Часть 11. Игра началась.

Сердце Маринетт бешено заколотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Звонок повторился — настойчивый, требовательный, словно вбиваемый гвоздь в гроб их мимолетной приватности. Она метнула взгляд на Адриана. Всего секунду назад его лицо было мягким, растерянным после поцелуя, но теперь оно преобразилось. Черты заострились, взгляд стал собранным, почти холодным. Он был похож на солдата, готовящегося к бою. — Готовься улыбаться, — повторил он, и в его голосе прозвучала стальная решимость, которая контрастировала с его обычной расслабленной манерой. — Шоу начинается. Он сделал шаг к двери, но Маринетт инстинктивно схватила его за руку. — Подожди! — прошептала она, ее глаза бегали по комнате, выискивая... она сама не знала что. Оружие? План побега? — А что, если это не папарацци? Что, если это... твой отец? Тень страха мелькнула в его глазах, но он тут же подавил ее. — Маловероятно. Он предпочитает сначала звонить. Но... — Он окинул ее взглядом с головы до ног, оценивая. — Ты не можешь открыть дверь в этом. — Он указал на ее пижаму с мультяшными героями. Он был прав. Она выглядела как подросток, застигнутый врасплох. Это не вязалось с образом девушки, ради которой сын Габриэля Агреста терял голову. Звонок прозвучал в третий раз, уже с ноткой раздражения. Маринетт отпрыгнула к шкафу, срывая с вешалки первое, что попалось под руку — простое черное платье, которое она надела поверх пижамы, и натянула сверху свой бордовый свитер. Она провела руками по волосам, пытаясь придать им хоть какую-то форму, и глубоко вздохнула. — Хорошо, — выдохнула она, глядя на него. — Я готова. Адриан кивнул. Он подошел к двери, и его поза снова изменилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся. Он был больше не напуганным юношей, а Адрианом Агрестом — наследником империи, привыкшим к вниманию. Он взял ее за руку, его пальцы переплелись с ее пальцами. Прикосновение было твердым, властным, но в нем не было ни капли нежности. Это был жест собственника. Он открыл дверь. Вся ее подготовка оказалась напрасной. За дверью стояла не толкающаяся орда фотографов и не грозный Габриэль Агрест. На пороге, с лицом, выражавшим смесь ярости, беспокойства и смертельной усталости, стояла Аля. В одной руке она сжимала свой телефон с открытой лентой новостей, в другой — бумажный пакет, от которого вкусно пахло свежей выпечкой. Ее взгляд скользнул по их сплетенным рукам, по помятому виду Адриана, по бледному, напряженному лицу Маринетт. Ее брови почти скрылись под челкой. — Ну что, — произнесла она ледяным тоном, без всякого приветствия. — Кто-нибудь собирается пригласить меня внутрь, или мне стоять здесь и ждать, пока к вашей двери не подтянется вся французская пресса, привлеченная запахом скандала и круассанов? Маринетт молча отступила, впуская ее. Аля прошла внутрь, бросила пакет на стол и, скрестив руки на груди, уставилась на них. — Так, — начала она, и ее голос был острым, как лезвие. — Позвонить ты, я смотрю, не догадалась. Написать — тоже. Зато умудрилась за одну ночь стать главной новостью Парижа. Поздравляю. — Аля... — попыталась начать Маринетт, но подруга резко ее оборвала. — Молчи. Сначала объясняет он. — Она ткнула пальцем в сторону Адриана. — Что это за цирк, Адриан? И не вздумай говорить, что это любовь с первого взгляда, я не идиотка. Я видела, как ты вчера флиртовал с половиной клуба, прежде чем прилипнуть к Мари. Адриан не смутился. Напротив, он, казалось, только этого и ждал. Он слегка сжал руку Маринетт, как бы давая ей сигнал. — Обстоятельства сложились определенным образом, Аля, — сказал он гладко, его голос звучал уверенно и спокойно. — То, что было до... не имело значения. А вчера вечером что-то щелкнуло. — Щелкнуло? — Аля фыркнула. — У меня в тостере что-то щелкает, когда он перегорает. Это не объяснение. — Иногда самые важные вещи случаются неожиданно, — парировал Адриан, и его взгляд мягко скользнул по лицу Маринетт, полный такой поддельной нежности, что у нее внутри все перевернулось. Он был слишком хорош в этой роли. — Мы оба были не в себе, да. Но то, что произошло... это было настоящим. Аля изучающе смотрела на него, затем перевела взгляд на Маринетт. — И ты? Ты тоже считаешь, что это было «настоящим»? После всего, что было вчера с Лукой? Имя Луки прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Маринетт почувствовала, как ее рука задрожала в руке Адриана. Она видела, как напряглись его пальцы. Он не знал. Конечно, он не знал. — Что было с Лукой? — тихо спросил он, и его голос потерял свою гладкую уверенность. Маринетт закрыла глаза. Ложь нарастала, как снежный ком, и вот-вот должна была раздавить ее. — Ничего важного, — быстро выпалила она, глядя на Алью умоляющим взглядом. — Мы... мы поссорились. Перед вечеринкой. Поэтому я и была так расстроена. Аля покачала головой, ее взгляд выражал одновременно разочарование и понимание. Она все видела насквозь. — Ладно, — вздохнула она, сдаваясь. — Ваша жизнь. Ваши ошибки. Но, — она снова ткнула пальцем, на этот раз в воздух между ними, — если из-за этой... «настоящей» связи Маринетт пострадает, будь то от папарацци, твоего папочки или от собственного разбитого сердца, я лично приду и оторву тебе твои идеально уложенные волосы с корнем, Адриан Агрест. Ясно? Уголок губ Адриана дрогнул в почти неуловимой улыбке. — Считайте, что предупреждение принято к сведению. Аля хмыкнула, повернулась и направилась к выходу. — Круассаны ешьте. И, Мари... — она обернулась на пороге, и ее взгляд смягчился. — Позвони ему. Он заслуживает правды. Хотя бы какой-то. Дверь закрылась. Давящая тишина снова заполнила комнату. Рука Адриана разжалась, и он отпустил ее пальцы. Он отвернулся и прошелся к окну. — Так что же произошло с Лукой? — спросил он, глядя на улицу. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. Маринетт обхватила себя руками, чувствуя, как ее бросает в жар от стыда. — Это не твое дело, Адриан. Это была часть моей жизни до... до всего этого. — Это стало моим делом, — он резко повернулся к ней. Его лицо было серьезным. — Если мы должны играть эту роль, мне нужно знать, с чем я имею дело. Ты только что порвала с ним? Вчера? И сразу же перескочила ко мне? Знаешь, как это выглядит со стороны? — Я знаю! — взорвалась она. — Я знаю, как это выглядит! Я выгляжу как девушка, которая не знает, чего хочет! Которая использует одного парня, чтобы забыть другого! Но это не так! Все гораздо сложнее! Она подошла к нему вплотную, ее глаза горели. — Ты хочешь правды? Правда в том, что я чувствую себя ужасно из-за Луки. Правда в том, что я не хочу причинять ему боль. И правда в том, что твой поцелуй... — она запнулась, ее голос сломался, — ...твой поцелуй был первым, что заставило меня забыть о чувстве вины хотя бы на несколько секунд. И это пугает меня еще больше. Она сказала это, и тут же пожалела. Это была слишком большая откровенность. Слишком уязвимая. Адриан смотрел на нее, и гнев в его глазах постепенно угас, сменившись сложной, нечитаемой смесью эмоций. Он молча поднял руку и провел большим пальцем по ее нижнему веку, смазывая непролитую слезу. — Значит, я отвлекающий маневр? — тихо спросил он. — Да, — прошептала она, не в силах солгать. — А разве ты не такой же? Разве твой отец не главный зритель в этом спектакле? Он не ответил. Вместо этого он снова обнял ее за талию, но на этот раз его прикосновение было не властным, а... нежным. Он притянул ее к себе, и их лбы соприкоснулись. — Тогда, возможно, — прошептал он, и его дыхание смешалось с ее дыханием, — нам стоит сделать этот маневр как можно более приятным для нас обоих. И он снова поцеловал ее. На этот раз в его поцелуе не было ни расчетливой практики, ни показной нежности. В нем была странная, горькая жалость, понимание и та темная, притягательная химия, что возникала между двумя людьми, оказавшимися в одной ловушке. Она ответила ему с той же отчаянной страстью, цепляясь за него как за единственную твердую почву в рушащемся мире. Они целовались у окна, за которым просыпался Париж, город, полный их секретов, и ни один из них не знал, где заканчивается спектакль и начинается нечто настоящее. Ее губы горели. Ее разум метался в паутине лжи, вины и этого нового, пьянящего, опасного ощущения, которое оставил на ней Адриан. Но когда его язык снова попытался углубить поцелуй, найти утешение в ее тепле, в ней что-то щелкнуло. Резкое, болезненное осознание реальности. Она резко разорвала поцелуй, отстраняясь так быстро, что у нее закружилась голова. Ее ладонь легла на его губы, мягко, но решительно преграждая путь. — Хватит, Агрест, — выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло, но твердо. Она чувствовала, как под ее пальцами пульсирует его кровь, как влажны его губы от ее слюны. — Ты пользуешься моим тяжелым положением. Он замер, его зеленые глаза, затуманенные мгновением назад, прояснились и сузились. Он не стал спорить. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде читалось понимание. Да, возможно, он и пользовался. Так же, как и она. — Мне надо позвонить, — объявила она, убирая руку и отступая на шаг, словно разрывая невидимые нити, что снова начали тянуться между ними. Она повернулась к нему спиной, чувствуя его взгляд на своей спине, и прошла к кровати. Она села на край, подобрав под себя ноги в мягких пижамных штанах, создав вокруг себя небольшой, защитный кокон. Ее пальцы, холодные и дрожащие, сжали телефон. Она пролистала контакты, и ее сердце упало, когда она нашла имя «Лука». Она набрала номер, поднеся аппарат к уху. Звонок был коротким, отрывистым, как удар сердца. Он взял трубку почти мгновенно, словно ждал этого звонка, сидя с телефоном в руке. — Мари? — его голос прозвучал с другой стороны — тихий, напряженный, полный непроизнесенных вопросов и надежды. Один только звук его голоса пронзил ее острее любого ножа. В нем была такая знакомая, такая безопасная теплота, которую она сама же и предала. Она закрыла глаза, сжимая их так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. — Привет, — ее собственный голос показался ей чужим, хриплым и слабым. — Ты... ты в порядке? — спросил он, и в его тоне слышалось неподдельное беспокойство. Не гнев, не обвинение — забота. Это было хуже всего. Рядом она чувствовала, как Адриан замер. Он не уходил. Он стоял, наблюдая, слушая. Его присутствие было физическим давлением, напоминанием о новой, сложной реальности, в которую она ввязалась. — Да, — солгала она, и слово застряло у нее в горле колючим комом. — Нет. Слушай, Лука... о нас... о вчерашнем... Она замолчала, не зная, как продолжать. Как сказать ему, что то, что для него, возможно, было началом чего-то настоящего, для нее стало фатальной ошибкой, усугубленной теперь этим публичным цирком? — Я видел новости, — тихо прервал он ее мучительное молчание. Его голос потерял часть своего тепла. В нем появилась ровная, холодная плоскость. — Это правда? То, что между тобой и Адрианом... это серьезно? Маринетт сглотнула. Она смотрела прямо перед собой, но не видела свою комнату. Она видела его лицо — его преданные, темные глаза, которые смотрели на нее с такой любовью всего... Боже, всего сутки назад. — Все сложно, — выдохнула она, выбирая самое трусливое и универсальное оправдание в мире. С другой стороны провода повисла тяжелая пауза. Она могла почти слышать, как в его голове складываются кусочки пазла: ее внезапный уход, ее странное поведение, а теперь эти фотографии. — Понятно, — произнес он наконец. И в этом одном слове было столько боли, столько горького принятия, что у нее перехватило дыхание. — Значит, когда ты ушла... ты пошла к нему. — Нет! — воскликнула она слишком поспешно, слишком эмоционально. — Нет, Лука, все было не так. Я... мы... это случилось вчера вечером. После того, как я ушла от тебя. Я была не в себе. Я напилась. И... это просто случилось. — Просто случилось, — повторил он без всякой интонации. Она представляла, как он сидит, сжимая свой телефон, его обычно спокойное лицо искажено гримасой боли. — С Адрианом Агрестом. «Просто случилось». Удобно. — Это не так! — слезы наконец подступили к ее глазам, горячие и предательские. — Ты должен понять... — Что я должен понять, Маринетт? — его голос внезапно сорвался, в нем впервые зазвучали гнев и горечь. — Что я был просто... разминкой? Запасным вариантом, пока твой принц из модного журнала не обратил на тебя внимание? — НЕТ! — она почти крикнула, вскакивая с кровати. Она отвернулась от Адриана, не в силах вынести его взгляд. — Ты для меня самый лучший друг! Ты знаешь это! То, что произошло между нами... это было настоящим. Просто... просто сейчас все запуталось. Она услышала его тяжелый, прерывистый вздох. — Да, — согласился он с ледяной спокойностью. — Запуталось. И, кажется, ты сделала свой выбор. Поздравляю с новыми отношениями. Надеюсь, он того стоит. — Лука, подожди... Но он уже положил трубку. В ушах у нее раздались лишь короткие гудки — безжалостные, финальные. Она медленно опустила руку с телефоном, и аппарат со стуком упал на одеяло. Она стояла, повернувшись к окну, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она чувствовала себя разорванной на части. Она ранила самого доброго и преданного человека в своей жизни. И ради чего? Ради лжи? Ради игры с самовлюбленным манекеном, который сейчас наблюдал за ее болью? Она почувствовала его приближение, прежде чем услышала. Он подошел сзади, но не прикасался к ней. Он просто стоял там, в сантиметрах от ее спины, его молчаливое присутствие было и утешением, и упреком. — Он положил трубку, — прошептала она, и ее голос сломался. — Я слышал, — тихо ответил Адриан. Она резко обернулась к нему, ее лицо было мокрым от слез, а глаза горели гневом и болью. — Доволен? — прошипела она. — Ты получил то, что хотел? Теперь у тебя есть твоя «убедительная» история. А у меня... у меня больше нет лучшего друга. Он смотрел на нее, и в его глазах не было ни злорадства, ни победы. Была лишь странная, отстраненная серьезность. — Я не хотел этого, — сказал он просто. — Я не хотел, чтобы ты страдала. — Но я страдаю! — выкрикнула она, ударяя кулаком ему в грудь. Удар был слабым, беспомощным. — И это частично твоя вина! Если бы не этот дурацкий поцелуй... если бы не эти фотографии... Она не закончила. Она просто стояла перед ним, плача, чувствуя, как все ее силы покидают ее. И тогда он сделал нечто неожиданное. Он не попытался ее обнять. Не попытался утешить словами. Он просто протянул руку и осторожно, почти с благоговением, стер большим пальцем слезу, скатившуюся по ее щеке. — Знаешь, — тихо произнес он, глядя на влажный след на своей коже, — иногда, чтобы построить что-то новое, нужно сначала сжечь мосты. Как бы больно это ни было. Он поднял на нее взгляд. — Твой мост сгорел, Маринетт. Теперь тебе некуда отступать. Остается только идти вперед. Со мной. Его слова не были утешительными. Они были жестокими и правдивыми. И в своей жестокости они принесли ей странное, горькое облегчение. Выбора больше не было. Путь назад был отрезан. Оставался только этот — опасный, неизведанный путь рядом с этим загадочным, непостижимым человеком. Она смотрела на него, на его серьезное лицо, на его зеленые глаза, в которых она снова видела не манекена, а живого, сложного человека, попавшего в свою собственную ловушку. И в глубине души, сквозь боль и вину, она почувствовала крошечную, едва заметную искру чего-то нового. Не любви. Не даже симпатии. Но понимания. Они были сообщниками. И в этом мире лжи и масок, возможно, это было единственное, на что можно было опереться.

***

Тишина в комнате была густой и звонкой после отзвучавших в трубке гудков. Слезы на глазах Маринетт подсохли, оставив после себя стянутость кожи и тяжесть, похожую на похмелье, но гораздо более горькую. Она стояла, глядя в пустоту, а потом, с глубоким, сдавленным вздохом, словно с ее плеч свалилась невидимая тяжесть, она просто... легла. Не на кровать, а на пол. На прохладный, гладкий ламинат, уставившись в белый потолок. Ее тело обмякло, раскинувшись в беспомощной позе. Руки раскинуты в стороны, ноги слегка разведены. Она чувствовала холод пола через тонкую ткань пижамы и свитера, и это физическое ощущение было почти приятным — оно было реальным, простым, в отличие от хаоса в ее голове. Адриан не двигался. Он наблюдал за ней, за этим странным, почти детским жестом капитуляции. Он видел, как ее грудь поднималась и опускалась в ровном, но все еще напряженном ритме. — Я расскажу, — тихо произнесла она, не глядя на него, ее голос был обращен к потолку. — Потому что мне хочется. Не потому, что ты заслуживаешь это знать. А потому, что груз слишком тяжел. Она закрыла глаза, собираясь с мыслями, проигрывая в голове вчерашний вечер, такой ясный и такой далекий. — Я пришла к нему... после пар. Сидела у него на диване. И сказала: «Боюсь, что я пользуюсь тобой». Призналась честно. — Горькая улыбка тронула ее губы. — Я действительно боялась. Я чувствовала себя ужасной из-за того, что бегу к нему каждый раз, когда мне плохо, зная, что он ко мне неравнодушен. А потом... — она открыла глаза и повернула голову, чтобы посмотреть на Адриана. Он стоял, прислонившись к прикроватной тумбочке, его руки были скрещены на груди, а лицо было невозмутимым, но внимательным. — ...а потом так вышло, что я правда воспользовалась. В самый неподходящий момент. В самый сложный день. Когда мне нужно было забыться, спрятаться... я использовала его тепло, его преданность. А потом просто сбежала. Потому что у меня есть дела поважнее. Она снова посмотрела на потолок, чувствуя, как жар стыда снова заливает ее лицо. — И теперь он думает, что все это время я просто играла с ним. Что то, что было между нами... это была ложь. А это было не так. Он был... он есть мой самый настоящий друг. И я разрушила это. Всё очень тяжело, друг. Она произнесла последнее слово с горькой иронией, подчеркивая абсурдность их ситуации. Она лежала на полу, изливая душу парню, которого почти не знала, в то время как тот, кого она знала годами, теперь, вероятно, ненавидел ее. Адриан молчал еще некоторое время, переваривая ее слова. Потом он медленно опустился на корточки рядом с ней, его движения были плавными и грациозными даже сейчас. Он не садился, а именно присел на пятки, оказавшись на одном уровне с ее лицом. — Ты не пользовалась им, — тихо, но отчетливо сказал он. — Ты доверяла ему. Искала у него поддержки. А то, что произошло между вами... это была ошибка двух людей. Не предательство одного. Его слова были на удивление проницательными и лишенными осуждения. Они не принесли утешения, но в них была доля правды, которую она отчаянно needed услышать. Маринетт снова посмотрела на него. С этого ракурса, снизу вверх, он казался другим. Выше, больше. Его черты, обычно такие идеальные и отполированные, сейчас были мягче, отягощены пониманием. — Думаешь, в университете меня все возненавидят? — спросила она, и в ее уставшем голосе прозвучала детская, почти наивная уязвимость. — За то, что я... как бы... променяла Луку на тебя? Все его любят. А тебя... тебя либо обожают, либо ненавидят за твое лицо и фамилию. А я... я просто Маринетт. И теперь я та девушка, которая разбила сердце милому Луке и прыгнула в постель к принцу. Уголки губ Адриана дрогнули. — Во-первых, — сказал он, — мы не прыгали в постель. Мы уснули в одежде, как два переутомленных подростка. А во-вторых... — он наклонился чуть ближе, и его зеленые глаза стали серьезными, — ...пусть ненавидят. Пусть сплетничают. Через неделю они найдут новую жертву. А те, кто действительно твои друзья... они останутся. Аля, например. Она уже здесь. Она принесла тебе круассаны и обещала оскальпировать меня. Это ли не доказательство настоящей дружбы? Он был прав. Снова прав. Его способность сохранять хладнокровие и находить практичный выход начинала действовать на нее успокаивающе. Она лежала, глядя на него, на этого красивого, загадочного парня, который волею судьбы (и пары глупых поцелуев) стал центром ее личной катастрофы. И вдруг ее охватило странное, почти иррациональное любопытство. — А у тебя есть такой друг? — тихо спросила она. — Тот, кому ты можешь рассказать все? С кем ты можешь лечь на пол и просто... говорить? Его взгляд на мгновение стал отстраненным, ускользающим. Он отвел глаза. — Был, — коротко ответил он. И в этом одном слове была целая история, которую он не был готов рассказывать. — Сейчас... сейчас есть Нино. Но с ним все по-другому. Он снова посмотрел на нее. — А теперь, — сказал он, и в его голосе снова появились нотки деловой решимости, — нам нужно решить, что мы будем делать дальше. Мы не можем весь день валяться на полу. — Почему нет? — с наигранной обидой спросила Маринетт. — Мне тут нравится. Перспектива интересная. Она увидела, как в его глазах вспыхивает искорка настоящей, непритворной улыбки. Она была быстрой, как вспышка фотоаппарата, но она была там. — Потому что, — он протянул к ней руку, ладонью вверх, — мне нужно вернуться домой, переодеться и придумать, как мы будем выглядеть на нашем первом «официальном» свидании. А тебе... тебе нужно принять душ, позвонить Але и, возможно, все-таки съесть тот круассан. Она смотрела на его протянутую руку. Это был жест не романтический, а партнерский. Рука союзника. После минутного колебания она подняла свою и позволила ему помочь ей подняться. Его пальцы крепко сжали ее, и он легко поднял ее на ноги. Они стояли друг напротив друга, так близко, что она снова чувствовала исходящее от него тепло. — Хорошо, Агрест, — вздохнула она, отпуская его руку. — Играем дальше. Но учти, если на этом «свидании» будет хоть капля пафоса, я сломаю каблук о твою ногу. — Обещаю, пафоса не будет, — он снова улыбнулся, на этот раз более открыто. — Только самая искренняя, наигранная нежность. Договорились? — Договорились, — кивнула Маринетт, и впервые с самого утра на ее лице появилась тень настоящей, хоть и усталой, улыбки. Они были в одной лодке. И, возможно, вместе они смогут не утонуть.