Глава вторая. Выстрел.

             Реальность оказалась куда мрачнее, чем Элизабет могла себе представить. Аделин, облаченная в мешковатую футболку с пингвином Пороро и в кричащие рождественские носки, аккуратно складывала вещи в чемодан на кровати. Комнату же, заполонили размотанные рулоны туалетной бумаги.       Несколько лет назад Аделин пережила бунтарский порыв и коротко остриглась под мальчика. Элизабет до сих пор помнила ужас матери: сестра лишилась кредитки и театрального кружка, а каждый день в течение месяца ее преследовали полные негодования взгляды. Теперь эта стрижка превратилась в стильное удлиненное каре, но для Элизабет самостоятельная стрижка в этом доме навсегда осталась синонимом катастрофы.       Темно-синие стены, белая лепнина, золотые акценты – комната Аделин могла бы стать декорацией для модного шоу. Если бы не хаос, словно вывернутый наизнанку гардероб дизайнера. По стенам висели постеры известных театральных постановок. Трюмо завалено реквизитом: перьями, шляпами, маскарадными масками. Среди всего этого изобилия терялась гигантская бутафорская голова кота на кровати. Элизабет почти наверняка знала, что отец, не особо интересующийся жизнью сестры, оплачивал весь этот реквизит из школы драматического искусства. Его устраивало все, пока Аделин была "на своем месте". Он ее не понимал, как и она его.       Элизабет с тихим вздохом извлекла блузку из чемодана и направилась в гардеробную. Аделин, казалось, не замечала сестру, пока та не столкнулась с ней в дверях, когда младшая проходила мимо, нагруженная стопкой джинсов.       — Зачем тебе столько туалетной бумаги? — спросила Элизабет, аккуратно вешая блузу на плечики. Аделин лишь шмыгнула носом, не проронив ни слова. В последний раз Элизабет видела ее плачущей на похоронах бабушки, когда младшей было тринадцать. Сестра всегда казалась ей одним из самых сдержанных людей, которых она когда-либо встречала. Возможно, Аделин просто не любила проявлять эмоции на людях. Тревога тугим узлом свернулась в животе Элизабет, но она знала: к жалости сестра относилась так же, как к сентиментальным дорамам – то есть, презирала. Элизабет вытащила джинсы из чемодана и вернулась в гардеробную.       — Итак, куда ты собираешься сбежать? Какие страны? — спросила она, выхватывая из чемодана желтое бикини в горошек. — Куба? Саудовская Аравия? Северная Корея? Выбирай. — Сестры продолжали упаковывать и распаковывать, словно живой конвейер. Элизабет нахмурилась. — Ну, Северная Корея, пожалуй, поближе. Выбор у тебя не самый богатый. А вот Саудовская Аравия точно отпадает, если ты собираешься брать купальник, — заметила старшая, убирая бикини обратно в шкаф.       — Я поеду к бабушке в Марсель. — Аделин стойко уверила сестру. Та лишь усмехнувшись кивнула. — Ты уже встречалась с ним? — спросила младшая, кинув на кровать платье в горошек.       — Да.       — И куда мне запихнуть реквизит? — Брюнетка уперла руки в бедра и уставилась на небольшой чемодан так, словно только что осознала: он не тянет на сумку Мэри Поппинс.       — Думаю, реквизит должен остаться здесь.       Аделин сморщилась, словно вот-вот расплачется.       — Но я же люблю костюмы! — слезы хлынули потоком. — А как же Мистер Котяра? — Младшая подхватила гигантскую бутафорскую голову и поднесла ее к своему лицу.       — Не знаю, какие там правила на таможне Северной Кореи, но я бы поставила на то, что Мистера Котяру туда не пропустят.       — А на Кубу? — жалобно спросила сестра, плюхаясь на кровать.       — Там, пожалуй, шансов больше.       Аделин кивнула, словно услышала хорошие новости.       — У меня скоро постановка по «Алисе в Стране чудес». — Она перестала плакать и вытерла слезы.       — И кого ты играешь? — спросила Элизабет, про себя отмечая, что, конечно, не Алису. Сестра никогда не любила все это мейнстримное и блондинистое.       — Чеширского Кота. — Аделин улыбнулась.       — Да, это тебе идеально подходит. — Элиз направилась в гардеробную и вытащила черное платье на тонких бретельках, которое вполне сошло бы для любого официального приема. — Тебе лучше начать собираться. Почти все уже пришли.       — Намджун меня бросил, — спокойно произнесла Аделин. Элизабет смягчилась.       — Мне очень жаль.       — Он не понимает, почему я вдруг выхожу замуж, и больше не хочет со мной видеться. Похоже, он не так уж сильно меня любит, верно, Элиз? — Сестра подняла на старшую свои огромные карие глаза. Элизабет на мгновение замерла. Стоит ли сейчас объяснять Аделин, что такое рациональность, и попытаться смягчить удар, или лучше сразу «оторвать пластырь»?       — Да, — ответила она.       Аделин кивнула.       — Скоро спущусь.

* * *

      Элизабет спустилась на первый этаж по винтовой лестнице, направляясь к библиотеке, где, как она надеялась, сможет найти хоть какое-то уединение от шумного вечера. Сворачивая за угол, она внезапно врезалась во что-то плотное и теплое. Воздух вышибло из легких, и Элизабет, отшатнувшись, мгновенно поняла, с кем столкнулась. Ну да. Нервный огонек тревоги пронесся по телу. На этот раз они оказались не в шумном холле, полном гостей, а совершенно одни.       Чон Чонгук замер, а Элизабет сделала еще шаг назад, будто восстанавливая равновесие, хотя на самом деле просто отступала. Сработал инстинкт самосохранения. А брюнет, наблюдая за ней с тем отстраненным любопытством, с каким смотрят документальные фильмы о животных, не вызывающие особого интереса. Словно Элизабет была каким-то малозначительным биологическим видом, чье поведение требовало лишь поверхностного наблюдения. В одной руке мужчина сжимал телефон, и шатенка предположила, что он, вероятно, собирался сделать личный звонок, когда Элизабет так бесцеремонно вторглась в его пространство.       Коридор же больше походил на закуток за лестницей, прорезанный арками, создавая ощущение скрытого уголка. Несколько крупных горшечных растений, чьи листья казались бархатными в тусклом свете, скрывали его от основного зала, а зеленая стеклянная лампа на столике бросала тусклый, изумрудный свет, который, казалось, подчеркивал тени. Этого, впрочем, хватило, чтобы разглядеть искру недовольства в его глазах, которая, как ей показалось, вспыхнула ярче обычного.       — Ты будешь стоять здесь и пялиться, или дашь пройти? — голос был низким, ровным. Элизабет моргнула, пытаясь собраться с мыслями.        — Что если, буду стоять и пялиться? — огрызнулась Элизабет, прежде чем успела подумать, и тут же пожалела о сказанном. Такая грубость была ей совершенно несвойственна, никогда в жизни она не позволяла себе подобного. Желудок скрутило тугим узлом. Не выпуская телефон, мужчина провел большим пальцем по челюсти. Элизабет представила, как он делает это, обдумывая, как лучше расправиться с человеком. Он шагнул вперед. Шатенка отшатнулась, словно два одинаковых магнитных полюса. Чонгук опустил руку, в его глазах мелькнуло изумление. Неужели она его позабавила? Внезапно Элизабет остро осознала, что не хочет быть его игрушкой. И еще острее – что уже ею стала.       — А я думал, котёнок будет милым.       Откуда он знает? Она не могла понять, что на нее нашло, но вдруг почувствовала себя свободной от этого ласкового имени. Возможно, потому, что Чонгук никогда не знал ту девочку. Она хотела быть кем-то другим. Особенно для него, по какой-то необъяснимой причине.       — Что ж, вероятно, мы оба ошибались. Я думала, воспитанные люди обычно извиняются, когда врезаются в кого-то.       — Кто-то опять выдумывает и болтает беспричинно, — Мужчина сделал шаг вперед, Элизабет отступила. Спрятав руки в карманы, он окинул ее изучающим взглядом, словно пытаясь понять, можно ли ее съесть, как представителя иного биологического вида. Он прищурился, остановившись на её розовых каблуках.       — Мама сказала, вы вели себя как настоящий джентльмен сегодня в церкви.       — Я действительно себя так вел.       — Тогда разница лишь в том, в настроении ли вы быть джентльменом, господин Чон…       Он ничего не ответил, но спокойное выражение его лица, когда он поднял взгляд от ее каблуков, подтвердило догадку Элизабет.       — И, вероятно, сейчас вы им быть не хотите? — выпалила она, тут же осознав, что стоило промолчать. Их взгляды встретились. Чонгук медленно покачал головой.       Ну что ж.       Элиз упрямилась дольше, чем кто-либо мог ожидать, даже дольше, чем "котёнок". И теперь решила, что пора уходить.       — Ясно, ну… увидимся. — Самой нелепой фразы она и выдумать не смогла. Попытавшись обойти мужчину, но тут же почувствовала, как его пальцы впиваются в её руку. Хватка была подобна огненному кольцу. Ледяной страх смешался в венах с чем-то обжигающе горячим. Чонгук стоял рядом, и его рука на её руке стала единственной нитью, связывающей её с реальностью.       — Составь список хобби твоей сестры. Что она любит, что нет, размер обуви, платьев… всё, что посчитаешь нужным. Поняла?       — Поняла, — выдохнула она. Сколько жизней оборвала эта рука, сжимающая её запястье? Хватка оказалась не столько сильной, сколько непоколебимой – вырваться было невозможно. Она напомнила Элизабет, насколько она хрупка, как сильно нервничает и чувствует себя потерянной. Напомнила, что уйти она сможет лишь тогда, когда он сам её отпустит. Теперь он смотрел на неё с явным интересом. Сердце грозило остановиться, кожа горела. Чонгуку не стоило её трогать, кем бы он ни был – будущим мужем сестры или кем-то ещё. Папа́ мог выйти из кабинета в любую секунду, но господина Чона это, казалось, совершенно не волновало. А вот Элизабет волновало до дрожи, особенно после их недавнего разговора.       — Я отдам вам список в пятницу, на вечеринке в честь помолвки, — выдавила шатенка, пытаясь вырваться. Он не отпустил. Большой палец скользнул по её костяшкам, сбивая ритм её сердца.       — Я полагал, семья Ли может позволить себе кольца дороже пятидесяти тысяч вон.       Элизабет бросила взгляд на украшение на своём среднем пальце, украшенное круглым фиолетовым камешком. Эта мысль отрезвила её.       — Иногда самые дешёвые вещи оказываются самыми ценными.       Взгляд Чон Чонгука вернулся к её лицу. Секунду они молча смотрели друг на друга. Его рука скользнула к её ладони. Кончики его пальцев коснулись её, более мягких, и сердце её пропустило удар.       — Увидимся на обеде, Элизабет.

***

      Хрустальные бокалы украшали стекающие капли конденсата, а серебряные приборы ловили солнечные блики. Стоял жаркий июльский вечер, и легкий ветерок, словно долгожданный антракт, принес долгожданную прохладу. Гирлянды, соперничая с заходящим солнцем, вились по крыше деревянной террасы, где буйно цвели розовые кусты, посаженные хозяйкой дома. Удобные стулья и изысканная еда создавали приятную картину, но обед, собравший целую толпу незнакомцев, по своей сути не мог быть по-настоящему уютным.       — Тогда коп меня отпустил и даже не конфисковал кокаин…       — Соджин, — тихое предупреждение Чонгука прозвучало как натянутая струна. Она закатила глаза, сделала внушительный глоток вина, но осеклась. Элизабет недоумевала: почему он ее остановил и что их связывает? Сестра? В их отношениях явно сквозило взаимное раздражение, но Элизабет почти не сомневалась: Чон Чонгук был единственным ребенком. Возрастной мужчина рядом, муж Соджин, лишь хмыкал в самые неподходящие моменты, не произнося ни слова. Элизабет начала подозревать, что у него проблемы со слухом.       Аран, расположившись напротив Соджин, демонстративно расстегнул пиджак и откинулся на спинку стула. Его поза кричала об отчаянной скуке, но Элизабет, знавшая брата как облупленного, уловила другое: самодовольное почесывание щетины на щеке выдавало в нем смесь ярости и скрытого интереса. А такая гремучая смесь никогда не сулила ничего хорошего. Он был красив, но если бы даже не кровное родство, Элизабет обошла бы его стороной за версту. Его безрассудство было опасно для всех, а в первую очередь – для него самого. Заметив пристальный взгляд сестры, Аран лишь подмигнул.       Сад наполнился оживленными разговорами и мелодичным звоном приборов о тарелки, но повисшее в воздухе напряжение не рассеивалось, оставляя липкое ощущение дискомфорта, которое, казалось, не мог развеять даже ветер. Впрочем, все вокруг вели непринужденные беседы, и, возможно, лишь Элизабет ощущала эту гнетущую атмосферу. Она постаралась отогнать дурные мысли. Молчание Соджин продлилось недолго, хотя к вопросу о запасах белого порошка она так и не вернулась. Вместо этого она завела разговор о лошадиных скачках – вполне приемлемая тема, к которой тут же присоединились многие. Дело было не в том, что окружающие были против наркотиков – напротив, здесь ежедневно появлялись люди, в чьих карманах они точно водились. Просто при публичном обсуждении этикет требовал изображать из себя классический пример типичной традиционной семьи, живущей в доме за белой дощатой оградой. Даже если на самом деле их особняки окружали внушительные железные заборы с охраной.       К счастью, Аделин присоединилась ко всем, вместо того чтобы отправиться в аэропорт, например, на Кубу. Она заняла место между отцом и женихом, расположившись на другом конце стола. Девушка, была образцовой собеседником, всегда готовой дать вежливый отпор даже на самые непристойные замечания, которые неизбежно появлялись в компании алкоголя. Однако в присутствии господина Чон слова покидали её. Разговаривать с ним было непросто, зато рассматривать – куда легче. Если бы не габариты Чонгука, он бы идеально вписался в типаж Аделин, по крайней мере, пока его лицо сохраняло спокойное выражение. Его смуглая кожа и иссиня-черные волосы завораживали, а сквозь ткань рубашки проступали очертания мышц. Но самой интригующей деталью во внешности Чона была чернильная линия, едва заметная сквозь белую ткань рубашки. Девушка была уверена, что она тянется от плеча до золотого браслета часов на его запястье. Вся рука Чон Чонгука была покрыта татуировками.       — Я слышал, у тебя скоро выступление, Элизабет? — дядя Минхо, сидевший на противоположном конце стола, прервал пьяные речи Соджин, отвлекая внимание всех присутствующих. Элизабет сделала глоток вина, но ощутила лишь горький привкус ненависти. Двадцать пар глаз устремились на неё.       — Да, — выдавила Элиз, натянуто улыбнувшись. — В субботу.       — Ты танцуешь? — встрепенулась Соджин, тут же понизив голос. — Как здорово! Я тоже когда-то танцевала, но, думаю, мы говорим о разных вещах.       Элизабет оживилась.       — Ты давно этим занимаешься?       — С самого детства.       — И у тебя хорошо получается?       Прямота вопроса заставила её рассмеяться.       — Увы, нет.       Анна что-то протестующе пробормотала со своего места. По идее, она должна была бы возразить – матери ведь всегда так делают. Но, Элизабет понимала, что в этом деле она действительно посредственность. Признать свою бесталанность было несложно. Для нее это было просто хобби, способ заполнить размеренное течение времени.       Обед продолжался под аккомпанемент пустых разговоров, превосходной еды и изысканных напитков, но напряжение никуда не исчезало. Оно витало в воздухе, необоримое, как эхо, застывшее после сказанного слова. Аран откинулся на стуле, проводя пальцем по краю бокала, который издавал тонкий звон. Аделин же уплетала еду с такой страстью, будто мужчина, за которого ей предстояло выйти замуж через три недели, не сидел рядом. Отец упомянул о покупке стрельбища, и новый разговор прокатился по столу, словно падающее домино. На десерт подали тирамису, и Элизабет уже предвкушала конец трапезы. Однако внутренний дискомфорт нарастал, и она не представляла, как избежать неизбежного финала.       Все началось с невинного предложения отправиться на стрельбище в чисто мужской компании. Дальше события разворачивались как дурной сон. Чон, сидевший рядом с Элизабет, язвительно фыркнул. Она знала, что его зовут Минджи, и, несмотря на его молчаливость, подозревала в нем возможного родственника Чон Чонгука. Звон бокала брата резко оборвался. Темные глаза Арана впились в парня.       — Что смешного, Минджи?       Тот покачал головой.       — У меня есть дела поинтереснее, чем наблюдать, как твоя свора мажет мишень.       — Вау, — промычала Соджин. Элизабет на мгновение зажмурилась. Брат не оставит это без ответа.       — Аран, не надо… — предостерег Ёнхо, голосом разума. Но Аран даже не взглянул на кузена, лишь одарил Чон Минджи зловещей улыбкой. В груди Элизабет все сжалось. Она попыталась привлечь внимание отца, взглядом ища его по другую сторону стола, но он был полностью поглощен беседой с мужской частью семьи.       — Не понимаю, о чем ты, — протянул Аран, его глаза сверкнули мрачным удовлетворением. — Я же не промазал мимо этого… как его там? Ах да, Сумин… Попал точно в яблочко.       Веселье Арана оборвалось мертвой тишиной. Все, даже те, кто сидел во главе стола, замерли, словно на постановочном фото.       Пульс застрял где-то в горле, когда чья-то рука обхватила талию Элизабет и грубо поставила на ноги. Голова дернулась в сторону, когда к виску прижалось холодное дуло пистолета. Мать вскрикнула по-французски. Стулья с грохотом попадали, когда все вскочили. Собравшиеся не растерялись и тут же выхватили оружие. Элизабет слышала, как отец отдает приказы, но его голос тонул в оглушительном стуке собственного сердца. Ба-дум. Ба-дум. Этот ритм отдавался гулко под тонким слоем пота. Жизнь Элизабет не была особенно живописной. В семь лет она видела, как отец отрезал кому-то палец. Дядя при ней застрелил человека, и она до сих пор помнила размозженное лицо, тело на залитом кровью ковре и широко распахнутые, чудом уцелевшие глаза. Она видела ножевые и огнестрельные ранения, видела столько красного. Но никогда прежде ей не приставляли пистолет к голове. Никогда не ощущала дула у виска. Никогда не чувствовала, что жизнь может оборваться так просто.       Ледяной холод сковал вены, превращая их в хрупкий лед. Сквозь пульсирующий в ушах гул крови прорвался голос Чонгука – словно спасательный круг, за который Элизабет отчаянно ухватилась мысленно.       — Положи пистолет, Минджи.       — Он убил Сумина! — выкрикнула Минджи. Дуло пистолета, прижатое к виску Элизабет, задрожало. Легкие сдавило, но она не шелохнулась, взгляд ее застыл на зеленеющей изгороди, вьющейся вдоль металлического забора.       — Аран! Нет! — рявкнул отец.       Девушка метнула взгляд на брата, но тут же уперлась в другое дуло. Аран целился в Чона, стоявшего за спиной Элизабет, но из-за ее каблуков тот был лишь немногим выше нее.       — Ты паршивый стрелок, Аран. Сейчас ты запросто прикончишь нашу крошку Лиз! — горячий возглас Чон Минджи отозвался вибрацией в ее спине.       — Положи. Пистолет, — Чонгук говорил спокойно, но в его тоне таилась враждебность, подобная затишью перед океанским штормом. Секунда, другая… Минджи колебалась. Бам!       Что-то теплое и мокрое шлепнулось на лицо. В ушах зазвенело, голоса приглушились, словно утонув в воде. Мужская рука резко отпустила её талию, и Минджи рухнула на пол с глухим ударом. В голове бился голос телеведущей, повторяя слово "убийство". Элизабет застыла. Звуки вернулись, обрушившись на неё, словно вырванные из глубин и повисшие на толстых цепях.       — Все сели на место! Немедленно! — прогремел отец. — Мы закончим этот чертов обед, будь он неладен!       Элизабет потребовалось несколько секунд, чтобы осознать приказ. Она заметила, как неловко рассаживаются остальные, кроме отца и Чон Чонгука. Тяжелый взгляд обжег её кожу, пока она смотрела на пистолет в его руке.       — Элизабет! Сядь! — рыкнул папа. Она плюхнулась на стул. Теплая кровь капала с её щеки, окрашивая белую скатерть в красный. Ноги мертвого Чона касались её. Девушка переводила взгляд с пялящейся Соджин на Арана, с наслаждением уплетающего десерт. — Элизабет. — папа произнес с предупредительной интонацией. Она всё поняла. Придержав рукой шляпу, Элизабет взглянула на чистое голубое небо над головой.