Часть 10. Утро после.

Первое, что ощутила Маринетт, — это свинцовую тяжесть в висках и противный привкус перегара во рту. Второе — легкое, едва уловимое прикосновение чего-то теплого у ее щеки. Она с неохотой, сквозь липкую паутину сна, открыла глаза. Белая подушка. Потолок ее комнаты. И... золотистые пряди волос, разбросанные рядом. Она медленно, с трудом повернула голову, и ее взгляд упал на спящее лицо Адриана. Он лежал на боку, повернувшись к ней, его дыхание было ровным и глубоким. Одной рукой он подложил под голову, а другая, та самая, что, видимо, и коснулась ее лица, лежала на подушке между ними. Глаза Маринетт расширились. Она замерла, не в силах дышать. Мозг, затуманенный вчерашним алкоголем, с трудом пытался сложить кусочки пазла. Она окинула взглядом их обоих. На ней была ее серая кофта и юбка, хоть и помятые. На нем — та самая черная футболка и джинсы. Оба в одежде. Оба, судя по состоянию, еще вчера были изрядно пьяны. — Мы оба в одежде... оба пьяные... — прошептала она сама себе, делая логический вывод. — Значит, мы не спали... Это осознание принесло не облегчение, а новую волну паники. Что, черт возьми, произошло? Как он оказался в ее кровати? Она резко села, и комната на мгновение поплыла перед глазами. Не обращая внимания на тошнотворное головокружение, она принялась трясти Адриана за плечо, ее пальцы впивались в мышечную ткань его руки через тонкую ткань футболки. — Проснись! — ее голос прозвучал хрипло и требовательно. — Боже, проснись же! Адриан поморщился, не открывая глаз, и попытался отмахнуться от нее, бормоча что-то неразборчивое. Но она не унималась. — Проснись! — повторила она, тряся его уже сильнее. С огромной тяжестью, словно веки его были сделаны из свинца, он наконец открыл глаза. Его зеленые зрачки, затуманенные сном и похмельем, с трудом сфокусировались. Он осмотрелся, увидел знакомую, но чужую комнату, увидел ее, сидящую на кровати с перекошенным от тревоги лицом, и его взгляд стал вопросительным. — У меня тоже куча вопросов, — поспешила сказать Маринетт, схватившись за раскалывающуюся голову. — Как так вышло, что мы тут в одной кровати?.. Боже, еще и голова раскалывается. Несмотря на весь хаос, она удивилась своей относительной спокойности. Шок, наверное. Пока не было никаких явных свидетельств того, что они перешли какую-то грань, кроме факта совместного пробуждения. Именно в этот момент ее телефон, лежавший на тумбочке, затрясся и завизжал, разрываясь от безудержного, непрекращающегося потока сообщений и уведомлений. Звук был пронзительным и раздражающим. — Что там? — Адриан хрипло усмехнулся, снова опуская голову на подушку и закрывая глаза. — Не думал, что ты такая популярная по утрам. Маринетт потянулась за телефоном, чувствуя щемящее предчувствие. Она разблокировала экран, и ее лицо побледнело. Сообщения сыпались отовсюду: от Али, от Нино, от незнакомых номеров. Но больше всего ее внимание привлекли уведомления из новостных пабликов и соцсетей. — Ой... — тихо выдохнула она, листая ленту. — Думаю, сейчас тебе будет не очень смешно. С осторожностью, словно поднося к нему бомбу, она повернула экран телефона к Адриану. Тот с той же медлительностью, нехотя, повернул голову. Его ленивый, сонный взгляд скользнул по экрану, и его выражение лица изменилось мгновенно. Сон как рукой сняло. Он резко подскочил на кровати, опершись на локоть, и вырвал телефон у нее из рук. — Что это? — его голос был резким, лишенным всяких следов сна. На экране были фотографии. Много фотографий. Разного качества. Вот они, в клубе, в гуще танцпола, их тела прижаты друг к другу, его руки на ее бедрах, ее лицо, запрокинутое в пьяном экстазе. Вот они в такси — смутный кадр через стекло, где они слились в том самом долгом, страстном поцелуе. А вот они уже здесь, у ее дома, прислонившиеся к стене, снова целующиеся, прежде чем, видимо, подняться наверх. Но самое ужасное были заголовки. Крупные, кричащие, от новостных пабликов, специализирующихся на светской хронике: «У сына самого известного дизайнера Парижа появилась девушка?» «Адриан Агрест наконец-то покорен! Но кем?» И самый ядовитый, от самого язвительного издания: «Простушка» покорила сердце наследника империи Агрест! Кто она? Маринетт возмущенно фыркнула, читая последнее слово. — «Простушка»? — ее голос дрогнул от обиды и гнева. — Они видели меня вообще? У них глаза есть? Но Адриан не слушал. Он листал ленту, его лицо становилось все более мрачным и бледным. Он читал комментарии, разбирающие ее внешность, ее (якобы) простенькую одежду, строящие догадки о ее происхождении. — Ничего себе... — прошептал он, откидываясь на спинку кровати и проводя рукой по лицу. — Это... это катастрофа. — Катастрофа? — Маринетт подняла бровь, ее собственная паника начала сменяться обидой. — Для кого? Для твоего безупречного имиджа? Прости, что я, простушка, осмелилась запачкать его своим присутствием. — Нет! — резко оборвал он ее, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на страх. — Не для имиджа, Маринетт. Ты не понимаешь. Мой отец... Он... он не переносит такого внимания. К моей личной жизни. Особенно... неподконтрольного. Он снова уставился на фотографию, где они целуются у подъезда. — Они знают, где ты живешь. Они выследили тебя. О Боже... — он сжал ее телефон так, что пальцы его побелели. — И что? — Маринетт скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовала. — Пусть знают. Мне скрывать нечего. Ну, кроме того, что мы оба были пьяны как сапожники и не помним, как все закончилось. Это просто недоразумение, Адриан! Мы объясним всем, что это была ошибка, и все забудется. — Нет, не забудется! — он посмотрел на нее, и в его зеленых глазах была неподдельная тревога. — Ты не знаешь, как это работает. Для них ты теперь — цель. Они будут копать. Будут искать любую грязь. Будут преследовать тебя, твоих друзей, твоих родителей... При слове «родители» у Маринетт похолодело внутри. Ее милые, ничего не подозревающие родители, с их пекарней... — Что же нам делать? — прошептала она, и ее бравада испарилась, сменившись страхом. — Я не знаю, — честно признался Адриан, снова проводя рукой по волосам. — Мне нужно... мне нужно поговорить с отцом. С моим PR-агентом. О Боже... — он снова посмотрел на нее, и его взгляд стал виноватым. — Маринетт, прости меня. Я втянул тебя в это. Я был пьян, я не думал... — Мы оба были пьяны, — сухо напомнила она ему. — И мы оба участвовали в этом... — она махнула рукой в сторону телефона, — ...в этом цирке. Так что хватит брать вину на себя. Они сидели в тяжелом молчании, гул в голове от похмелья теперь усугублялся гулким эхом надвигающегося скандала. Их утро, которое должно было быть неловким, но разрешимым недоразумением, превратилось в нечто гораздо более серьезное и опасное. И оба они понимали, что обратной дороги нет. Фотографии уже были в сети. И для всего мира они теперь были парой. Пусть даже и ненастоящей. Тяжелое молчание повисло в комнате, разряженное лишь назойливым жужжанием телефона, который Маринетт наконец перевела в беззвучный режим. Она наблюдала за Адрианом: он сидел на краю ее кровати, его плечи были напряжены, а взгляд уставленно блуждал по узорам на ее ковре. Он выглядел не просто растерянным; он выглядел так, будто на него свалилась настоящая катастрофа. И что-то внутри нее возмутилось. Да, ситуация была неприятной, неловкой, но не смертельной. — Вообще-то, я люблю внимание, — вдруг произнесла она, легкомысленно махнув рукой и пытаясь поймать его взгляд. Ей удалось натянуть на лицо слабую, но ободряющую улыбку. — А еще кофе. Будешь кофе? Она старалась перевести тему, сделать ситуацию бытовой, обыденной. Вид его потерянного, испуганного лица вызывал у нее странное желание его утешить, взять ситуацию под контроль. — Послушай, Адриан, — продолжила она, поворачиваясь к нему спиной и открывая дверцу своего шкафа, делая вид, что занята поиском одежды. — Лично мне всё равно на этот ажиотаж. Это утихнет через дня три, ну максимум месяц... Людям нужна новая жертва, вот они и найдут. Она порылась в груде вещей, отодвигая свитера и джинсы. Внутренний голос шептал ей о других, куда более опасных секретах, которые могли бы всплыть, начни папарацци копать в ее жизни по-настоящему. Мысль была пугающей, и она невольно проронила, почти про себя, но достаточно громко, чтобы он услышал: — Тем более если они начнут копать, там и не такое найдется... Она почувствовала, как его взгляд впился ей в спину. Воздух в комнате снова наэлектризовался. — О чем ты? — его голос прозвучал резко, почти подозрительно. Маринетт обернулась, все еще держа в руках какую-то кофту. Она понимала, что сказала лишнее, и теперь нужно было быстро выкручиваться, направляя его подозрения в безопасное русло. — Во-первых, отвернись, — сказала она, указывая на него пальцем. — Мне надо переодеться. Вчерашняя одежда вся пропахла дымом и алкоголем. А во-вторых... — она сделала паузу, глядя на него с наигранным упреком, — ...ты там со столькими девушками развлекался до меня, пока я утешала себя за барной стойкой, ты, я уверена, утешал каких-нибудь моделек в вип-зоне. Вот о чем я. У тебя, наверное, целое досье у папарацци на всех твоих спутниц. Я для них — просто очередная строчка. Она увидела, как его лицо исказилось от досады, но не из-за ее ревности, а из-за чего-то более глубокого. Он схватился за голову, его пальцы впились в золотистые волосы. — Отец убьет меня, — прошептал он, и в его голосе прозвучала не подростковая драма, а настоящая, леденящая страх. — Он ненавидит, когда я выхожу из образа. Когда я... когда я привлекаю такое внимание к себе с... с кем попало. Слова «с кем попало» повисли в воздухе, и Маринетт почувствовала, как ее собственный гнев закипает. Она резко повернулась к нему спиной, давая ему понять, что разговор окончен, и приступила к переодеванию. — Можешь не смотреть, принц, — бросила она через плечо. Она стала стягивать с себя вчерашний образ. Сначала она сняла обтягивающую серую кофту, чувствуя, как освобождается ее грудь и спина. Затем расстегнула и сбросила на пол короткую черную юбку. Осталась в одних лишь черных капроновых колготках и простом белом бюстгальтере. Кожа под тканью колготок дышала, и она с наслаждением ощутила прохладу воздуха. Она не стала торопиться, демонстративно медленно снимая колготки, свертывая их в аккуратный рулончик и откладывая в сторону для стирки. Наконец, она расстегнула и сняла бюстгальтер, на мгновение полностью обнажившись перед комнатой, прежде чем снова повернуться к шкафу. Она чувствовала его присутствие за спиной, ощущала его взгляд, который, как она знала, несмотря на ее просьбу, мог быть прикован к ней. Но сейчас ее это заботило меньше всего. Ей нужно было найти что-то домашнее, уютное, что помогло бы ей восстановить ощущение безопасности и контроля над своим личным пространством. Она порылась в шкафу и достала мягкие, поношенные пижамные штаны с рисунком и просторную футболку. Быстро натянув их на себя, она наконец почувствовала себя защищенной. Одетой в свою настоящую кожу. Теперь она могла снова столкнуться с проблемой лицом к лицу. Она повернулась к Адриану. Он сидел в той же позе, уставившись в пол. — Ну что, — сказала она, подходя к нему. — Твой отец, возможно, убьет тебя. Папарацци, возможно, будут преследовать меня. Но прямо сейчас, в этой комнате, единственная реальная проблема — это то, что у нас обоих болит голова, пахнет перегаром, и нам обоим нужен кофе. Так что, будешь кофе, Адриан? Да или нет? Она смотрела на него, скрестив руки на груди, ожидая ответа. Ее спокойствие была напускной, но она держалась за него изо всех сил, как за якорь в этом внезапно перевернувшемся мире. Адриан медленно поднял на нее взгляд. Ее спокойствие, ее практичный подход к катастрофе, в которую он их втянул, казалось, немного отрезвило его. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя остатки сна и паники. — Да... — выдохнул он наконец. — Кофе. Пожалуйста. Черный. Очень крепкий. — Правильный выбор, — кивнула Маринетт и направилась на крохотную кухню-нишу, примыкавшую к гостиной. Она включила кофемашину, и знакомый шум помола зерен наполнил комнату уютным, бытовым гудением. Пока машина шипела и булькала, готовя эспрессо, она стояла у столешницы, глядя в окно на просыпающийся Париж. Вчерашний вечер казался ей теперь сном, кошмарным и смутным. А это утро... это утро было странной, сюрреалистичной реальностью. — Знаешь, — сказал Адриан с дивана, прерывая ее размышления. — Ты поражаешь меня. — Чем именно? Тем, что у меня есть кофемашина? — поинтересовалась она, не оборачиваясь. — Нет. Тем, как ты держишь удар. Меня на первых полосах газет выставляют идиотом, который таскается по клубам с... — он запнулся. — С простушкой? — закончила за него Маринетт, наливая кипяток в две большие чашки. Она повернулась и протянула одну ему. — Держи. И не волнуйся, я не собираюсь на тебе жениться из-за одного пьяного поцелуя. Он взял чашку, его пальцы ненадолго коснулись ее пальцев. Прикосновение было теплым. — Это был не один поцелуй, — тихо сказал он, глядя на темную поверхность кофе. — Если верить фотографиям... их было несколько. И... они выглядели довольно... увлеченными. Маринетт почувствовала, как по ее щекам разливается легкий румянец. Она сделала глоток своего кофе, пытаясь скрыть смущение. — Ну, я же не виновата, что ты так хорошо целуешься, — выпалила она и тут же пожалела о своих словах. — То есть... в смысле... когда пьян. О Боже, просто забудь. Адриан наконец поднял на нее взгляд, и в его зеленых глазах мелькнула тень привычной насмешливости. — Не могу забыть. Это теперь в интернете навечно. Как и твои слова. — Он сделал глоток и поморщился. — Крепкий. — Ты же просил крепкий. Не нравится — вон дверь. Они сидели в напряженном молчании, потягивая кофе. Внезапно Адриан поставил чашку на стол с таким резким движением, что кофе расплескался. — Ладно, я не могу так просто сидеть здесь, — сказал он, вставая. — Мне нужно действовать. Мне нужно позвонить агенту. Убрать эти фотографии. Сделать заявление... — Какое заявление? — Маринетт подняла бровь. — «Мы оба были пьяны и не помним, как это случилось?» Звучит просто замечательно. Это только подольет масла в огонь. — Тогда что ты предлагаешь? — в его голосе снова зазвучало отчаяние. — Ждать, пока мой отец сам позвонит мне? Ты его не знаешь. Для него я... я как манекен. Идеальный, безупречный сын. А это... — он махнул рукой в сторону телефона, — ...это пятно на репутации. Пятно, которое он будет оттирать самыми жесткими методами. Маринетт смотрела на него, и вдруг ее сердце сжалось от странной жалости. Он был не просто напуганным богатым парнем; он был загнанным в угол. Загнанным в угол образом, созданным его отцом. — Слушай, — начала она осторожно. — А что, если... мы сыграем их игру? — Какую игру? — настороженно спросил он. — Игру в идеальную пару. Ненадолго. Адриан уставился на нее как на сумасшедшую. — Ты шутишь? — Вовсе нет. Слушай. Если мы будем отрицать, нас будут преследовать еще сильнее, выискивая разлад. А если мы... если мы будем вести себя так, как будто между нами и правда что-то есть... — она покраснела, но продолжила, — ...только на публике, конечно. Сходим на пару свиданий при всех. Улыбнемся камерам. Через пару недель, когда ажиотаж утихнет, мы «тихо расстанемся», сославшись на несовместимость графиков. У тебя — съемки, у меня — учеба. Цивилизованно. И все успокоятся. Она произнесла это, и сама удивилась собственной находчивости. Возможно, алкоголь еще не до конца выветрился. Адриан молчал, обдумывая ее слова. Он прошелся по комнате, его босые ноги бесшумно ступали по полу. — Это... на самом деле, не самая плохая идея, — медленно произнес он. — Это даст мне время уладить все с отцом. И... защитит тебя. Если ты будешь моей «официальной» девушкой, даже ненастоящей, папарацци будут вести себя сдержаннее. У них будут свои снимки, своя история. Им не нужно будет копать глубже. — Именно, — кивнула Маринетт, чувствуя, как нарастает странное волнение. Это была авантюра. Безумная, рискованная авантюра. Но разве ее жизнь не была одной большой авантюрой? — Хорошо, — неожиданно согласился Адриан, останавливаясь перед ней. — Давай сделаем это. Но есть одно условие. — Какое? — Мы должны быть убедительными. Никаких неловкостей на публике. Мы... мы должны играть эту роль по-настоящему. — Договорились, — Маринетт протянула ему руку для рукопожатия, как для заключения деловой сделки. Он посмотрел на ее руку, затем медленно поднял свой взгляд на ее лицо. В его глазах было что-то нечитаемое. — Я думаю, нам нужно начать практиковаться прямо сейчас, — тихо сказал он. — В чем? — не поняла она. В ответ он сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними до нуля. Его рука мягко коснулась ее щеки, заставляя ее вздрогнуть. — В убедительности, — прошептал он. И прежде чем она успела что-то сказать, он наклонился и прикоснулся к ее губам. Этот поцелуй был совсем другим. Не пьяным и неистовым, как в клубе. Он был медленным, осознанным, исследующим. Он был трезвым. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не спешил, словно пробуя на вкус ее кофе и ее испуг. Он вел себя так, как будто делал это впервые и хотел запомнить каждую деталь. Маринетт замерла, ее разум кричал от протеста, но ее тело откликалось. Ее веки сами собой закрылись, а пальцы разжали свою хватку на чашке, которую она все еще держала. Чашка с грохотом упала на пол, но ни один из них не отреагировал. Адриан другой рукой обнял ее за талию, притягивая ближе. Его язык коснулся ее губ, и на этот раз она сама приоткрыла рот, позволяя ему войти. Это было странно, страшно и на удивление приятно. Это был поцелуй-сделка, поцелуй-спектакль. Но ощущения были настоящими. Тепло его тела, запах его кожи, смешанный с ароматом кофе, мягкое движение его губ... все это было до осязаемости реальным. Когда он наконец отстранился, они оба тяжело дышали. Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря из замешательства, удивления и чего-то еще, что она боялась определить. — Довольно... убедительно? — прошептала она, ее голос дрожал. — Пока не знаю, — так же тихо ответил он, не отпуская ее. — Думаю, нужно еще немного практики. И в этот момент в дверь ее квартиры раздался громкий, настойчивый звонок. Они застыли, как вкопанные, глядя друг на друга в ужасе. — Кто это? — выдохнула Маринетт. — Не знаю, — его лицо снова стало напряженным. — Но если это папарацци... наше первое публичное испытание начинается прямо сейчас. Он отпустил ее, его взгляд стал собранным и решительным.