто угодно, но точно не слон. И не монах, хотя готов молиться хоть Будде, хоть самому Дьяволу, лишь бы в голове перестало гудеть от недосыпа. Сначала препараты помогали. Теперь — нет. Организм воспринимает их угрозой и поводом для стресса, быстро приспосабливается, адаптируется. Раздражителем становится уже не лекарство — раздражительным становится сам Чу Цзыхан.       Он ворочается, зарывается под одеяло и тихо, почти неслышно, не рычит — поскуливает.       Утренний туман холодит кожу и ложится инеем на траву. До рассвета студентов собирают на вокзале и отвозят к комплексу цепей горных озёр. Выдают военную форму, разбивают лагерь. Погружения длятся до полудня. Ни разу не теплая вода сжимает лёгкие, пальцы деревенеют, пока он со дна поднимает песок и камни для анализа группы минералогов. После обеда из мяса на гриле и консерв идет подготовка яхт. Команды по пять-семь человек натягивают канаты, проверяют мачты, поднимают паруса под чёткие указания кураторов.       Парус ловит ветер, наполняется и тянет яхту туда, куда задан курс. Требуется держать баланс, чувствовать натяжение снастей, вовремя отпускать и подтягивать — иначе ветер мгновенно накажет за промедление, улавливая малейшую неуверенность. Брызги воды бьют в лицо, оседают на куртке холодной коркой. Чу Цзыхан продрог до костей, и кажется, будто сверху его постепенно покрывает ледяная плёнка.       К вечеру озёра темнеют, поверхность становится чёрной, как обсидиан.       — У Этна, что на Сицилии, вид похожий. После извержений лава застывает волнами. Камень сначала тёплый, а потом остывает, превращаясь в вулканическое стекло — настолько гладкое, что в нём отражается луна, — делится Ноно у костра.       Серебряный диск молчаливо взирает на них с высоты, наблюдая за едва шевелящейся гладью. Под ней словно скрывается что-то — слишком большое, чтобы всплыть, и слишком терпеливое, чтобы спешить.       Бодрое объявление просачивается в ряды построения, в хруст гравия под ботинками, в списки курсов. Флаги поднимаются, площадки готовы, задания распределены. Большой дружной компанией студентов загоняют за стены из тонких досок — чуть выше головы, так что при желании до края можно дотянуться. Лабиринт выглядит убедительно, но его логика прибита гвоздём также, как небольшая карта у входа, не имеющая ни малейшей практической ценности.       Ноно изучает заскриптованную инструкцию, водит по ней патроном, используя в качестве указки. Надавливает сильнее, бумага трескается, рвётся, сквозь неё просвечивает дерево. Маршрут определен. Она вставляет патрон в магазин, убирает пистолет и затягивает ремень на поясе.       — Держимся правой стены. Общеизвестное правило, только наоборот. У противника то же самое. В другом конце должна быть их база.       — Откуда знаешь? — недоверчиво щурится Сьюзи.       — Интуиция.       — Убедительно, — фыркают сзади.       Чу Цзыхан вмешивается, пока обсуждение не расползлось.       — Значит, действуем быстро и не распадаемся.       — Нет, — отрезает Ноно. — Наоборот. Делимся и идём параллельно по проходам. Так прочешем больше и не оставим слепых зон за спиной. Связь держим. Если что — стягиваемся к ближайшей точке.       Он кивает.       — Хорошо. Я пойду в наступление.       — Я остаюсь на базе, — говорит Сьюзи.       — Не подведи, вратарь, — Ноно отворачивается и вставляет наушник. — Все проверили связь?       По рядам прокатывается волна подтверждений. Толпа собирается у флага, быстро делится на группы поменьше.       — Напомни, почему мы просто не можем побежать вперёд и надеяться на лучшее? — спрашивает Чу Цзыхан, разворачиваясь к ближайшему проходу.       — Можем, — пожимает плечами Ноно. — Отличный план, чтобы умереть.       Сигнал проходит по каналу связи коротким щелчком. Команды расходятся быстрее, чем тишина успевает осесть и спрятаться. Деревянные коридоры узкие, местами приходится протискиваться боком. Наверху, на настилах в пару футов высотой, дерево прогибается под весом, издавая неприлично громкий скрип.       Пахнет мокрой древесиной после дождя, гвоздями и мелкой стружкой.       «Холодно».       Чу Цзыхан ёжится, выдыхая пар. Его невыносимо клонит в сон. Продвигаясь по намеченному маршруту, они долго никого не встречают. Все повороты проверяют осторожно. Сначала зеркалом, закреплённом в отсеке автомата, потом медленно выглядывают, и только после высовываются. По его прикидкам, они прошли уже около половины пути.       «Поскорее бы закончить».       Очень хочется.       Завернув за угол в полной боевой готовности, Чу Цзыхан замечает вдалеке Кай, ступающую прямо по верхним перекладинам, раскинув руки для равновесия. Они сталкиваются взглядами.       — Хомяки на Северном полюсе! — ревет она и спрыгивает вниз, исчезая в переплетении проходов прежде, чем по ней успевают открыть огонь.       Где-то близко раздается грохот и переговоры. На группу Чу Цзыхана набрасываются и разбивают по проходам. Ноно успевает увести двоих, он дёргает за собой ещё одного, скрываясь за поворотом. Пули бьют совсем близко, оставляя на стенах и полу влажные всплески красной краски. Времени думать нет. Не издавая лишнего шума, они с сокомандником быстро уходят подальше от предполагаемой позиции противника.       — Акула съела рыбу! Плывёт к пляжу! — разносится крик Кай.       Она буквально вылетает из-за стены и одним движением ныряет под низкий навес из досок, уходя от выстрелов. Затаившись в щели между проходами, Чу Цзыхан замечает только ее волосы. Молча показывает напарнику двигаться дальше. Тот кивает.       — Куда круче, чем играть на компьютере, — увлеченно комментирует он. Чу Цзыхан не может подтвердить. Никогда не играл. Сзади на них набрасываются, моментально убивая его напарника. Он срывается на бег, теряется в поворотах, мечется между развилками, отстреливается. Без паники. Только без паники. Лабиринт трещит под чужими шагами, команды перекатываются по деревянным коридорам. Он налетает на Ноно и становятся с ней спина к спине; резко приседает, пропуская над собой пулю. На несколько секунд удаётся перегруппироваться, но свои появляются в поле зрения лишь затем, чтобы погибнуть один за другим.       В неразберихе легко потеряться. Чу Цзыхан хватает Ноно, тянет подальше и побыстрее. Они пытаются найти подъём наверх, зацепиться за один из настилов, но, забыв об осторожности, вылетают прямо под перекрёстный огонь. Ноно стреляет раз, падает и больше не поднимается. Чу Цзыхан переводит дух и контратакует. Выпрыгивает из-за угла, поражая противников. Хлопки выстрелов бьют по ушам, в висках колет, сердце колотится в ожидании нового нападения.       Замершее окружение дезориентирует больше постоянного гула и острого привкуса страха.       — Акула съела рыбу. Повторяю, акула съела рыбу. А-у-у-у-у-у-у-у!       Отзвуки зазываний Кай не дают точно определить, где она появится в следующий раз. Чу Цзыхан пополняет магазин, исследует местность, прислушиваясь к ее судорожной и беспорядочной беготне. Она зовет людей из своей команды, ломая едва устоявшуюся тишину. Вряд ли хоть кто-то да придет. Безуспешные попытки вызвать подкрепление и подать сигнал с обеих сторон лишь сильнее наталкивают на мысль, что они тут совсем одни.       Присев на корточки под навесом, задыхаясь и крепко сжимая автомат дрожащими от усталости руками, Чу Цзыхан прислушивается. Ждет. Ноги подкашиваются. Густой тягучий запах османтуса проникает в горло, не дает сделать вдох. С подбородка скатывается капля пота. Она прямо над ним.       — Попался!       Кай выгибается в спине, свисая головой вниз, стреляя с самого близкого расстояния, которое только может себе позволить. Обойма выстрелов обрушивается на него, каким-то чудом ни один не достигает своей цели. Обменявшись ответным огнем, Чу Цзыхан заставляет ее отступить. Убегая, Кай поджидает его в тесном проходе, хватает за дуло автомат и ломает напополам. Дальше всё превращается в резкий тесный бой — кто кого повалит и придушит. Им не развернуться, остается только толкать, вырываться и рычать. Кай гортанно, по хищному скалится, агрессивно нападает, совершая ложные выпады и финты.       Пытается больше запугать, чем бить всерьез.       Чу Цзыхан ловит ее в захват. Ударив его в колено, она подпрыгивает, хватается за доски и подтягивается наверх. Уворачивается от выстрела из пистолета, отточено делает колесо, ровно встает на балки и скрывается за ними же. Обходить слишком долго. Так он ее никогда не нагонит. Разогнавшись на сколько это позволяет пространство, Чу Цзыхан с размаху пробивает фанерную стену.       — Ломай, ломай, — смеётся Кай за обломками. — Мы же все тут миллионеры.       Она перепрыгивает еще несколько стен. Он идет напролом, сносит доски, пробивает сухое дерево. Кай, скачущую, как обезьяна, он сдергивает с наклонного подъема и валит вместе со сломанной от удара конструкции, поднимая облако пыли. Чу Цзыхан откашливается, морщась от попавшей в глаза древесной крошки, и быстро сокращает расстояние. Кай лежит посреди образовавшегося завала, в углублении из сломанных досок и камуфляжной сетки, а вид такой, будто восседает на троне. Улыбнувшись и показав два небольших клыка, она направляет на него пистолет.       — Пока-пока.       Нажав на спусковой крючок, ничего не происходит. Ее злорадствующее выражение лица сменяется недоумением, а тело превращается в тренировочный манекен, изрешеченный дюжиной вражеских выстрелов.       — Проверьте, все ли чисто!       — Она готова! Этот сектор наш!       Сокомандники рассредотачиваются, занимают позиции, помогают вернуться в реальность.       — Эй, ты чего? Идти можешь? Мы почти победили.       У Чу Цзыхана ноги ватные, а мозг не соображает.       — А… да, сейчас. Пошли.       Кай неподвижно лежит среди обломков. В короткое мгновение между осечкой и выстрелами она будто успела прожить ещё одну, совершенно настоящую жизнь — и встретить её конец с широко распахнутыми глазами.       Следующие этапы проходят без передышки, затем соревнование распадается на отдельные дисциплины. Сначала забеги по извилистой трассе между секциями полигона, затем метание ножей с разных дистанций, после — стрельба, где Сьюзи берет первое место. В нырянии Ноно безоговорочно приносит им победу, первой подняв со дна нужный предмет. Перенос пострадавших на носилках под палящим солнцем оказывается тяжелее любой полосы препятствий. После обеда жара немного спадает, и объявляют заключительный этап. Для финального сухопутного испытания требуются по три человека от каждой команды. После лабиринта Чу Цзыхан ещё не выступал — участников в индивидуальных дисциплинах можно заявлять только один раз. Цезарь ранее уже израсходовал своё право, победив в метании ножей, и наслаждается прохладительным напитком, лежа на шезлонге.       Прогоняя из головы его навязчивую, издевательскую улыбку с пожеланием удачи, Чу Цзыхан занимает позицию. Чем быстрее он найдёт флаг на обозначенной территории, тем скорее закончится этот день. Команда, набравшая больше всего очков, проведёт выходные за счёт колледжа. Для кого-то это просто приятный бонус, но его однокурсники всерьёз рассчитывают на победу. Подвести их было бы стыдно.       Перед стартом Кай разминается, и пока тянет мышцы с недовольством на него косится, — похоже, не ожидала встретиться так скоро. Их желания определенно в чем-то совпадают, тем забавнее, что думают они в одном и том же направлении. Таймер запускают, и хоть по началу они разбегаются, словно вспугнутые тараканы, спустя пару минут их траектории сходятся на подъеме к часовой башне. Чу Цзыхан заметил флаг раньше, а она, поняв, куда он смотрит, бросается наперерез.       Лестница, лестница, бесконечные ступени, закрученные тугой спиралью. Голова идет кругом, ослепительными пятнами его настигает мигрень. Он рвется вперед, быстрее и быстрее, не отставая от Кай. Они одновременно вылетают на верхний ярус и, почти не останавливаясь, ищут путь ещё выше — к самому шпилю башни. От усталости и недосыпа крыша кажется колпаком сказочного волшебника, а развевающийся на вершине белый флаг — не призом, а нелепой декоративной лентой.       Кай скакивает с выступа, прыжком перелетает на балкон и цепляется за каменную кладку. Под пальцами крошится старый известняк. Чу Цзыхан выбирает другой путь. Перепрыгивает на скат крыши, хватается за выступающие кирпичи, карабкаясь вверх, опережая её всего на несколько футов. Нога внезапно срывается и он повисает на одной руке. Невольно смотрит вниз. Высоко. Если сейчас сорвётся, на похоронах непременно скажут, каким отважным он был. Наверняка ещё добавят что-нибудь про благородную смерть во имя команды. Возможно, даже выпустят голубей.       Ага. Конечно.       Чу Цзыхан крепче впивается пальцами в камень и подтягивается. Кай ровняется с ним. До вершины остаётся всего ничего. Последний рывок — и они одновременно хватаются за флаг.       Чу Цзыхан на крошечное, почти неуловимое мгновение раньше.       — Мое! — Обеими руками вцепившись в древко, Кай тянет его на себя. Они толкаются локтями, перехватывают руки, перетягивают добычу, а она бранит его на чем свет видел. Ситуация становится опасной.       «Да пошло оно все», — Чу Цзыхан отпускает от греха подальше именно тогда, когда Кай с силой дёргает палку, отбрасывая его назад. Двенадцать футов свободного падения заканчиваются ударом о соседний скат. Черепица с треском разлетается, и он вместе с обломками начинает скользить к самому краю крыши.       Наверху Кай выглядывает, оценивая плачевность его положения. Чу Цзыхан зачем-то тоже смотрит. Зря. Падать по-прежнему слишком высоко. Прямо под ним стеклянный купол голубятни поблёскивает на солнце в ажурной металлической оправе. Красиво, но вряд ли он выдержит удар от падения.       Чу Цзыхан осторожно подтягивается.       Карниз жалобно скрипит, с хрустом отламывается почти наполовину.       Пальцы судорожно шарят по нагретому за день металлу. Опора уходит. Ладонь соскальзывает и вместе с ней — он сам.       Свободное падение дарит невиданную легкость. Чу Цзыхан перестаёт ощущать границ собственного тела. Он даже не кричит. Не успевает. Вокруг запястья смыкаются чужие пальцы. Хватка такая сильная, что кости чуть не хрустят. Зажав древко в зубах, Кай висит на самом краю, намертво вцепившись в его запястье, свободной рукой удерживаясь за уцелевший карниз, рискуя сорваться вместе с ним. На висках вздулись жилы, лицо побелело от напряжения.       Она рывком пытается подтянуть его. Не выходит. Поднатужившись, Кай раскачивает Чу Цзыхана, перекидывая на соседнюю крышу.       Конструкция от ее веса окончательно ломается.       Падение длится вечность. Оно как в замедленной съемке, где каждое движение разбирают по кадрам. Кай отчаянно машет конечностями, словно пытается выплыть из пустоты. Стекло со звоном разлетается сверкающим серебряным дождём. Из пролома с испуганным хлопаньем крыльев вырывается стая белоснежных птиц. Колокол едва слышно, глухо вздрагивает.       Нет повести печальнее на свете, чем повесть о поездке в парк развлечений. Чу Цзыхан терпеть их не может, считая инженерной ошибкой. В детстве его стошнило на американских горках, о чем он предпочитает не вспоминать.       Если бы он заранее знал, куда их повезут, то лёг бы посреди дороги лицом в асфальт и притворился частью ландшафта. Особенно обидно, что всего в четырёх часах езды отсюда находится музей динозавров, но закрывается он ровно к тому моменту, когда Чу Цзыхан смог бы до него добраться. Судьба, видимо, тоже любит аттракционы. Остаётся довольствоваться сувенирными лавками.       Ноно, Сьюзи и остальные студентки перебирают украшения из полудрагоценных камней, примеряют браслеты, серьги и кулоны, сверяются с гороскопами, натальными картами, первой буквой имени, фазой Луны и, кажется, учитывают даже расположение звёзд над парковкой.       Говорят, у драконов есть врождённая слабость ко всему блестящему. Чу Цзыхан подозревает, что это наговор. Девушкам просто нравится всё красивое.       Он с самым несчастным видом ждет, когда же наконец их отсюда заберут, наблюдая за Ноно, играющей с детьми в классики. Экскурсионный автобус отвозит студентов прямиком в аэропорт. Чу Цзыхан уже полгода не был в крупном населенном пункте и постепенно успел забыть, насколько там тесно. Он вырос в Синго и никогда не считал большое скопление людей неудобством, хотя с непривычки терпеть их всех оказалось труднее, чем он думал.       Они возвращаются в Кассел под пеленой теплых сумерек. Расположение каждого предмета в больничном крыле Чу Цзыхан зазубрил настолько хорошо, что смог бы с закрытыми глазами добраться до нужной палаты и взять необходимый препарат. Подозрительно хорошая осведомленность о местонахождении лекарств должна была бы вызвать вопросы у главврача. Благо, тому совершенно все равно. Чу Цзыхан находит шприцы с препаратом по довольно расплывчатому описанию, передает их доктору, чтобы тот сделал пациентке инъекцию. Кай подключена к аппаратам и дышит через кислородную маску. Она уже приходила в сознание. Чудо, что вообще выжила. Повезло, что крепкая. Очень крепкая.       Надо будет перед ней извиниться. И заодно поблагодарить. Когда она проснется — а случится это явно не посреди ночи, — то обязательно. Тогда чего Чу Цзыхан ждет вместо того, чтобы идти в общежитие? Они не в таких отношениях, чтобы он караулил возле ее койки.       Занавеска отодвигается. Е Шен, даже не снявший верхнюю одежду после приезда, с нервным любопытством осматривает пострадавшую, цокает языком и качает головой. Можно представить, как сильно он волновался. Можно понять, почему такой злой.       — Пошли, — командует он. — Или ты собираешься просидеть здесь до утра?       Ответить «да» было бы странно. Чу Цзыхан с некоторой тоской покидает медпункт. По дороге отчитываясь перед Е Шеном, он замечает, что тот его совсем не слушает, забаррикадировавшись за собственными размышлениями. Он не демонстрирует никакой очевидной реакции, кроме плохо скрываемого раздражения, будто Чу Цзыхан нагружает его бесполезной болтовней, зря растрачивая слова и время.       — Понятно… — заключает Е Шен. — Ты молодец. Хорошо справился с работой. Хвалю, — в голосе нет ни тени искренности — только усталая, механическая вежливость. — Регата начнется в следующем месяце. Рассчитываю на твое активное участие.       — Можешь на меня положиться. — До боли заезженный, осточертевший ответ. На любую просьбу, на любое поручение — всегда одно и то же. Как попугай.       Е Шен ненадолго отвлекается от заполняющих голову мыслей и оборачивается к Чу Цзыхану с совершенно непонятным выражением лица. Будто видит его впервые. Они оба скупы на мимику, но Е Шен умеет говорить глазами. Он читает Чу Цзыхана не как открытую книгу — скорее как бесконечный сборник сложнейших математических задач. Как полустертую надпись на обоссанном заборе в темном переулке. Долго, внимательно и с какой-то обременяющей тоской, смешанной с недовольством и чуть заметной жалостью. До конца не ясно, к кому именно она обращена.       — Есть что-то, что ты хочешь мне сказать? — неуверенно спрашивает Чу Цзыхан.       Е Шен сглатывает и, отвернувшись, продолжает идти.       — Да. Нас ждет важный разговор. Завтра. В моем кабинете.       — Можно прямо сейча…       — Завтра. Все завтра.       Он уходит, нерадиво махнув.       Чу Цзыхан ненавидит подобные формулировки. Они оставляют слишком много места для догадок. В эту ночь ему совсем не спится.       — Ну, рассказывай. Как съездили? — скрипит зубами развалившаяся в постели Кай. Глазки добрые-добрые. Жуть какая.       — Мне не понравилось.       — Да ты издеваешься! Не стыдно передо мной, нет?!       — Я тебе сувенир привез.       Он перебивает ее как раз вовремя. Кай со стуком захлопывает рот, тут же сменяя гнев на милость. Она отворачивается, кончики ушей предательски вспыхивают алым. Не выдержав и пары секунд, молча протягивает раскрытую ладонь. Чу Цзыхан вкладывает в нее небольшой сверток из плотной крафтовой бумаги.       — Я выбрал, учитывая твою дату рождения. Двенадцатое ноября две тысячи второго года. Скорпион. На момент покупки Луна была растущей. Положение Меркурия благоприятствует интеллектуальной деятельности, а Сатурн, согласно нескольким источникам, указывает на склонность к переутомлению. Я сопоставил это с натальной картой, числом жизненного пути, учреждением, отвечающим за образование, и таблицей соответствия минералов первым буквам имени. После проверки осталось всего два варианта, но один пришлось исключить из-за слишком противоречивых описаний. Поэтому я остановился на зеленом флюорите. Считается, что он помогает сконцентрироваться, улучшает память, приносит удачу в учебе, способствует успешной сдаче экзаменов, защищает от эмоционального выгорания и повышает вероятность принимать правильные решения. По крайней мере, так утверждают большинство источников. Те, что не утверждают, не приводят достаточно убедительных аргументов.       Кай вертит позолоченный кулон — тонкую змейку, свернувшуюся кольцом вокруг зеленой каменной капли. Приподнимает его к солнцу, разглядывая, как свет проходит сквозь флюорит.       — Псих.       — Это вопрос?       — Нет, — огрызается она, поудобнее устраиваясь на месте. — Тебе Норма помогала?       — Да.       Сорок минут он перебирал варианты. Еще двадцать потратил на то, чтобы все перепроверить и лишь после смог определиться.       — Передай ей спасибо.       У Чу Цзыхана дергается глаз. Она смеется.       — Да ладно, я шучу. Мне очень нравится. Спасибо тебе большое, — Кай поворачивается к нему спиной и убирает волосы. — Помоги мне ее надеть. Обещаю не снимать. Будет моим трофеем до конца жизни.       — Подарком, — поправляет Чу Цзыхан, застегивая цепочку у нее на шее, слегка касаясь кожи. Как только он отстраняется, Кай тут же накрывает это место ладонью.       — Сама решу.       — Как скажешь.       — Эй, подожди! Приходи потом снова, ладно?       Чу Цзыхан оборачивается.       — Ладно. До скорого.       Радость от ее улыбки еще долго его не отпускает. Кулон неизменно висит у Кай на шее, куда бы она не пошла. Неделю спустя Ноно застает их за весьма необычным занятием.       — «Извините, как пройти к центру города».       — «Извините, как пройти к центру города?»       — Неплохо. Теперь закажи кофе.       Кай натыкается на его блок, уходит в защиту, прикрывая правое плечо, отвечает прямой атакой в его левое. Опять блок и ее защита уже в районе пупка. Удар в голову, оба плеча, живот. Так по кругу. Снова и снова. Задумавшись, Кай не сразу правильно проговаривает текст.       — Ты поняла, что только что сказала?       — Не совсем. А что?       — Ты перепутала слова. Нужно было сказать «кофе», а ты сказала «сожаления». Они созвучны, попробуй снова.       — Мне, пожалуйста, чашку сожалений.       — Опять неправильно. Еще раз.       — Да зачем? Я вообще его не пью, — проворонив удар, Кай останавливается, уже спокойнее и медленнее. — Мне, пожалуйста, чашку… к-о-ф-е?..       — Лучше. Спроси, где туалет.       — Очень жизненная тема, — взглянув украдкой в лежащую у края матов тетрадь, она бегло произносит:       — Где здесь туалет?       — Хорошо, — Чу Цзыхан вспоминает другие повседневные фразы. — Счет, пожалуйста.       — Счет, пожалуйста.       — Я хочу съесть баоцзы.       — Я хочу съесть грибные споры.       — Ну надо же! Какое зрелище.       Ноно, чей голос ворвался в зал раньше нее самой, изображает сердечки и беззвучно шевелит губами: «Какие вы милые». Чу Цзыхан отвлекается на долю секунды. Тяжелый кулак впечатывается ему в челюсть, сопровождаемый сухим, подозрительным хрустом. Что-то маленькое и белое звонко подпрыгивает по полу. В рту чувствуется привкус крови. Проведя языком, он обнаруживает потерю зуба.       — Прости, прости меня, Цзыхан! Прости, пожалуйста! Я правда не хотела! Только не подавай на меня в суд, я тебе новый зуб куплю. Два! Если понадобится — три! Подожди, не умирай, все будет хорошо, у тебя еще вся жизнь впереди, рано вешать нос. Как же мне за тебя страшно, прости пожалуйста.       Чу Цзыхан сидит на кушетке с ватным тампоном во рту и молча терпит пульсирующую, как красная кнопка тревоги, боль.       — Ну и ну, — бормочет врач, осматривая повреждение. Откуда-то совершенно неожиданно возникает Цезарь. Скучающим взглядом окидывает кабинет и сочувственно приобнимает Кай.       — Тише-тише, успокойся. Заживет, нечего по нему слезы лить. Что должно было случиться — то случилось, — по-умному заявляет он, демонстрируя крестик на шее. — В жизни иногда бывает, что плохие поступки возвращаются бумерангом. Чу Цзыхан явно сделал что-то, чем заслужил такую травму. Что-то очень плохое, например, порчу чужого имущества.       Намек в последнем предложении невозможно не уловить. Кай отмахивается.       — Еще раз прости.       — Да ладно, пусть отдыхает. Мы тут все носимся с подготовкой к регате, а он прохлаждается. Завидую тебе, Чу Цзыхан. Удобно быть новичком — ответственности никакой, красота. А вот меня заставляют работать…       Чу Цзыхан гневно щурится, прикидывая, чем бы швырнуть в Президента Студсовета, бессовестно спихивающего все задачи на старшего помощника. Пакет со льдом подойдет. На плечо Гаттузо угрожающе опускается ладонь.       — О, Цезарь, хочешь, я тебе тоже больничный организую? Изобью так, что ни одной целой косточки не останется. Будете отдыхать вместе.       Кай решительно двигается на него. Цезарь пятится.       — А, нет… спасибо, — и ловко уворачивается от покушения на труд его личного дантиста.       — Иди сюда!       По кабинету начинается совершенно нелепая погоня. Цезарь прячется между кушетками, Кай размахивает кулаками. Давление Чу Цзыхана стремительно ползет вверх.       — Убфирайтись.       Кай перелетает через стул, Цезарь ныряет за ширму. Оба замирают.       — Чего-чего? Мы тебя не расслышали.       — На этот раз не «королевское» мы, — подмечает она.       — Вон отсюда, живо! В медпункте нельзя кричать! Быстро пошли, чтобы я вас здесь больше не видел!       От яростного рева главврача эффект как от плюющегося огнем дракона: мгновенная капитуляция и сверкающие пятки в коридоре. Чу Цзыхан утомленно откидывается на подушку. Впереди операция, отпустят его не скоро.       Карма. Злая, вездесущая карма.