Часть 7. Искупление на краю крыши.

Ее приземление на шероховатую поверхность крыши было менее грациозным, чем обычно. Она едва не споткнулась, сделав несколько нервных, судорожных шагов вперед, прежде чем остановиться. Ночной ветер трепал ее короткие волосы, но не мог охладить жар стыда, пылавшего на ее щеках под маской. Она стояла, опустив голову, ее плечи были напряжены, а пальцы сжимали йо-йо так сильно, что суставы побелели. Он сидел на своем привычном месте, на парапете, свесив ноги в пустоту, и медленно вращал свой посох. При ее появлении он обернулся, и на его лице тут же расплылась его фирменная, немного самодовольная улыбка. — Прости меня, Кот, мне очень стыдно, что я опоздала, — ее голос прозвучал тихо, почти как шепот, но в мертвой тишине ночи он показался ей оглушительно громким, выносящим на всеобщее обозрение ее вину. — Непослушная девочка, как ты могла опозд... — начал он своим привычным игривым тоном, готовый продолжить шутливую тираду. Но его слова замерли в воздухе. Его кошачье зрение, острое и проницательное, уловило не просто досаду, а настоящую, глубокую вину на ее лице. Он увидел, как она избегает его взгляда, как ее губы под маской слегка дрожат, как все ее тело излучает напряжение и раскаяние. Его шутливое выражение лица мгновенно сменилось на серьезное и внимательное. Он легко спрыгнул с парапета и за пару шагов оказался рядом с ней. — Что ты, моя Леди, — сказал он, и его голос теперь был мягким, лишенным привычной дерзости. — Я постоянно опаздываю, ты ни в чем не виновата. В конце концов, Париж все еще на своем месте, не так ли? Он осторожно, по-дружески, обхватил ее предплечье своей ладонью, обтянутой черным латексом. Его прикосновение было теплым и твердым, якорем в бушующем море ее самообвинений. Она медленно подняла на него глаза, и он увидел в них целую бурю — вину, страх, усталость и что-то еще, чего он не мог понять. Этот взгляд ранил его сильнее, чем любое оружие злодея. Ему захотелось обнять ее, прижать к себе и спросить, что случилось, кто ее обидел. Но он знал, что не может. Стена между ними была нерушимой. И тогда, словно найдя в себе силы бороться с внутренним хаосом, она выпрямилась. Ее голос окреп, наполняясь деловым, серьезным тоном, за которым она пыталась скрыть всю бурю своих эмоций. — Я уже давно хотела предложить тебе обменяться номерами телефонов на такой случай... — проговорила она. — Мы ведь не всегда в костюмах. Если что вдруг, чтобы мы смогли сообщить друг другу об опасности. Чтобы никто больше не ждал впустую. Он замер на мгновение, и его лицо медленно озарилось широкой, сияющей улыбкой. Его глаза заблестели с новой силой. Он сделал вид, что пошатнулся, прижимая свободную руку к сердцу. — Сама Леди Баг предлагает мне дать ей свой номер? — воскликнул он с преувеличенным восторгом. — Сегодня явно лучший день в моей жизни! Я должен записать эту дату в своем кошачьем календаре! Она фыркнула, и это фырканье вышло у нее почти естественно, несмотря на ком в горле. Его реакция была такой предсказуемой, такой... такой кошачьей, что это на мгновение отвлекло ее от переживаний. — Я не говорю про обычный номер, Кот, — она строго посмотрела на него, скрестив руки на груди. — Второй номер. Одноразовый. Чтобы мы не смогли раскрыть наши личности. Это чисто мера предосторожности. — Конечно, конечно, — он закивал с преувеличенной серьезностью, но в его глазах все еще плясали чертики. — «Чисто мера предосторожности». Я понял. Никаких личных сообщений в три часа ночи с вопросом «спишь?». Она достала из кармана на бедре простой, ничем не примечательный телефон, один из тех, что используются для одноразовых целей. — Диктуй, — коротко сказала она. Он продиктовал номер, а она ему — свой. Их пальцы быстро перемещались по экранам, сохраняя контакты. Этот простой, практичный акт казался невероятно интимным в данных обстоятельствах. Они обменивались не просто цифрами, а частичкой своего доверия, тонкой нитью, которая теперь связывала их за пределами масок и крыш. Сохранив номер, она сунула телефон обратно в карман и посмотрела на город, раскинувшийся внизу. Чувство вины никуда не делось, но теперь его немного разбавила новая, странная надежда. Она была не одна. У нее был он. И теперь, даже когда они были просто Маринетт и... кем бы он ни был, они могли быть на связи. — Ладно, — выдохнула она, и ее голос снова обрел твердость. — Давай начнем патруль. И сегодня, пожалуйста, постарайся не свалиться в фонтан. — Обещаю лишь попытаться, моя Леди, — он сиял, поднося руку к виску в шутливом приветствии. — Обещаю лишь попытаться.

***

Возвращение домой было похоже на возвращение в другую реальность. Тишина ее маленькой квартиры после шума ночного города и гулкого эха собственных мыслей оглушала. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая ее от внешнего мира, от патрулей, от Кота Нуара, от всего. Она отбросила ключи на тумбочку, и их металлический звон болезненно отозвался в напряженной тишине. — Пятна вниз, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и устало. Розовый свет окутал ее, и через мгновение она снова была просто Маринетт. Просто Маринетт в своем бордовом свитере, коротких шортах и колготках, которые теперь казались ей грязными, пропитанными стыдом и чужим запахом. Латексный костюм растворился, и на пол мягко опустилась Тикки, смотрящая на свою подопечную большими, полными беспокойства глазами. — Маринетт... — начала квами, но та лишь отрицательно мотнула головой. — Пожалуйста, Тикки. Не сейчас, — ее голос дрогнул. Она сняла сумку, достала из нее пачку печенья и, не глядя, протянула Тикки. — Поешь. Я... мне нужно побыть одной. Не дожидаясь ответа, она прошла в ванную, плотно закрыв за собой дверь, как будто пытаясь запереть внутри все свои демоны. Она повернула краны, и с шумом хлынула вода, сначала ледяная, затем все более горячая. Пар быстро заполнил небольшое помещение, запотело зеркало, скрыв ее отражение — то самое, которое она боялась увидеть. Она скинула с себя одежду, сбрасывая ее на пол, как сбрасывают груз. Свитер, шорты, колготки, а затем и нижнее белье — все это оказалось в бесформенной куче на холодном кафеле. Ее тело, обнаженное, казалось чужим. На коже бедер засохли следы их близости с Лука, и вид их вызывал тошнотворный приступ стыда. На запястьях и плечах краснели легкие ссадины от грубого латекса костюма и напряженной борьбы во время патруля. Она была живой картой ее собственного хаоса. Она зашла в почти обжигающе горячую воду и погрузилась в ванну до самого подбородка. Вода обожгла кожу, но это было благотворное, очищающее жжение. Она закрыла глаза, пытаясь заглушить голоса в голове. Голос Луки, умоляющий ее остаться. Голос Али, предупреждающий ее. Собственный внутренний голос, обвиняющий ее в эгоизме, в слабости, в том, что она использовала самого преданного человека в ее жизни как пластырь для своей израненной души. Именно в этот момент, когда горячая вода, казалось, начала понемногу растворять лед в ее жилах, на телефоне, лежавшем на крышке унитаза, прозвучал тихий, но отчетливый сигнал сообщения. Ее сердце, только начавшее успокаиваться, снова рванулось в бешеный галоп. Она знала, кто это. Знала еще до того, как открыла глаза. Она медленно вытерла руку полотенцем и потянулась за телефоном. Экран светился в полумгле, и имя «Лука» горело на нем, как обвинение. Она не стала сразу открывать чат. Вместо этого, движимая внезапным, острым порывом паранойи, она открыла настройки. Ее пальцы, скользкие от воды, дрожали. Мысль о том, что Кот Нуар без маски может быть кем-то из ее знакомых, кем-то, кто может случайно увидеть ее с этим одноразовым телефоном, пронзила ее мозг, как молния. Это был риск, на который она не могла пойти. Она быстро перенесла новый, «кошачий» номер в свой обычный мессенджер, где у нее была функция переключения между аккаунтами. Теперь она могла быть на связи с ним, не нося с собой лишних устройств. Это было умно, практично, и это дало ей крошечное ощущение контроля в ситуации, которая полностью вышла из-под контроля. И только сделав это, набравшись мужества, она нажала на чат с Лука. Его сообщение висело там, короткое и простое, но каждое слово било ее с невероятной силой. Лука: Маринетт, ты дома? Ты в порядке? Она смотрела на эти слова, чувствуя, как по ее щекам, смешиваясь с паром, текут горячие слезы. Она провела мокрыми пальцами по экрану, оставляя размытые следы. Маринетт: Да. Дома. Она хотела написать «в порядке», но не смогла солгать ему снова. Не сейчас. Лука: Я очень волновался. Ты так странно себя вела. Я... я что-то сделал не так? Она сжала телефон так сильно, что боялась, что экран треснет. Нет. Он был идеален. Он всегда был идеален. Это она была проблемой. Маринетт: Нет, Лука. Ты все сделал правильно. Это я. Со мной что-то не так. Мне нужно время. Прости. Она послала сообщение и отбросила телефон на полотенце, как раскаленный уголь. Затем снова погрузилась в воду с головой, пытаясь заглушить все — и его ответ, и голос совести, и жгучее воспоминание о его руках на своей коже. Вода замкнулась над ней, принося временную, глухую, ничего не решающую тишину.