Глава третья. Узы.

      Воздух все еще вибрировал от эха выстрела, а гнетущее напряжение было настолько ощутимым, что даже легкий скрежет столовых приборов о фарфор казался оглушительным. Ли бросали на Чонгука настороженные взгляды, тогда как члены его семьи, словно приросшие к своим стульям, не отрывали глаз от еды. Чонгук, откинувшись на спинку, положил руку на скатерть, его внимание было приковано к сигарете в пальцах. Взгляд вдруг встретился с Хосоком – единственным, на кого можно было рассчитывать в этот момент. Тот, утерев рот, тщетно пытался скрыть довольное выражение лица. Но Чонгук дал понять, что он вполне способен устранить и двух родственников за день, и брат тут же выпрямился, моментально утратив прежнее веселье. Он только что выиграл пари, поставив на то, что сегодняшний день не обойдется без инцидентов, причем двойную победу ему принесло участие Элизабет. Сегодня, как оказалось, она сыграла на руку Хосоку.       В их семье всегда играли по-крупному, делая ставки на всё подряд. Ни один шанс получить прибыль не был упущен. Теперь Чонгук задолжал ему пятихатку. И винил в этом исключительно её – эту мелкую, черноволосую… Ведь, если бы он хоть на секунду вспомнил о её брате, то не смог бы удержаться и пустил бы пулю в его глупую голову. Иногда родственники настолько выводят из себя, что хочется пристрелить их при удобном случае. Но одно дело – сделать это по собственному желанию, и совсем другое – когда тебе не оставляют выбора.       Чонгука пронзала острая боль, словно от удара хлыстом. Яд, циркулирующий в его крови, заставлял его стискивать зубы. Папа любил пинать под ребра, когда он действовал необдуманно. Мама, облаченная в ночнушку, курила за кухонным столом после ссор с отцом, когда они прекращали орать на весь дом. У Чонгука ныли ребра, но он крепко сжимал сигарету и не мог не признать, что яблоко падает не так уж далеко от гребаной яблони. И догадывался, что любой человек, знавший Чон Кинбёля лично – даже члены из семьи – не видел в этом никакого счастливого знака. Отец и клан вылепили его по своему подобию – опасную смесь импульсивности и взрывной силы. То, что упускал папа, пыталась заполнить мать. Она пыталась, несмотря на расфокусированный взгляд и характерно хлюпающий нос. В свои последние годы Чон Сииль сделала все, что могла. Она хотела, чтобы единственный сын уважал женщин. Если честно, у нее плохо получилось. Сложно уважать мать, если тебе приходится каждую ночь поднимать ее с пола. В общем, ему с детства всегда доставались любые блага, о которых он мог и не заикаться. Чонгуку не нужны были обаяние и уважение, дабы завоевывать женщин: обещанные должность и богатство делали все за него с того момента, как мальчику стукнуло тринадцать.       Первой, кто смог взять себя в руки и выразить неодобрение, была мать Хосока. Несмотря на возможное негодование семьи, он не ожидал никакой благодарности. Чонгук сумел предотвратить серьезный конфликт, который мог омрачить воскресный день. Стоит отметить, что фамилия Чон не каждому была по зубам. Бабушка утверждала, что их кровь обладает особым темпераментом. Возможно, это было лишь оправданием того, что ее потомки отличались высокомерием, склонностью к накопительству и чрезмерной привязанностью к чужому имуществу. Чон Чонгук добивается всего, чего пожелает, зачастую прибегая к сомнительным методам. Впрочем, в словах бабушки, возможно, есть доля правды, ведь его страсть действительно была необычайно сильной.       Сигарета скользила между его пальцами, словно попытка укротить внутренний пожар. Курение было его единственным выходом, когда разум погружался в туман гнева, или же редким утешением в моменты острого волнения. Ли Сонхо дал знак слугам разойтись. Все они были так или иначе связаны с кланом, но вид бездыханного тела на террасе и алая река, стекающая по плитам, оказались для многих неподготовленных слишком тяжелым зрелищем.       Чонгук уловил лишь отголоски предшествовавшего разговора. Аран, судя по всему, продолжал упиваться смертью Сумина. Чон не знал, что именно тот совершил, но это открытие не стало для него откровением. И не вызвало глубокого сожаления. Признаться, он ожидал, Минджи не опустит курок. Но в тот момент ему было уже все равно. Вспыхнувшая злость от проявленного неуважения разгорелась еще сильнее из-за угроз, адресованных котенку. Возмутило, что кто-то другой смеет ей угрожать. Поэтому он без колебаний застрелил Минджи, наблюдая, как кровь окрасила белое платье Элизабет.       Аран чертовски хотел прищучить Чонгука еще с тех пор, как его приятель нашел свою смерть в дуле его пушки так много лет назад, что лично Чонгук уже про тот случай и думать забыл. Он догадывался: у них с Араном будут проблемы, но серьезно недооценивал его идиотизм и не ожидал, что тот притащит свои проблемы на обед. Чонгук знает, мысль о том, что он будет трахать его сестру, бесила парня сильнее, чем его присутствие.       Мужчина стряхнул пепел с сигареты прямо на скатерть и, не успев себя остановить, бросил взгляд на Элизабет. Он бы отдал Хосоку только два с половиной косаря, если бы не она. Кровь стекала по ее оливковой коже, но она продолжала лакомиться десертом, подчиняясь приказу отца. Чонгук не был садистом, но, боже, это немного чересчур. По телу невольно прокатилась горячая волна до самого паха. К слову, о садистах… он нашел взглядом паренька, сидящего за пару мест от него. Он пялился на девчонку так, как будто это было его работой. И не чьим-то поручением, нет, скорее, жизненным призванием или вроде того. Глядя на него и не скажешь, но паршивец имел нехилую склонность к садомазо. Он пожирал взглядом Ли Элизабет. Чонгук поежился от раздражения. Она наверняка предпочитала всякую милоту и романтику. Может, ей нравится, когда мужчина стоит на коленях и умоляет. Этот бы с радостью так поступил. Чонгук бы лучше добровольно выпилился.       Стоило заговорить об Элизабет, как его слух словно замыкался. Парадоксально, но в его окружении она пользовалась немалой известностью. Говори о ней много, что немного выводило. И имя её действовало на него, как условный рефлекс.       Поэтому, когда Ли Сонхо категорично заявил, что она не подходит на роль жены, Чонгук не стал задавать вопросов. Он молча договорился о другой сестре. А потом увидел Элизабет в церкви.       Твою ж мать.       Смотреть, как она дарила одинаковую улыбку каждому подходившему к ней мужчине, завораживало, Чонгук будто глазел на очередь, выстроившуюся на встречу с Ее Величеством.       То как она одета… Особенно эти блядско розовые каблуки. Присутствует склонность к расточительству, вероятно, отцовских средств. Ее сестра нацепила шлепки-сандалеты. Чонгук, вероятно, сэкономит миллионы, женясь на Аделин.       Кстати, о ней. Если воспринимать ее отдельно от сестры, она казалась довольно эффектной, но рядом с Элизабет... Их мать точно не гуляла? Не важно. Чонгуку это прекрасно подходило. Не хотелось бы иметь жену, на которую дрочат все, кому не попадя.       Но всё же. Почему не Элизабет? Почему она не могла стать его женой. Отнюдь не порушенная девственность являлась причиной, по которой Ли Сонхо не предложил Чонгуку старшую. Это лишь удобный предлог. Папаша не желал, чтобы она досталась Чонгуку, и тот не мог его винить – он бы на его месте поступил так же. А вот почему Ли так легко расстался со второй дочерью, было нетрудно понять. Рядом, в черном платье, сидела Аделин, закинув ногу на ногу. Её каштановые волосы, спадающие до плеч, скрывали лицо, пока она, наклонившись, рисовала что-то ручкой прямо на своей ладони. Чонгук не произнес ни слова с тех пор, как она с опозданием присоединилась к ним за столом, почти забыв о присутствии невесты.       — Что ты рисуешь?       Девушка помедлила, но затем показала свою ладошку.

***

      — Справа или слева?       Аран заиграл желваками, но не сказал ни слова. Он сидел возле письменного стола родного отца, как будто был на совещании. Кровь, словно алая печать, стекала с его губы на белоснежную ткань рубашки, но на лице застыло выражение мрачного, почти торжествующего удовлетворения. Чонгук ударил его. Снова. Костяшки его кулаков пылали, словно раскаленные угли. Он стиснул зубы, но ни единого звука не вырвалось. Аран был из тех парней, которых настолько пьянит собственная дурь, что они перестают ощущать физическую боль. Но Чонгук намеревался пробить эту броню, заставить его почувствовать хоть что-то, прежде чем покинуть это место.       Сквозь щели жалюзи в кабинет Ли проникали солнечные лучи, высвечивая в воздухе мельчайшие частицы пыли. Прием явно не удался – гости давно покинули помещение. Это означало для Чонгука неизбежность новых, еще более многочисленных обедов и торжественных мероприятий. Ни одна из семей не хотела рисковать, устраивая знакомство в такой пышной обстановке, как свадьба, опасаясь повторения сегодняшнего хаоса, который мог перерасти в кровавую бойню на глазах у детей и женщин. Хосок, застывший у двери, бросал ледяные взгляды на затылок Арана. Ёнхо и его младший кузен, близкий по возрасту к Аделин, стояли у стены, скрестив руки на груди. Ли Сонхо, с видом полного поражения, сидел за столом. Чонгук, чья месть за смерть Сунми могла разразиться настоящей войной, пользовался неограниченным доверием старшего Ли. Жизнь любимой дочери оказалась под угрозой из-за идиотизма сына.       — Ты облажался, Аран, — рявкнул Ли Сонхо, сцепив руки в замок над деревянной поверхностью стола. — Я ведь тебя предупреждал, но ты все равно натворил дел. Если бы что-то произошло, ты бы сейчас уже плавал брюхом кверху в Хан. Тебе повезло.       — Повезло, — издевательским тоном повторил Аран. Он потер челюсть и добавил: — Слева.       В груди заворочалось удовлетворение. Чон Чонгук размял кисть.       Значит, справа.

***

      Девушка вообразила, что красное, струящееся по телу и исчезающее в воронке слива, – это всего лишь краска. Как же ей хотелось, чтобы чувство вины можно было так же просто смыть! Она закрыла глаза. Вспыхнули крики, холодное дуло прижалось к виску, две секунды замешательства... Бам! Глаза распахнулись. Этот выстрел точно не прозвучал в её голове. По спине пробежала волна мурашек. Оставалось лишь надеяться, что Аран просто в очередной раз разгромил какую-нибудь бабушкину вазу. Но до этого момента Элиз и не задумывалась о том, какие последствия могли ждать брата после его проделок.       Выбежав из душа, девушка с предельной скоростью принялась вытираться. Не утруждая себя укладкой мокрых волос, она натянула футболку и шорты, после чего стремительно покинула комнату и понеслась вниз по лестнице. Холодный, как лед, мраморный пол обжигал босые ступни. Завернув за угол, ведущий к отцовскому кабинету, она вновь врезалась во что-то твердое. Удар был настолько сильным, что выбил воздух из легких. Элизабет, потеряв равновесие, уже готова была рухнуть на пол, но ее удержала чья-то рука – теплая и сильная, обхватившая ее за талию.       — Господи, — раздраженно пробормотал голос. Они оказались притиснуты друг к другу. Тело покрылось мурашками, но времени что-либо анализировать уже не было. Чонгук отодвинул девушку в сторону и удалился. А ей оставалось только смотреть, как он уходит дальше по коридору. Безразличие Чон Хосока, протопавшего следом, задело Элизабет, и, к своему изумлению, она даже обрадовалась, что врезалась именно в Чон Чонгука, а не в него. Сердце колотилось одновременно и от столкновения, и от нарастающего беспокойства.       — Ты убил моего брата?       — Стоило бы. — коротко ответ, прежде чем дверь захлопнулась.       Облегчение, охватившее Элизабет, мгновенно испарилось, когда Аран, шатаясь, словно подвыпивший, вывалился из кабинета отца. Его торс был обнажен, рубашка нелепо обернута вокруг руки, а ярко-алая кровь оставляла кровавые капли на мраморном полу. Аран не проронил ни слова при виде сестры, но она, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, пошла за ним на кухню. Прислонившись к дверному косяку, Элизабет наблюдала, как брат, с явным усилием открыв бутылку виски одной рукой, прижал ее к груди, сделал жадный глоток прямо из горла и осел у кухонного острова.       — Уйди, Элиз.       — Тебе нужно показаться Сокджину.        — Я в порядке.       С этими словами брат снова поднес бутылку к губам, и янтарная жидкость, пролившись, оставила влажный след на его обнаженной груди. Но истина была в том, что Аран был далек от порядка. Столешница была испачкана кровью, а его вид уже напоминал пьяного еще до того, как он начал пить с такой отчаянной жаждой, словно его сердце только что разорвали на части.       — Я позвоню Джину.       Элизабет направилась к беспроводному телефону, стоявшему у холодильника. Брат проводил ее взглядом, полным вины.       — Прости, Элизабет.       Сердце девушки сжалось от боли.       — Прощаю, братик.       Его губы тронула слабая, горькая усмешка.       — Зря.       Самодовольство Арана было лишь маской, которая спадала, когда он искренне улыбался, обнажая свою истинную, пленительную натуру. Элизабет ценила именно эту сторону брата, несмотря на редкие встречи с ним. Она полагала, что в их мире люди часто вынуждены скрывать свою истинную сущность, становясь хуже, чем они есть на самом деле. Она и понятия не имела, почему он убил Сумина, кем бы тот ни был, но ей хотелось думать, что брат поступил подобным образом исключительно в целях самозащиты. Брат сызмальства живет по законам кланов, и, хотя цепи Элизабет тугие, его ноша, туже.       — Я не могу просто так это оставить, — ответила сестра, уже набирая номер. Но брат решительно покачал головой.       — Не нужно беспокоить Сокджина. Я чувствую себя совершенно нормально.       — Нет, Аран. Ты выглядишь очень плохо, серьёзно.       Его смуглое лицо потеряло цвет и покрылось холодным потом.       — Я в порядке, Элизабет.       Она вздохнула. Как же типично для отца: оставить брата истекать кровью и не позвать никого ему на помощь. Но девушка отложила телефон. Даже если бы Джин и примчался, брат бы его не принял. Слишком упрям. Скрестив руки на груди, она прислонилась к прохладной столешнице, ощущая, как капли воды стекают с ее волос. — Почему у вас такие отношения с Чонгуком? Он фыркнул и опять глотнул виски.       — Причин тому множество.       — И какая из них является первостепенной?       — Он девушку мою трахнул.       Шатенка вскинула брови.       — Боа?       Очередной глоток.       — Она тебе сказала?       Аран отрицательно покачал головой.       — Он.       Вау.       Признаться, сочувствовать брату было непросто. Он был неверен ей, имея связь со служанкой, и, вероятно, не ограничивался только ею.       — И что же ты ему сделал такого? — спросил он.       На губах Арана появилась нехорошая улыбка. Бинго! У каждой истории всегда есть две стороны. Он сделал еще глоток, и сестра нахмурилась, глядя, как кровь капает с края стола и собирается в лужицу на полу. Алкоголь лишь усиливал кровотечение, поэтому Элзабет решительно отняла бутылку от губ брата. Виски хлынул по его подбородку и груди. Он недобро прищурился, но язык его едва слушался.       — Черт возьми, Лиз. — Он выглядел либо очень пьяным, либо пребывал на грани обморока. Девушка размотала рубашку с его руки и в ужасе отскочила.       — Боже! Тебе нужно в больницу, Аран!       Зрелище было ужасающим: дыра от пули пронзила ладонь брата насквозь, будто пистолет был приставлен вплотную. Элизабет зажала рот, чувствуя, как подступает тошнота, и отшатнулась, чтобы найти Ёнхо. Но брат не дождался помощи – внезапно потерял сознание. Его тело завалилось набок, оставляя кровавую дорожку по столешнице, и с глухим, тяжелым ударом врезалось в кухонный пол.       Черт, черт, черт.       — Ёнхо! — закричала шатенка.       — Ты чего орешь? — спросила сестра, вошедшая на кухню.       — Твой жених застрелил Арана!       — Насмерть? — уточнила Аделин, выбирая яблоко получше из миски на столе.       — Где мама? — спросила Элизабет. Сестра пожала плечами, отковыривая наклейку с зеленого яблока. Шатенка вздохнула.       Ладно. Если вы хотите играть в эти игры…       Толкнув дверь, она крикнула в коридор:       — Я звоню в службу спасения!       В кухню ворвались кузен и старший Ли. Отец бросил на Элизабет гневный взгляд, но его внимание привлек единственный сын, лежащий на полу в алой луже. Он тихо, как это бывало, когда он злился, сказал что-то Ёнхо, который тут же подхватил Арона и вынес его из кухни.