Между небом и землей

      Аквамариновые отблески тонут в зыбком серебре, распадаясь под толщей воды. Свет струится тончайшими нитями, словно перламутровая пыль, и гаснет, не достигая дна. Пространство обволакивает плотным коконом, создавая обманчивое ощущение опоры, но стоит опустить взгляд и кажется, будто смотришь в бездну.       Волосы Ноно колышутся, как водоросли в безветрии. Она плавно запрокидывается, совершает ленивый кувырок и замирает, глядя на далёкую поверхность. Изгибаясь всем телом, она позволяет глубине запечатлеть на себе несколько поцелуев — на ярко-малиновых устах, на кончиках пальцев и один — в её ледяном сердце.       Чу Цзыхан смотрит в густую синеву, сомкнувшуюся вокруг Ноно, и подплывает ближе, жестом давая понять — пора.       «Ещё немного», — она отмахивается и вновь ускользает. Отдаваясь воде без остатка, кружится в невесомости с закрытыми глазами. Страшнее утонувшей ведьмы, прекраснее морской нимфы. Абсолютная тишина стирает границы, и её движения становятся почти иллюзией — призрачно-сладкой, как сон, который невозможно удержать.       Он выныривает, хватает воздух и снова уходит под воду. Чу Цзыхан повторяет это раз за разом, пока Ноно наконец не решает подняться.       — Сколько? — по-деловому осведомляется она.       — Шестнадцать минут, — без маски и кислородного баллона.       Они плывут к берегу, где уже собрались остальные первокурсники. Март обманчиво тёплый; солнце щедро льёт свет, но ветер упрямо напоминает о том, что в горах он свободнее самой резвой птицы. На сегодня студентов отпускают, и члены Студсовета с явным предвкушением переглядываются, думая о банях Нортона. Привилегия, доступная только им, — Ноно не упускает случая напомнить об этом, бросая через плечо лукавую улыбку с прищуром, приглашает — и тут же отказывает.       Чу Цзыхан задерживается у причала, разговаривает с однокурсниками, но взгляд его остается прикованным к неподвижной длани озера. Где проходит та черта, что отделяет древний ужас перед неизвестностью, таящейся в бездонной пучине, от покорности и молчаливого принятия неизбежного, сродни принятию смерти?       — Здесь.       Преподаватель выгибает бровь, испытующе глядя на неё. На панели мигают синие и красные точки с обозначением союзника и противника. Рядом открыты досье с профилями «персонажей» симуляции, их выдуманные привычки, принятые решения и поведенческие шаблоны. Командиры отмечены отдельно. Студентов проверяют на умение составить стратегию по уничтожению противника, и после того, как будут высказаны предложения, симуляция запустит процесс. Ноно указывает на не самую выгодную позицию и её тут же пытаются заткнуть.       — Поясни, — требует профессор Манс.       Ноно накручивает локон на палец, пробегается глазами по открытому досье и зевает.       — Мы спускаемся вниз. Занимаем карманы в склоне — там есть естественные укрытия. Часть остаётся позади, вне зоны прямого обстрела.       — Это ловушка, — шипит студент из её команды. — Нас просто расстреляют сверху.       Под партой она наступает ему на ногу.       — В этом и смысл, — она касается панели, разворачивая профиль вражеского командира. — У него склонность к доминирующим позициям, высокая агрессия и низкая терпимость к затяжным манёврам. В прошлых симуляциях он трижды выбирал высоту, даже когда это было рискованно. Он не станет ждать или обходить, а займёт гребень и начнёт давить сверху, чтобы закончить бой сразу.       — И? — подгоняет преподаватель.       — Склон там рыхлый, с прослойками сланца. — Ноно кивает на карту. — Один-два точных залпа и начнётся обвал. У нас в арсенале гранатомёты РПГ-7. Мы предоставим врагам идеальную возможность атаковать, а затем лишим преимущества в позиции. Когда склон сойдёт, строй рассыплется. Те, кто уцелеет и попытается обойти, попадут под огонь группы в тылу. Остальные окажутся внизу и станут лёгкой мишенью. Запускайте уже, — она в предвкушении откидывается на спинку стула.       Чу Цзыхан скептически относится к любым видам случайных совпадений, но симуляция ведёт себя ровно так, как предсказала Ноно. Её способности к профилированию превосходят самые смелые предположения. Тем настойчивее возникает вопрос, почему она отказалась от аналитического класса — и вместе с ним непроизвольная досада от такого расточительства. Впрочем, возможно, именно так и выглядит справедливость.       — «Талантливый человек не обязан быть талантливым во всём», — на стрельбище Ноно с явным удовольствием цитирует Альберта Эйнштейна, как-то слишком довольно замечая, что с винтовкой Чу Цзыхан обращается ещё хуже, чем со словами. Сама она соревнуется в меткости со Сьюзи — они идут вровень, подогревая друг в друге азарт. Их обмен любезностями похож на прелюдию к чему-то более острому. Учитывая, что они соседки, остаётся только догадываться, что происходит, когда они остаются наедине.       Неприличных жестов, которыми можно выразить всё то, что обычно строчат про них в еженедельнике, оказывается не так уж много. Преподаватель по языку жестов советует тренироваться перед зеркалом, пересказывая самому себе истории, книги или новости института. Последние, впрочем, иначе как сплетнями и не назовёшь. Даже при продвинутом оборудовании и виртуальном помощнике Нормы студентам выдают увесистый словарь; курс языка жестов обязателен для всех, не только для дайверов. На базовое освоение уходит около трёх-шести месяцев, и затягивать с этим настоятельно не рекомендуют. Чу Цзыхан на пару с Эриком делятся успехами в полной тишине.       Давление скачет, то падая, то взмывая к пределу, и удержать середину оказывается труднее, чем казалось. Погружения оставляют после себя вязкую тоску. На глубине ста шестидесяти футов Чу Цзыхан смотрит вверх, где свет мерцает бледным пятном. Толща воды нависает над ним, давит всей своей массой. Даже сквозь навороченный гидрокостюм он ощущает её вес — ту самую силу, что способна смять корпус батискафа, как жестянку.       Вода обманчиво мягкая на поверхности, но в глубине она безразлична и неумолима. Она точит камень, рушит берега, стирает города и, если нужно, просто сжимает. И всё же она не страшнее своей противоположности. Там, где её не хватает, земля трескается, жизнь высыхает, воздух становится таким же тяжёлым, только уже от пыли и жары. Засуха убивает тише, но не менее верно.       Природа не знает жалости. Она не делает различий ни между видами, ни между эпохами. Мамонты, люди, даже драконы для неё лишь временные формы, одинаково уязвимые перед её равнодушной силой.       Чу Цзыхан прокручивает в голове простую и оттого особенно тяжёлую мысль — в масштабах мира он крохотен, почти неразличим, не значительнее звезды среди бесчисленных таких же, как он сам. Но именно поэтому хочется гореть ярче, живее и сильнее, — чтобы хотя бы на мгновение вырваться из общего потока и изменить хоть что-то в этой огромной, но равнодушной Вселенной.       Яньлин откликается на его призыв. Он ревёт в ответ, требует быть услышанным, умоляет не сдерживаться, придать ему форму и найти выход. Но Чу Цзыхан держит себя в руках. Намеренно возвращаясь ко дню, когда его беспомощность стоила жизни тому человеку, его лицо не меняется. Он удерживает эмоции, пока внутри разрастается пламя. Он кормит своего внутреннего демона сожалениями и болью, — отнюдь не телесной, её было бы недостаточно. Этому «нечто», что спрятано в самом потаенном месте его души, мало плоти и крови. Ему нужна вина, злость от утраты, обращённая в свою же сторону. И чем ярче разгорается пламя ненависти, тем незаметнее становится сам Чу Цзыхан, смиренно отдавая голос тому, что постепенно взращивает внутри себя.       Активируя яньлин, он погружается в образ холодной пучины Нибелунга, где шевелится нечто лишённое жизни и всё же жадное до неё. Она отвечает ему вспышкой — столб пламени взмывает вверх с силой, сравнимой с мощным взрывным зарядом, и сокрушительный выброс энергии оставляет внутреннего демона довольным.       В качестве вишенки на торте для ненасытной твари Шнайдер кладёт перед ним пустой бланк.       — Пиши завещание, — командует он.       Щёлкнув шариковой ручкой, Чу Цзыхан понимает, что разрушать куда проще, чем создавать. Намного труднее выстроить хотя бы несколько строк, чтобы они имели смысл и вес.       Если подумать, это действительно всё, что может от него остаться.       Прохладным туманным утром вертолёт заводится, вздрагивая всем корпусом и чуть ли не сбивая с ног потоками воздуха.       — Сегодняшняя миссия имеет сложность ранга «С». Вам будут выданы бронежилет, баллистический шлем со встроенной гарнитурой и пистолеты Glock 17. Характеристика: ёмкий магазин, надёжны и эффективны на ближней дистанции. Отдача минимальна, уровень шума понижен. Использовать только в крайнем случае, — раздаётся в наушнике голос Нормы. — Высылаю вам план действий. Внимательно ознакомьтесь с деталями задания. Напоминаю, что ваша страховка жизни зарегистрирована в исполнительном бюро.       Они пересекают горы и выходят к морю. Внизу пена колышется на волнах, вытягиваясь в ломкие узоры, похожие на кружево. С высоты всё кажется меньше.       Чу Цзыхан настоял на участии в реальной операции в рамках учебной практики. Шнайдер, одобривший его кандидатуру, сидит рядом неподвижным изваянием. Руки покоятся на папке в позе, схожей с молитвенной. Стальные каркасы, имитирующие кисти, закреплены поверх высохших пальцев, создавая опору, позволяющую ими двигать. Ложная видимость того, что Конрад цу Шнайдер всё ещё способен действовать, вызывает больше жалости, чем то, что Чу Цзыхан не удосужился написать, какие похороны хотел бы получить в случае своей кончины. После выпуска, он, возможно, придумает. Пока же умирать в его планы не входит.       Они начинают снижаться задолго до того, как на горизонте появляется цель, и высаживаются за две морские мили до неё. Норма глушит внешний шум.       — Объектом является прибрежный складской комплекс. Используется как перевалочный пункт. Предположительно — контрабанда драконьих останков. Приоритет — задержание. Ликвидация только при угрозе.       На внутреннем дисплее вспыхивает план здания с корпусами, переходами и лестницами. Красные метки медленно движутся.       — Уточнение. Один из объектов демонстрирует аномальные показатели. Вероятность наличия яньлина высокая. Предварительной классификации нет. Просьба воздерживаться от поспешных действий и тщательно оценивать ситуацию.       Ветер с моря режет лицо солью, принося запах тины и ржавчины. Волны бьются о бетонные сваи, склад выглядит пустым. Старший из исполнительного бюро с коротко стриженными висками приветствует Чу Цзыхана рукопожатием, оценивающе, без малейшей снисходительности. Остальные агенты лишь кивают. Сегодня его задача больше наблюдать, чем действовать, а они будут следить за каждым его шагом.       Они добираются до склада и разделяются на две группы, расходясь по разным входам. Внутри стоит полумрак, пахнет топливом и плесенью.       — Шесть целей внутри. Двое на втором уровне, трое в центральном зале, один у выхода. Аномальная цель в офисе с северной стороны. Высокая вероятность вооружённого сопротивления.       Ветер воет через щели, лестница протяжно прогибается под весом.       — Цель №3 смещается, три метра вправо, за контейнером.       Старший сигналит стоп, затем двумя пальцами указывает обход. Контрабандист появляется из-за угла и один из агентов мгновенно перехватывает его, заламывая руку прежде, чем тот успевает достать оружие.       — Двое противников на втором уровне. Один с автоматом.       Чу Цзыхан и ещё один агент осторожно продвигаются вперёд. Лестница скрипит под ногами, и ему приказывают замереть на середине. Секунда. Другая. Противник поворачивается спиной. Следует сигнал для движения. Они взлетают вверх. Борьба длится недолго. Чу Цзыхан перехватывает врага, ломая тому кость. На контрабандистов надевают наручники.       — Двое задержаны. Сообщите обстановку, приём.       По радиоканалу проходит непродолжительное шипение.       — Трое обезврежены, — подтверждают агенты с другого конца.       — Аномальная цель перемещается. Второй уровень, центральный коридор. Держать дистанцию.       Они добегают до двери. Чу Цзыхан врывается плечом и мгновенно видит, как противник спрыгивает через брешь в стене. Они прыгают следом с высоты восьми футов, приземляясь на песок. Беглец уходит вглубь контейнерного ряда, но справа его уже перехватывает вторая группа. Он резко разворачивается, меняет направление и в следующий момент рассыпается на десятки копий. Фигуры разбегаются, настоящий исчезает среди них.       — Подтверждение, — сообщает Норма с задержкой. — Яньлин определен. Порядковый номер семьдесят два, «Отражение духа», линия Повелителя Соли и Шторма. Позволяет создавать множественные проекции из воды с синхронизацией поведения. Требуется время на анализ, чтобы определить реальное тело.       — Он успеет скрыться, — обрывает командир. — Разрешаю открыть огонь.       Выстрелы разрывают воздух. Пули проходят сквозь копии и те распадаются брызгами воды, испаряясь в лёгкий пар. Иллюзии тают одна за другой. Пока основная группа ведёт огонь, Чу Цзыхану приказывают прикрывать тыл. Он уже собирается сменить позицию, когда боковым зрением ловит движение — одна из фигур уходит в сторону, обходя линию обстрела. Он дергает ближайшего оперативника и они следуют за ней.       Шум выстрелов постепенно остаётся позади. Между контейнерами становится тише. Пространство сужается до узких проходов и слепых углов. Осторожно перемещаясь, оба дышат ровно, хотя у Чу Цзыхана сердце бешено колотится. Впереди идёт старший агент, он замыкает. Сверху раздаётся выстрел. Оперативника разворачивает от ранения. Он падает, срываясь на глухой вдох. Чу Цзыхан отступает в укрытие. Солнце, вышедшее из-за облаков, режет глаза. Он обходит, двигаясь в направлении предполагаемой цели, выбирая безопасное место между собой и верхними уровнями контейнеров. Он успевает среагировать на атаку с высоты, уходит с линии огня, одновременно поднимая пистолет. Выстрел — и фигура исчезает в клубах пара. Он замирает и прислушивается. Снова движение сверху. Теперь гораздо ближе.       Фигура срывается вниз. Чу Цзыхан уходит из-под удара, стреляя в упор. На этот раз тело не распадается сразу, а дёргается и падает с тяжелым кряхтением. Сокращая дистанцию с намерением завершить захват, в лицо летит горсть песка. Его пытаются сбить с ног, но он уходит в бок и вслепую отмахивается. Рефлекс, доведённый до автоматизма и подогретый страхом, срывает с кончиков пальцев поток жаркого пламени. Он моргает, пытаясь вернуть зрение. Сквозь колючую пелену проступает корчащейся от боли силуэт, сорвавшийся в конвульсии и захлёбываясь душераздирающим криком. Чу Цзыхан тратит несколько секунд, чтобы протереть глаза. Подоспевают другие агенты.       — Фиксирую температурные отклонения… Анализ завершён, — заключает Норма. — Подтверждаю: настоящая цель идентифицирована. Совпадение сто процентов.       Контрабандиста вяжут. Остатки копий рассеиваются, оставляя после себя влажные пятна на песке.       Раненому оперативнику оказывают первую помощь. Вся миссия занимает не больше получаса, проносится стремительно, как отточенный до автоматизма сценарий в какой-нибудь видеоигре. Чу Цзыхан возвращается в Кассел и успевает к обеду. Отныне, задерживая взгляд на старшекурсниках, он невольно проникается к ним еще большим уважением. Институт позиционируется как военное училище, и первая официальная миссия становиться своего рода крещением.       За семь месяцев Чу Цзыхан узнал больше, чем смог бы найти в любых энциклопедиях. Как и любой мальчик, в детстве он мечтал быть героем, но одно дело — мечты, и совсем другое — вырасти и действительно стать исполнителем чужих приказов. Казалось бы, столь большая ответственность должна приносить восторг, ощущение власти над жизнью и собственной значимости, но Чу Цзыхан не позволяет себе за это зацепиться. Вопреки тому ребёнку, который когда-то стремился быть лучшим, он не придаёт случившемуся особого значения. Он вырос.       Мальчик, из одиночества читающий книги в пустом классе, остается обделенным.       Кассел легко предоставляет ощущение дома. Студенты, скучающие по родной культуре, тянутся в национальные клубы, но Чу Цзыхан не чувствует потребности возвращаться к корням и делить с кем-то ностальгию по баоцзы и жареным тараканам. Китайцев в институте так много, что их культура давно стала частью самого Кассела — вторым языком и одной из доминирующих сред.       Если углубиться в историю, всему находится объяснение. Китайские императоры неслучайно называли себя потомками драконов. После поражения Нидхёга многие из них ушли на запад, а их потомки встали во главе государств. Жадность, гордыня и ненасытность правителей лишь отражали их природу — так же, как драконы спят на сокровищах, окружённые тем, что считают своей собственностью. Люди для них были не более чем красивыми вещами. Практика гаремов с тысячами женщин, прочно укоренившаяся в династиях, сделала Китай местом с наибольшим числом гибридов.       Профессор Гудериан, являющийся выпускником Гарварда со степенью по скандинавской и китайской истории, одержим идеей найти последнего прямого потомка Нидхёга. Четыре Императора остаются его наследниками, однако, согласно предположениям, основанным на пророчестве, дракон именно переродится благодаря оставленному где-то в безопасном месте ДНК — и тогда новое воплощение проявится в виде исключительно сильного гибрида. Гуд развивает гипотезу, что драконы, прошедшие ритуал Расщепления, запускают цикл заново, сохраняя себя в генетической форме. Его предположение подкрепляет известная теория о том, что они способны менять пол и откладывать яйца, из которых после их смерти происходит новое рождение. Профессор с блеском в глазах объявляет тему реферата: «Обоснование бесполости Императоров-Драконов».       Чу Цзыхан тянет до последнего. В поисках хоть какой-то обоснованной аргументации он спускается в подземные парники института.       — Внутрь запрещено проносить еду, хлопушки, петарды, любые колющие-режущие предметы и фотоаппараты со вспышкой. Если у вас есть что-то из перечисленного, прошу оставить в камерах хранения, — голограмма Нормы возникает в полный рост. Полупрозрачные волосы ложатся на белоснежное платье, взгляд — внимательный, доверчивый, отчего-то совсем как живой. Если попытаться её обмануть, поверит ли она? Проверять Чу Цзыхан, разумеется, не собирается. Он прикладывает студенческий пропуск к панели. Пуленепробиваемые двери бесшумно раздвигаются, выпуская навстречу влажный тропический воздух.       — Приятного времяпровождения.       Небольшой водопад, срывающийся в искусственное озеро, тихо шумит. За стеклянными стенами террариумов шевелятся змеи, в их числе королевские кобры, амазонские анаконды, ботропсы, мелкие ядовитые виды. Вараны и гекконы в клетках с ультрафиолетовыми лампами. В отдельном бассейне неподвижно лежит пара крокодилов. Чу Цзыхан сверяется с навигацией и сразу уходит в боковой сектор к резервуарам с животными, у которых отмечена нестабильная биологическая структура.       Бородатая агама-адаптант, выведенная на основе австралийских пустынных агам и завезённая в Кассел по программе межинститутского биообмена, лежит себе на теплом камне и не двигается. При резком изменении температуры инкубации и гормонального фона особь может переходить в функционально-нейтральное состояние, подавляя половую экспрессию. Кайман, доставленный из болотных лабораторий Южной Америки, относится к списку особей, отобранных по признаку редкой эндокринной аномалии. В случае продолжительного одиночного содержания и изменений плотности популяции у них фиксируются сбои половой дифференциации потомства. Нечто похожее наблюдается у змей-аспидов, при длительном отсутствии партнёра они способны запускать обратную репродуктивную перестройку, переходя между мужскими и женскими гормональными профилями.       Драконы, как и рептилии, бывают разных видов — ползучие, водоплавающие или живущие под землёй. Некоторые ящерицы способны плеваться ядом, змеи — вырабатывать его в специализированных железах, расположенных в области верхней челюсти. По протоканалам яд поступает к клыкам и при укусе впрыскивается в жертву, вызывая быстрый паралич или нарушение работы внутренних систем. У драконов также фиксируется собственный тип токсина, и, согласно данным института, противоядия от него не существует. Его воздействие носит системный характер и нарушает саморегуляцию организма на уровне клеточной памяти. Яркая окраска у рептилий нередко рассматривается как сигнальный признак — предупреждение о токсичности или маскировочная адаптация. В рамках драконьей теории подобные паттерны иногда трактуются как косвенное свидетельство общего эволюционного происхождения.       Рядом с отделом лягушек расположен просторный зал. На входе висят несколько предупреждающих табличек с описанием содержимого. Внутри почти нет свободного пространства, оно напоминает узкий стеклянный туннель, как в океанариумах, где каждый вошедший виден как на ладони. Посередине стоит стул, явно притащенный из диспетчерской.       Заметив посетителя, Кай быстро прячет упаковку вяленых колбас в карман форменных штанов и прикрывает разложенными записями.       — Не вздумай угостить Анну, я пожалуюсь Норме.       — Держишь меня за дуру? — она закатывает глаза. — Её кормят отборной телятиной и детёнышами бегемота на десерт. Куда ей мои объедки?       — Слышу зависть в голосе.       Анна Конда, длинной в тридцать шесть футов, спит, не обращая на них ни малейшего внимания. Диаметр тела — около двух с половиной фута. Обхват челюстей составляет почти четыре; достаточно, чтобы заглотить крупного оленя целиком без значительного растяжения связок. Сила укуса оценивается примерно в шесть тонн. Привезена из прибрежных регионов Колумбии, зоны постоянных паводков и болотных разливов.       Читая записи по мере их появления, Чу Цзыхан диву дается, насколько у Кай неряшливый почерк. Он выглядит хуже, чем если бы курица писала левой лапой — будто первоклассник, впервые взявшийся за карандаш. Но, справедливости ради, Кай дотошно фиксирует данные, старательно выводит строки, добавляет транскрипцию и делает схематичный рисунок челюстного аппарата. Отложив карандаш, она разминает кисти и тянется в карман за лакомством.       — Уйди. Ты мешаешь.       — Никогда бы не подумал, что тебя бесит, что я просто дышу.       — Слишком громко, — она тянется к коктейлю у ножки стула и делает глоток через трубочку с характерным бульком. — Не могу сосредоточиться.       — Да неужели, — проговаривает Чу Цзыхан. Змея поднимает массивную часть тела, медленно выпрямляется и смотрит прямо на них. Взгляд неподвижный и оттого тяжелый. Глубоко посаженные глаза выражают заинтересованность. Она высовывает язык и двигается вдоль стеклянной стены, перетекая из одного края гигантского террариума к другому. Самая близкая родственница титанобоа, выловленная в Амазонке. Нынешний уровень кислорода в атмосфере не позволит ей достичь размеров предка, но даже в ограниченных условиях она остаётся существом, которое не должно жить в открытой среде. Такие находки не показывают публике.       Не намереваясь задерживаться здесь ни секунды дольше, Чу Цзыхан разворачивается — при виде змеи у него волосы на спине встают дыбом. Кай остаётся. По регламенту, судя по времени инструкций, скоро кормление.       Немного побродив среди скелетов и законсервированных детёнышей драконов, Чу Цзыхан возвращается в общежитие. В весеннем семестре он набрал много новых предметов, связанных либо с генетикой, горячо любимой профессором Гудерианом, либо с практическим применением способностей гибридов. На первом занятии по методам использования яньлина мадам Элоиза радушно приветствует студентов. Её уроки открыты для первокурсников и второкурсников, и Цезарь, разумеется, не упускает случая продемонстрировать главное достоинство курса — помимо красоты мадам — собственное божественное лицо.       Яньлины рождаются из резонанса слов и драконьей крови. Мадам отмечает, — самим драконам не требуется произносить заклинания, чтобы использовать силу. Для них подобное состояние естественно. Безмолвная активация доступна лишь немногим гибридам, что связано ни столько с талантом или родословной, сколько с точностью внутреннего контроля. Применяя яньлин, гибрид фактически отдаёт приказ самому себе, и драконья сторона автоматически подчиняется, почувствовав зов крови, что запускает нужную реакцию тела. Цезарь резонно замечает, что управление во многом напоминает верховую езду. Лошадь чувствует сигналы и подчиняется, но чтобы она действительно слушалась, необходимы выучка и властный, уверенный тон.       Мадам Элоиза отчасти соглашается. Как и в управлении лошадью, здесь важно не только подать сигнал, но и чётко сформулировать приказ — произнести его вслух или хотя бы ясно «услышать» внутри себя. Без отклика команда остаётся пустой. Произносить слова проще, и от студентов не требуют невозможного. Сначала голос, и только потом попытки научиться молчаливому управлению.       То, что Чу Цзыхан однажды случайно вызвал пламя, Шнайдер списывает на стрессовую ситуацию и не требует от него отказываться от занятий мадам.       — Все присутствующие постигли основы под руководством личных кураторов и получили разрешение на изучение более продвинутых заклинаний, — говорит она. — Мой предмет предназначен для тех, кого интересует применение драконьего языка не столько в военной, сколько в специализированной сфере.       В качестве первого задания студентам предлагается придумать способ увековечить свой яньлин — метафорически или физически.       Одинаковые яньлины имеют одно и то же заклинание активации. Сам всплеск возникает без усилий, но удержать его и придать оболочку для конкретной задачи каждый должен самостоятельно. Из множества формул, схем и шаблонов студенты собирают собственные конструкции, вырабатывая индивидуальный стиль. Те, кто выбирает направления, связанные с медицинским применением яньлина, начинают обучение ещё на подготовительных курсах и продолжают его вплоть до выпуска.       Студенты, пришедшие на зачёт, заметно нервничают. Никто не горит желанием открывать парад неуверенности и заученных, будто стихи, заклинаний. Все предпочитают стратегию выжидания и искренне надеются, что их имя не будет выбрано методом случайной бомбардировки.       Ну или не все.       Цезарь, принципиально обозначивший, что будет либо первым, либо последним, учтиво уступает Кай, вызвавшейся одновременно с ним.       — Дамы вперёд, — улыбается он.       Она подтаскивает к центру класса кусок меди, ставит его перед собой и опускается в позу сэйдза. Выравнивает дыхание. Сосредотачивается.       — Меч, заточенный в камне, становиться оружием лишь в руках достойного. Руда примет облик хозяина.       Много-много раз повторяя одно и тоже, её голос становится сиплым. Металл нехотя откликается. Поверхность идёт острыми затупами, теряет плотность, края дрожат. Кажется, что заготовка распадётся на фрагменты, но Кай удерживает её цельной.       Она не приказывает, а просит. Проходят минуты.       Из носа начинает идти кровь.       Металл сжимается, вытягивается, складывается и снова расходится. Из бесформенной массы постепенно проступают очертания. Кай завершает свое творение, смастерив миниатюрную копию себя, застывшую в той же позе.       — Очень хорошо, — хвалит мадам.       Остальные потихоньку подтягиваются. Чу Цзыхан с любопытством наблюдает за очередью, ожидая Сьюзи. Она приносит мешок железного песка, перемешанного с мелкими камнями.       — Меч, заточенный в камне, становится оружием лишь в руках достойного. Заклинаю именем своим — запечатли в памяти мою волю.       Пыль поднимается вихрем. Сьюзи неторопливо обходит своё полотно, меняет детали, вытягивает линии, смещает акценты, сглаживает изломы. Её голос течёт ровно и мягко, строчка за строчкой ложится на материю. Железный песок откликается дрожью, частицы собираются в сложный узор, удерживаемый не усилием, а самой идеей. Гравитация перестаёт быть законом и становится лишь вопросом интерпретации. Перед ней возникает абстрактный арт-объект. На вид хрупкий, но безупречно устойчивый изнутри.       На фоне неуверенно вылепленной, кривоватой фигурки работа Сьюзи выглядит ещё удивительнее. Кай исчезает так, как умеет только она — вычёркивает себя из повествования, как по велению волшебной палочки. Под бурные аплодисменты, адресованные чужому успеху, она покидает аудиторию. Чу Цзыхан предпочел бы не замечать ни её ухода, ни выступивших на щеках слёз.       У него самого всё идёт совершенно не по плану. Подсмотрев идеи у других носителей огненных яньлинов, Чу Цзыхан собирается ограничиться малым — зажечь несколько свечей с примесью минералов, чтобы добиться разноцветного пламени. Заканчивается эксперимент взрывом. Огонь срывается с границ и быстро разрастается. Студентов спешно эвакуируют.       — Смею предположить, Чу Цзыхан хотел донести — его сила настолько велика, что страх перед ней должен оставить глубокий след в наших сердцах, — томно произносит Цезарь, вытирая лицо полотенцем. — В том числе на нашей одежде.       Не иначе как глумясь, под конец череды блеклых демонстраций он распоряжается принести кейсы с пистолетами, стреляющими оглушающими пулями, мелкие топорики, молотки, серебряные ножи из столовой и, в довершение, — ящик помидоров.       — В моей семье, веками занимавшейся охотой на драконов, поощряются аристократичные увлечения. Особенно ценятся танцы — в них я, смею заметить, весьма хорош. Вы когда-нибудь слышали о калабрийской тарантелле? — уловив заинтересованность, он продолжает: — В её основе лежат боевые искусства. Танец считается парным, но я предпочту не выбирать партнера, а дать шанс каждому желающему поучаствовать. Тому, кто сумеет попасть в меня любым из предложенных предметов, я лично вычищу ботинки.       Цезарю на руку то, что остаток занятия проходит на улице. Он отправляет несколько сообщений и просит студентов выстроиться в широкий круг. Сам становится в центр. Запускает обратный отсчёт на телефоне и бросает его на траву.       — Начинайте, как только услышите музыку, — он повязывает платок на глаза.       Тиканье таймера сгущает ожидание. Цифры на экране уменьшаются, и вместе с ними комом в горле сжимается напряжение. Нетерпеливым перешёптываниям не удается скрыть скрип и стуки — кто-то перебирает ножи, кто-то проверяет хват. Пистолеты заряжаются.       — Тёмный ветер, стань глазами моими. Полное покрытие.       Если бы единоразовое колебание звука можно было увидеть, оно выглядело бы так же — плотная волна, расходящаяся от источника тонкой плёночной вибрацией. Чёрно-бордовой, объёмной, на вид вязкой, хотя и не на ощупь. Она накрывает пространство, словно колпаком, под которым всё живое оказывается в изоляции. Классическая музыка с гитарными переливами задает весёлое настроение.       В Цезаря летит первый помидор.       Он переносит вес с носка на носок, вычерчивая круг. Быстрые полуповороты перетекают в скользящие шаги, надламываются резкими остановками — и тут же рождаются новые движения. Корпус остаётся безупречно прямым. Цезарь уклоняется не рывками, а плавными поворотами.       Дальше — быстрее. Лезвие ножа рассекает воздух там, где мгновение назад была его ладонь, он смещается лёгким, декоративным шагом. Не избегает — переигрывает. Тарантелла задаёт дробный, нарастающий темп, и Цезарь полностью ему подчиняется. Ступни отбивают чёткий ритм, пятка касается земли с сухим щелчком, корпус разворачивается, рука описывает дугу — не для того чтобы увернуться, а как часть композиции. Цезарь играет с дистанцией, позволяя предметам подлетать ближе, чем следует, лишь затем, чтобы в последний момент уйти, оставив за собой пустоту и укол разочарования. Не он торопиться — это они запаздывают.       С каждым мигом движения становятся свободнее и манернее. В мелодии есть нечто лихорадочное, почти безумное, и он доводит себя до предела: вращается, замирает, снова срывается в повороты, создавая иллюзию, что у него бесконечный запас дыхания и времени. Цезарь остаётся недосягаемым.       Музыка заканчивается.       — Благодарю за участие, — произносит он, кланяясь. Яньлин рассеивается. Воздух сразу возвращает себе глубину, звуки наваливаются разом, многослойно, беспорядочно. Взявшиеся из ниоткуда члены Студсовета осыпают Цезаря лепестками роз. Чу Цзыхан прикрывает уши. Полное покрытие усиливает восприятие внутри и подавляет внешний шум. Ставший полной неожиданностью, образовавшийся гомон бьёт по слуху, как обезьяна, устроившая симфонию на тарелках.       Семья Гаттузо — известный дворянский род из Италии. В их истории было семь или восемь герцогов, но ни один так и не приблизился к итальянскому престолу. Гаттузо всегда считали, что их династия обязана произвести на свет императора. Чу Цзыхан ловит взгляд льдисто-голубых глаз — острый, чуждый сияющему выражению лица, с которым тот, казалось бы, вообще не должен иметь ничего общего. Великолепно выглядящий, с гордой осанкой и золотистой гривой, рассыпанной по плечам, Цезарь, вероятно, никогда не станет императором. Ему этого не надо.       Он уже стал властителем их внимания — и добровольно отданных в его подставленные ладони сердец.       Факт, вызывающий внутреннее раздражение и куда более ощутимую личную неприязнь. Цезарь — самодовольный засранец с безлимитной картой, по всей видимости, намертво вмонтированной в самое неудобное для спокойной жизни место, из-за чего он органически не способен тихо сидеть в банях и не высовывать оттуда свой аристократический нос.       Совершая пробежку вокруг озера, Чу Цзыхан замечает на берегу Кай, яростно швыряющую камни. Чтож, в метании булыжников ей явно нет равных. Такие люди, как она, после пары минут крика и избиения воображаемой боксерской груши обычно возвращают себе душевное равновесие. Чу Цзыхан так не умеет. Он подходит, ничего не говоря. Накричавшись на куски ни в чем не повинного гранита, Кай плюхается на песок. Выбрав безопасную дистанцию, он садится тоже, молча выбирает плоские камни и запускает блинчики по воде.       — Не расстраивайся, — говорит он, пока она, обняв колени, утыкается в них лбом.       — Я не расстроена, — бурчит она и наугад швыряет в воду горсть песка. Поверхность вздрагивает, но быстро возвращается в состояния покоя. Из всех первокурсников только Кай отказалась от погружений. Чу Цзыхан не лезет с расспросами — из понимания, что не все причины нуждаются в озвучивании. У кого-то это травма, оставшаяся после первого неудачного опыта, у кого-то — смерть близких, а у кого-то незакрытые гештальты и гордость, которая упрямо продолжает мешать жить даже тогда, когда уже вроде бы всё давно доказано и достигнуто. И чем дольше Чу Цзыхан наблюдает за такими вещами, тем яснее понимает — вопросы в подобных случаях ничего не проясняют, а только делают тишину между людьми ещё более неловкой.       — Мне понравилась твоя статуэтка, — пытается он её подбодрить.       — Правда? — она оживляется и поворачивается к нему. — Почему?       Если он замнётся, она заподозрит неладное. Чу Цзыхан отвечает, как есть.       — Люблю минимализм.       Кай награждает его самым уничижительным взглядом из доступных человечеству и смежным видам, высовывает язык и щедро выплёвывает в его адрес концентрат словесного яда — с запасом, на случай повторного запроса и возможных осложнений.