Часть 6. Груз реальности.

Несколько мгновений они лежали в полном слиянии, их тела, обмякшие и удовлетворенные, все еще хранили тепло недавней страсти. Воздух в комнате был густым и тяжелым, наполненным запахом секса, пота и их смешанного дыхания. Маринетт чувствовала вес его тела на себе, его медленное, глубокое дыхание у своей шеи. Это была приятная, ленивая истома, полная физического удовлетворения. Но затем, словно ледяная струя, пронзившая разгоряченную плоть, в ее сознание ворвалась мысль. Острая, ясная и безжалостная. «Теньвой Мотылек. Акуматизация. Патруль». Ее глаза резко распахнулись, уставившись в потолок, который тонул в полумраке. Сердце, только что бившееся в такт страсти, теперь замерло, а потом рванулось с бешеной скоростью, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Она задышала часто и поверхностно, как загнанный зверь. Все ее тело напряглось под ним, каждая мышца застыла в паническом оцепенении. Лука, все еще погруженный в послесладостную дремоту, мгновенно почувствовал эту перемену. Ее внезапная скованность, учащенное дыхание, которое теперь было не от страсти, а от ужаса. Он мягко, без резких движений, приподнялся на локтях, чтобы не давить на нее, и осторожно, почти с сожалением, вышел из нее. Физическая связь прервалась, и Маринетт почувствовала странную, пронзительную пустоту, смешанную с леденящим душу страхом. — Что случилось? — его голос был тихим, хриплым от недавнего напряжения, но в нем не было раздражения, только глубокая, бездонная тревога. Его темные глаза, все еще затуманенные наслаждением, всматривались в ее лицо, пытаясь прочитать в нем причину этой внезапной бури. Маринетт не могла ответить. Слова застревали в горле комом. Она видела его — растерянного, уязвимого, с разметавшимися волосами и губами, опухшими от ее поцелуев. Она видела в его взгляде чистую, неподдельную заботу. И этот взгляд ранил ее сильнее любого упрека. Какой ужасной эгоисткой она была? Она использовала его. Использовала как убежище от своих настоящих проблем, от своей двойной жизни, о которой он не имел ни малейшего понятия. Она пришла к нему, чтобы забыться, чтобы заглушить постоянный гул тревоги, и в пылу страсти, в моменте слабости, позволила себе то, о чем он, вероятно, мечтал годами. А теперь, когда физическое наслаждение улеглось, ее главный кошмар вернулся с утроенной силой. Она не могла сказать ему правду. Не могла объяснить, что ее паника вызвана раскаянием в близости с ним, тем, что она, Леди Баг, забыла о своем долге. Что пока они занимались любовью, в городе мог появиться акуматизированный злодей. Что ее квами, Тикки, была одна в ее сумке, беспомощная, пока ее хозяйка предавалась земным утехам. — Ничего... — прошептала она наконец, отводя взгляд. Ее голос дрожал. — Просто... я... мне нужно... Она попыталась приподняться, но ее тело не слушалось, дрожа от адреналина и стыда. Она чувствовала его, вытекающую из нее на кожу бедер, и это физическое напоминание о их близости вызывало новую волну паники. Это была не просто интимная жидкость; это была печать ее безответственности. Лука не отступал. Он не стал настаивать, но и не отпустил ее. Его рука, большая и теплая, легла на ее щеку, заставляя ее медленно повернуть голову к нему. — Маринетт, посмотри на меня, — сказал он мягко, но твердо. — Ты напугана. Это я? То, что произошло? Ты сожалеешь? В его глазах плескалась боль, и она не могла этого вынести. — Нет! — вырвалось у нее, и в этом крике была доля правды. Она не сожалела о нем. Она сожалела о себе. О своей лжи. О своей двойной жизни, которая разрывала ее на части и ранила тех, кто был ей дорог. — Нет, Лука, это не ты, всё хорошо, прости меня, мне нужно идти. Слова «прости меня, мне нужно идти» прозвучали как приговор, холодный и безвозвратный. Они повисли в воздухе между ними, разрушая теплую, интимную ауру, что окутывала их всего несколько минут назад. Лука замер, его рука все еще лежала на ее щеке, но теперь это прикосновение было похоже на попытку удержать утекающий сквозь пальцы песок. Маринетт не смотрела на него. Ее глаза, полные непролитых слез и животного страха, метались по комнате, выискивая ее одежду. Адреналин, горький и знакомый, выжег из нее всю остаточную слабость и удовлетворение. Теперь ее тело слушалось только один импульс — бежать. Она резко, почти грубо, отстранилась от его прикосновения и сорвалась с дивана. Ее обнаженная кожа, еще влажная от их совместного пота и его семени, покрылась мурашками от прохлады воздуха и внутренней дрожи. Она не думала о стыде, о наготе, о том, как это выглядит со стороны. В ее голове стучал только один мотив: «Патруль. Опаздываю. Тикки». — Маринетт, подожди! — его голос прозвучал сзади, но он уже не был мягким. В нем слышалась рана, растерянность и нарастающая тревога. Но она не могла ждать. Каждая секунда промедления была подобна ножу в боку. Она наклонилась, подхватывая с пола свой белый бюстгальтер, и с дрожащими пальцами попыталась его надеть. Застежка не поддавалась, ее пальцы скользили, будто намазанные маслом. С тихим, отчаянным всхлипом она скомкала лифчик и, бросив его в сумку, но промахнувшись, натянула прямо на голое тело свой огромный бордовый свитер. Тяжелая, уютная ткань обволокла ее, но не принесла никакого успокоения, лишь подчеркнув весь ужас происходящего. Затем она принялась за шорты и колготки. Она села на пол, торопливо натягивая колготки-сеточку, чувствуя, как нежная ткань цепляется за влажную кожу ее внутренней поверхности бедер. Ей было противно, стыдно, страшно. Этот интимный след их близости теперь стал помехой, досадной задержкой в ее бегстве. — Объясни мне, пожалуйста, что происходит? — Лука встал с дивана, натягивая свои джинсы. Его лицо было бледным, а во взгляде бушевала буря из недоумения и боли. — Ты убегаешь, как будто здесь случилось что-то ужасное. Это я? Скажи мне! Он попытался подойти к ней, но она отпрянула, как ошпаренная, и схватила свои массивные ботинки. Она не застегивала их, просто сунула ноги внутрь, чувствуя, как холодный металл пряжек бьется о ее голые лодыжки. — Нет! — выкрикнула она, наконец поднимая на него глаза. И то, что он увидел в них — настоящий, неконтролируемый ужас, — заставило его замереть на месте. — Это не ты, Лука, клянусь. Это я... У меня... срочное дело. Я не могу объяснить. Просто... прости. Последнее слово сорвалось с ее губ шепотом, полным неподдельного отчаяния. Она вскочила на ноги, накинула на плечо свою тяжелую сумку, внутри которой безмолвно и беспомощно находилась Тикки, и, не оглядываясь, бросилась к выходу. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным звуком, оставив Луку стоять посреди гостиной в полной тишине. Он слышал лишь быстро удаляющиеся, нервные шаги по лестничной клетке и бешеный стук собственного сердца. Воздух в комнате все еще был наполнен ее запахом, запахом их любви, но теперь он был отравлен горечью невысказанного и леденящим душу ощущением, что женщина, которую он только что держал в своих объятиях, была для него абсолютной, непроницаемой загадкой. А на полу, у дивана, лежал ее простой белый бюстгальтер — немой свидетель ее панического бегства и символ стены, которая между ними выросла всего за несколько секунд.

***

Глухой, оглушительный стук собственного сердца в ушах. Прерывистое, свистящее дыхание, обжигающее горло. Грохот ее небрежно надетых ботинок по бетонным ступеням лестничного пролета, эхом отдающийся в пустоте. Маринетт летела вниз, не видя ничего перед собой, ее сознание было слепым от паники. Она чувствовала липкую влагу между бедер, проступающую сквозь колготки — физическое, постыдное напоминание о той близости, которую она так грубо прервала. Но этот стыд был ничем по сравнению с всепоглощающим ужасом опоздания. Она уже скрылась за поворотом, врезавшись в темный, запыленный угол, где пахло старым деревом и мышами. Ее ноги подкосились, и она прислонилась спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь загнать обратно в легкие воздух. — Тикки! — ее голос сорвался на шепот, хриплый и полный отчаяния. — Тикки, сейчас! Из глубины ее сумки, из кармана, где она была надежно спрятана, выпорхнул маленький розовый светлячок. Глаза Тикки были круглыми от испуга, она ничего не понимала, но видела абсолютный ужас на лице своей подопечной. — Маринетт, что случилось? Ты ранена? — Нет... Нет... — она мотала головой, с силой сжимая сумку так, что костяшки пальцев побелели. — Мы опаздываем. Опаздываем на патруль! Превращение, сейчас же! — Тикки, пятна вверх! — выкрикнула она, и в ее голосе не было привычной уверенности, только истеричный, срывающийся на крик приказ. И в этот раз свет, который поглотил ее, был не теплым и живительным, а резким, ослепляющим, почти болезненным. Она чувствовала, как ее тело, еще пахнущее близостью с другим человеком, переплавляется, заковывается в знакомый, но сейчас казавшийся тесным и чужим, красный латекс. Ткань, рождаясь из магии, обтягивала каждую выпуклость, каждую впадину, сковывая ее грудь, живот, бедра. Она чувствовала, как ее потная кожа под латексом холодеет, как короткие волосы убираются под маску, как на лице материализуется улыбка, которую она сейчас не чувствовала. Это было не преображение, а облачение в доспехи для битвы, которую она сама же и проиграла своей слабостью. В тот же миг, когда костюм сомкнулся на ней, Тикки, как и полагалось, исчезла, растворившись в самой сути магии костюма, став его частью, его сознанием и энергией. Теперь она была не Маринетт, а Леди Баг. Но сегодня маска была не защитой, а обвинением. Не глядя на свое отражение, не переводя дух, она рванула к открытому окну мансарды. Ночной воздух ударил ей в лицо, и она с наслаждением вдохнула его, пытаясь очистить легкие от сладковатого запаха его квартиры, от аромата их греха. её йо-йо, послушный и точный, устремился в ночь, нашел опору на дальнем здании. И она полетела. Ветер, свистящий в ушах, выдувал из нее последние следы тепла и запаха Луки. Каждый мускул, каждая связка в ее теле работала с идеальной слаженностью, вытравливая из памяти ощущение его рук на своей коже, заменяя его знакомым напряжением полета. Она мчалась над крышами Парижа, ее алое сияние мелькало в ночи как предвестница бури, и в ее сердце, закованном в латекс, стучала только одна мысль: «Прошу, пусть все будет хорошо. Пусть он уже там. Прошу, пусть я не все испортила». Она летела на патруль, к своему единственному сообщнику, единственному, кто знал часть ее правды, единственному, к кому она могла прилететь с таким разорванным и грязным сердцем, но при этом быть собой. Она боялась, что опоздает, она никогда не опаздывает на патруль, ведь защита других - её главная задача.